Операция «Пикник с врагом»

Этот месяц выдался для агента Уильяма Фоулера таким тяжелым, что даже его обычно безупречный галстук, туго затянутый утром, к вечеру ощущался как удавка на шее. Не столько от физической усталости, сколько от бесконечного, удушающего давления бумажной волокиты. Стопки отчетов, запросов и предписаний росли на его столе, как грибы после дождя, и все они крутились вокруг одной, невероятно раздражающей темы: транспортные средства без номерных знаков в Джаспере и его окрестностях. Казалось бы, ерунда. Штатская проблема для местных шерифов или дорожных патрулей. Но нет. Когда речь заходит о машинах, способных на такое, что законы физики плачут в углу, вопрос мгновенно переходит из разряда дорожных нарушений в категорию угроз национальной безопасности. И Фоулер, как связное звено между правительством США и… ну, внеземными механическими формами жизни, автоматически оказывался на линии огня. Он снова и снова перечитывал сводки, и каждая строчка заставляла его висок пульсировать тупой, нарастающей болью. Не просто отсутствующие номера. А целые спектакли на асфальте. Преследования на бешеных скоростях по пустынным шоссе, где преследуемая машина, обычно мощный грузовик или спортивный автомобиль, вдруг демонстрировала чудеса акробатики. Вот он, согласно рапорту ошеломленного патрульного, на полном ходу перелетает через внезапно возникшее на дороге заграждение из колючей проволоки и строительных блоков, будто это не металлическая махина в несколько тонн, а гоночный мотоцикл. А вот — резко сворачивает с трассы и буквально съезжает по почти вертикальному склону каньона, оставляя за собой шлейф пыли и парализованных от ужаса водителей-очевидцев. И всегда за ним — словно стая хищных псов — темно-фиолетовые машины поменьше, стремительные и безжалостные. И самое главное — Обычные земные машины, рвущие моторы и шины в таких трюках, пахли бы гарью, раскаленным металлом, горящей резиной. А в отчетах — ни слова. Фоулер мысленно цеплялся за эту деталь, как за соломинку. Только визг тормозов, лязг металла и грохот. Никакого характерного, резкого запаха электрической дуги, который сопровождал бы трансформацию. Это было важно. Но для кого? Сам Фоулер не понимал почему вообще подумал про это. Абсурдность ситуации заключалась в том, что лично Уильям Фоулер не гонял на Камаро по пустыне, не прыгал через заборы и не приказывал роботам-инопланетянам устраивать на дорогах голливудские погони. Его работа была иной: сложные переговоры, координация, попытки натянуть тонкую дипломатическую вуаль на грубую реальность сосуществования с автоботами. Он был буфером, связным, а по мнению военных из соседнего кабинета — еще и козлом отпущения. Именно их голоса, холодные и не терпящие возражений, звучали у него в голове, складываясь в убийственную логику. «Кто официально отвечает за контакт с внеземными механическими организмами на территории США? Фоулер. Кто ведет с ними переговоры, обеспечивает им условное прикрытие? Фоулер. На чьем столе лежат отчеты о беспорядках, устроенных гигантскими роботами, маскирующимися под технику? На столе Фоулера. Следовательно, кто несет ответственность за то, что эти самые роботы устраивают цирк на дорогах общего пользования, пугают граждан и создают предпосылки для международного скандала? Все тот же Фоулер». Им было абсолютно все равно, автобот ли в панике удирал от десептиконов, или десептикон гонялся за очередной добычей. Для генералов с их лаконичным, черно-белым мышлением это был просто «трансформер». А раз трансформер — значит, проблема Фоулера. Значит, он плохо контролирует ситуацию. Значит, он не справляется. Каждый новый рапорт о «беспилотном грузовике, протаранившем радиомачту в процессе уклонения от столкновения с тремя неопознанными седанами» был для них не свидетельством продолжающейся тихой войны у них под носом, а еще одним гвоздем в крышку карьерного гроба агента. От этой мысли, от ее непоколебимой, тупой несправедливости, у Фоулера раскалывалась голова. Он зажмурился, пытаясь отогнать накатившую волну тошноты и гнева. В ушах стоял несуществующий шум — визг тормозов из отчетов, скрежет металла и ровный, безэмоциональный голос полковника, требовавшего «принять меры». А в носу уже долго не было того самого дурманящего голову неповторимого запаха чистого воздуха, именно того, который вдыхаешь, когда гуляншь по улице, а не того, который залетает через окно, воздух казалось бы один и тот же, а ощущается совершенно по разному. Только пыль документов и горький привкус кофе, который уже не спасал. Месяц только начался, а конца этому кошмару видно не было.