Метель или идеальный кадр

      Скрипит дверь, за окном воет ветер. Чонгук растапливает печку, достаёт из рюкзака шоколад и делится.       — Ну, раз уж мы тут надолго… Не сыграем в «Правду или Действие»?       Тэхён протягивает руку, принимая шоколад, равнодушно смотрит и откидывает его в сторону.       — Мы тут застряли. Не до игр сейчас. — сурово смотрит, не понимая прикалывается ли его собеседник.       Чонгук хмыкает, будто соглашаясь.       — Понимаю. Но ты посмотри… — кивает в сторону окна, где кроме темноты и мельтешащего снега ничего не видно. — Ветер не утихнет до утра, связь ловит только на крыше, а туда сейчас, только если хочешь скопытиться раньше времени. Мы можем молча смотреть в стену восемь часов… — он достаёт из рюкзака зажигалку и несколько предметов, выкладывая их на стол. — …А можем убить время так… с улыбкой. Ты же фотограф? Должен ценить необычные моменты. — предлагает он, но реакции так и не поступило. Он привстает, чтобы подойти ближе. — Давай хотя бы один раунд — если не понравится, бросим. — он пристально смотрит на Кима, но без давления, скорее с вызовом, будто предлагает не игру, а эксперимент. — Итак… Правда или действие, Тэхён?       Тэхён же чуть нахмурился, смотря на бушующую стихию за окном. Вряд ли сейчас можно сделать. Переводит взгляд на Чонгука.       За что ему нужно было застрять вместе с ним? Хотел же просто прогуляться. Новые фотографии нужны… были. Как их угораздило попасть в такую ситуацию.       Ким Тэхён, фотограф, приехавший в горы за идеальным снимком и нашедший вместо этого неприятности на одно место.       Чон Чонгук, проводник, для которого горы — не просто «красота», а дом, полный суровых ритмов и спокойствия.       И они вместе застряли в хижине на склоне горы в непроглядную метель.       Ким тяжело вздыхает. Видимо Чонгук от него не отстанет.       — Правда. — без энтузиазма бросает он.       Чонгук кладёт на стол фонарик, который тут же освещает всё вокруг мягким тусклым светом, в том числе и его лицо. Уголки губ приподнимаются.       — Отлично. Значит, правда. Мой вопрос… — он делает театральную паузу, вопрос у него уже давно придуман. Гул ветра за окном звучит угрожающе. — Что на последней фотографии в твоей камере? И когда планируешь показывать её миру?       Он откидывается на спинку скрипучего стула, но взгляд остаётся внимательным, не столько любопытствующим, а скорее понимающим. Как будто вопрос не о снимке, а о чём-то большем.       Тэхён чуть расслабляется и откидывает назад. Включает камеру и смотрит последнюю фотографию. Он точно знает какая она, но…       — Вид с гор на заходящее солнце. — проговаривает, но так и не показывает. — А чтобы показать всему миру, тебе я не покажу, — дополняет и слегка прищуривается косясь на Чонгука. — нужно сначала отсюда выбраться. — фырчит он, думая, что Чон немножко туповат, раз задаёт такие нелепые вопросы, ответы на которые понятны всем.       Чонгук мягко улыбается, кивая на фразу про «выбраться», но взгляд его становится чуть острее. Он замечает лёгкое напряжение в пальцах Тэхёна, когда тот держит камеру. — Солнечные лучи на вершинах… — задумывается на мгновение. —Хороший сюжет. Хотя знаешь, я семь лет в горах работаю. Самые честные фотографии получаются не на закате, а перед бурей. Тогда свет резкий, и тени будто режут склоны.       Он чуть толкает рацию, через которую около получаса назад передавал об обстановке и что они нашли убежище.       — Но ладно, твой ход. — так и не дождавшись хоть какой нибудь реакции закрывает тему. — Спрашивай меня или, может, хочешь взглянуть на мой «непригодный для побега» артефакт? —       Чонгук протягивает камень.       Внимание Тэхёна и правда несколько раз оказывалось на странном камне в руках Чона, но… почти сразу разочарованно уводит взгляд в сторону.       — Может это оберег для тебя или, честно скажу, просто камень. — предполагает он, почти не думая.       А что, камень как камень, может даже с вкраплениями каких нибудь кристаллов. Ему до этой безделушки нет никакого дела.       Чонгук усмехается.       — Ох, в самое сердце. Да, просто камень. С вкраплениями кварца. — Он кладёт его обратно в рюкзак, но не обиженно, а скорее с ироничной покорностью. — И да, просто оберег. Продолжаем? — он смотрит прямо, но искра выдаёт весь вызов. — Твой ход. Правда или действие?       Тэхён наблюдает за странными действиями Чонгука. И правда думает что он туповат, еще и с камнем таскается.       — Эм… — он переводит взгляд обратно на Чона. — а не ты ли должен выбирать для меня, а не я для себя.       Чонгук медленно моргает, потом громко искренне смеётся, почти с облегчением.       — Чёрт, действительно. Перепутал от скуки. Ладно, тогда действие. Давай что-нибудь… не разрушающее хижину. — он разводит руками и поднимается, подходя к запотевшему окну. — Тогда сделаем так: закрой глаза и опиши звуки, которые слышишь сейчас. Можешь врать, если ничего не услышишь, но врать надо красиво. — Чонгук поворачивается, прислоняется спиной к стене и смотрит, ухмыляясь, на Тэхёна, ожидая.       