Но бумажный кошмар, давивший на виски, был лишь одной стороной медали. Другой, куда более темной и личной, было воспоминание, которое накатывало в самые тихие, самые раздраженные минуты. Оно приходило не как цельный сюжет, а обрывками — звуками, ощущениями, вспышками боли. Примерно неделю назад Уильям Фоулер перестал быть агентом за столом. Он стал трофеем. Он летел на вертолете, говорил в рацию, и сигнал был перехвачен. Не грубым глушением, а хищным, точным вмешательством. Позже, уже вися на холодных цепях где-то в давящем полумраке Немезиды, он понял, что это работа Саундвейва. А исполнителем стал его питомец — Лазербик, маленькая, юркая и невероятно сильная тварь, вцепившаяся в шасси и превратившая полет в падение, а потом и в плен. Цель была проста, как выстрел: выведать координаты базы автоботов. Любой ценой. Цену назначал Старскрим. Картина в памяти была выжжена кислотой стыда и ярости. Он, Фоулер, висел, беспомощный, как тряпичная кукла, его запястья онемели под грубым металлом оков. Вокруг царила почти абсолютная темнота, нарушаемая лишь зловещим свечением от алой оптики Старскрима, отбрасывающим чудовищные тени. И он — серый, острый, как обломок скалы, с крыльями за спиной, которые казались скелетом гигантской хищной птицы. Старскрим. Его голос был опасным, шипящим шепотом, в котором булькала неподдельная, сладострастная злоба. Он задавал вопросы, наклоняя свою угловатую голову, и в его оптических датчиках мерцало холодное любопытство. И Фоулер, сквозь ком страха в горле, отвечал не мольбами, а колкостями. Где он брал силы — не знал. Может, срабатывал инстинкт загнанного зверя. Может, просто ненависть к этому высокомерному инопланетному ублюдку была сильнее страха. Он не показывал и тени испуга в голосе, лишь сарказм и ледяное презрение. И это сводило Старскрима с ума. Его шепот переходил в пронзительную, истеричную скрежещущую тираду. Он метался в полутьме, его движения становились резкими, угрожающими. А потом были пытки. Не кулак, не лезвие — Старскрим был слишком «изобретателен» для такого примитива. Странное устройство, холодное и жужжащее, причиняло боль невероятную, изощренную. Это не был простой удар током, это было ощущение, будто каждую нервную клетку в теле медленно вытягивают наружу и прожигают раскаленной иглой. Боль была сокрушительной, унизительной, заставляющей тело выгибаться в немом крике. Но не смертельной. Никогда — смертельной. Только до края, до того момента, когда сознание готово было треснуть, как тонкий лед. Автоботы его нашли. Вытащили. Самолично освободили из цепей. Но некоторые вещи не забываются. Они остаются внутри, составляя, как и прочие психологические травмы всю личность. И теперь, сидя за своим столом и уставившись в очередной рапорт о «фиолетовых седанах, преследующих грузовик у шахты №3», Фоулер не мог не соединить точки. Его ненависть не была размыта. Она не распространялась на автоботов, с которыми он, скрипя зубами, но честно работал, которым передавал эти самые рапорты со словами: «Парни, надо тише. Нам всем будет спокойнее». Он прекрасно понимал — хаос на дорогах, эти безумные погони и прыжки, это не автоботы ищут приключений. На них охотятся. Это десептиконы. А за большинством операций, которые осуществляли вехиконы стоял один острый, истеричный, самовлюбленный профиль. Старскрим. Ирония висела в воздухе его кабинета, густая и горькая, как сигарный дым. Все эти горы бумаг, гнев генералов, раскалывающаяся голова — все это, по сути, было продолжением той пытки. Не тем устройством, а более изощренным, земным. Бюрократическим. А виновник один и тот же. В периоды особого раздражения, когда буквы в документах начинали плясать перед глазами, Фоулер позволял себе короткие, ядовитые фантазии. Он не просто представлял, как стреляет в Старскрима. Нет. Он смачно, детально представлял, как заряжает особые, разработанные в самых секретных лабораториях боеприпасы, как целится не в корпус, а в ту самую щель, откуда доносился этот противный, шипящий шепот. Как нажимает на спуск. И как это самодовольное, высокомерное выражение на угловатой металлической физиономии сменяется сначала недоумением, потом шоком, а затем и чистейшим, животным страхом. Чтобы жертвой, беспомощной и униженной, стал уже не Фоулер, а он. Уильям Фоулер отгонял эти картинки, встряхивал головой. Но осадок оставался. Каждый новый день этого проклятого месяца, каждая новая бумага, каждое требование «принять меры» были немым укором и напоминанием. Напоминанием о цепях, о темноте, о боли и о том, что где-то там, в небесах или в тенях, летает серая бестия, которая, сам того не зная, заставляет агента Уильяма Фоулера заполнять тонны никчемных отчетов. И Фоулер, садясь за работу, не мог не вспомнить его. Не мог не проклясть его снова. Про себя. Сквозь стиснутые зубы. Но несмотря на все это, сегодня, под самый конец изматывающего дня, в душе агента Фоулера неожиданно затеплился слабый, но упрямый огонек хорошего настроения. Причина была проста, почти примитивна в своей человечности, и оттого невероятно ценна. Последняя подпись поставлена, последний рапорт уложен в папку с громким, окончательным стуком. Бумажный монстр, пусть и ненадолго, был усмирен. А впереди — как награда за стойкость — вырисовывались целых два выходных дня. Два дня, когда можно будет забыть о номерах, погонях, генералах и шипящих голосах из прошлого. Сейчас был лишь этот вечер, его личный, тихий и никому не принадлежащий.С облегченным вздохом, больше похожим на стон, Фоулер отшвырнул от себя ручку, будто это было орудие пытки. Он крепко уперся ладонями в край стола, почувствовав под пальцами прохладу лакированного дерева, и с силой оттолкнулся. Стул на колесиках плавно, почти бесшумно поехал назад, освобождая пространство для долгожданной свободы движений. Фоулер потянулся, закинув руки за голову и выгнув спину дугой. Раздался легкий, удовлетворительный щелчок в позвоночнике, и напряженные мышцы плеч и поясницы на мгновение дрогнули, а потом сдались, отпуская зажатость целого дня. Он задержался в этой позе, наслаждаясь простым физическим ощущением расслабления, которого был лишен последние нескончаемые недели. Мысли, наконец, отплыли от протоколов и рапортов, медленно и лениво перетекая в более приятное русло. Чем заняться сегодня? Варианты прокручивались в голове вяло, без настоящего энтузиазма. Посмотреть что-нибудь по телевизору? Звучало скучно. Сходить куда-то? Тело, измученное стрессом, а не физической нагрузкой, просило только покоя. И ответ пришел сам собой, ясный и неоспоримый. Сон. Просто сон. Без тревожных сновидений о погонях, без звонков среди ночи, без необходимости вскакивать по тревоге. Долгий, глубокий, беспробудный сон в своей собственной, безопасной постели. Это была не усталость отчаяния, а усталость завершенного дела, дававшая право на настоящий отдых. Уголки его губ дрогнули в слабой, но искренней усмешке. Он поднялся со стула, потягиваясь еще раз, уже менее интенсивно, и потушил настольную лампу, погружая кабинет в мягкие сумерки. «Ну что ж, — подумал он про себя, и в этой мысли звучал почти победный, саркастический оттенок, — хоть один вечер точно принадлежит только мне. И никакой, даже самый противный, шипящий инопланетный выскочка мне его сегодня не испортит». Эта мысль была маленьким, личным триумфом. Дверь кабинета закрылась за ним с тихим, но твердым щелчком, отсекая на пару дней весь этот безумный мир. Впереди его ждала тишина, темнота и забытье — самые простые и самые необходимые вещи на свете.