Ким вздыхает. Какие-то детские у него действия. Но всё же покорно слушается. Задание есть задание, хотя и не видит в этом смысла смысла.       — Хорошо, если ты так хочешь. — закрывает глаза. Сразу же вся эта комната и стихия за окном ощущается иначе. Как будто Тэхёна уже в той стихии. Он слышит как снег бьется о поверхность, слышит как ветер задувает во все доступные щели. Кажется, что вот вот и этот домик не выдержит перед мощью стихии и рухнет вниз по склону. Эта стихия забирает всё и от этого страшно. Конечно Тэхён не будет об этом говорить Чону. — Ну… я слышу ветер. — сухо резюмирует он.       Когда Ким открывает глаза, Чонгук качает головой, не в упрёк, а скорее с лёгким сожалением.       — Ветер — это очевидно. — он задумчиво всматривается в метель. — Я слышу, как потрескивают балки над нами. Старая лиственница, ей лет сто. Она не рухнет, просто ноет, как кости у старика на погоду. — он отходит от стены, садится напротив, и его тон становится чуть мягче. — И ещё… слышишь этот низкий протяжный гул? Это снежный пласт готовиться съехать по скале почти в километре отсюда. Природа создаёт свой мир, а мы сидим тут и играем в детские игры. Забавно, да?       Тэхён слушает рассказ Чонгука и медленно в его душе закрадывается страх. С каждым словом стихия ощущается всё больше и опаснее. Будто выхода из этой снежной темницы и быть не может. Они никогда не выберутся.       — Ладно. — замечает Чон, откидываясь назад. — Моя очередь. Спрашивай — правда или действие? Может что-то, что ты действительно хочешь знать. — предлагает он. Тэхён неосознанно сжимает камеру, но как только это замечает, сразу откладывает её в сторону, стараясь успокоиться свою разбушевавшейся воображение. — Хорошо, давай правду. — он чуть задумывается. — Чего ты боишься в горах как проводник? — отводит взгляд в сторону, стараясь выкину.       Чон замолкает. Его ироничная маска на миг спадает, он смотрит на свои потрёпанные руки в мелких шрамах.       — Не потеряться. Не сорваться. Не замёрзнуть. Это всё… ожидаемо. — он поднимает взгляд, и в его глазах появляется нечто тяжёлое и настоящее. — Я боюсь тишины. Не той, когда ветер стих и всё замерло. А той, которая наступает после обвала. Когда ты знаешь, что только что был звук: грохот, крик, скрежет — а теперь ничего. Абсолютная тишина. — он резко встряхивает головой, как бы отгоняя образ, и на лице снова появляется слабая усмешка. — Вот. Не самый весёлый ответ… —       Тэхён слушает и не переживает. Кажется стихия и правда непоколебима для таких маленьких существ как люди. Но всё же они здесь, в хижине посреди хауса снаружи, она до них никак не доберётся.       Чонгук тянется к рюкзаку, достаёт термос, наливает в крышку что-то тёмное и пахнущее пряностями.       — Чай с имбирём. Согревает лучше иллюзий. — и протягивает Киму.       Тот сразу же наклоняется, принимает её, откидываясь обратно с странным тяжёлым осадком внутри. — Спасибо, что поделились, было откровенно. — он уже пожалел, что задал этот вопрос. Чонгук кивает, замечая сожаление в голосе Тэхёна. Он отставляет термос, и его тон становится чуть легче, но без прежней иронии.       — Ладно, тогда правда для тебя. Но вопрос будет… — он не договаривает. Смотрит на камеру, потом обратно на Кима. — Что не так на той фотографии с закатом? Чего-то не хватает того? Или кого…       Вопрос звучит не как допрос, а как попытка понять. Чонгук откидывается, давая время.       Тэхён забирает протянутый чай и замолкает на какое-то время. Подтягивает колени и смотрит в окно, неотрывно.       — Кажется, этой бури и не хватает. — он грустно хмыкает. — Всё всегда красиво, идеально. Хочется иногда чего-то живого, хауса, самой жизни. — он переводит взгляд на Чона. — Но увы, я для этого посредственный фотограф.       Атмосфера вдруг уходит в холодную сторону. Тэхён впервые кому-то говорит, что на самом деле чувствует. Или просто раньше об этом не задумывался. Он бы даже близким людям не сказал. А тут чужой. Будто не обязывает, но на душе теперь скребут кошки. До этого он бежал от этого чувства, а сейчас — всё как будто стало правдой. Стало приговором.       Тэхён отпивает чай, пытаясь смыть эти эмоции, но теперь они въелись в него, как спиртовой маркер.       Чонгук слушает молча, не перебивая. Его взгляд больше не ироничный. Он стал тёплым и очень внимательным.       — Посредственный фотограф не сказал бы так. Посредственный искал бы идеальный кадр. А ты… ты как минимум сейчас, здесь, ищешь правду. — он медленно выдыхает, его дыхание смешивается с паром от чая. — Знаешь, самый живой снимок в моей жизни сделал мой друг. Тогда он был в экспедиции в Антарктиде. Это была трещина в леднике. Тёмная, некрасивая, почти зловещая. Но внутри неё светился лёд древнее наших цивилизаций. И я стоял и думал: «Вот она — жизнь. Не на вершине, а в разломе». — он ненадолго замолкает, но всё же продолжает. — Может, нам не нужно выбираться из бури, Тэхён. Может, нужно её пережить. Остановиться, передохнуть. Пока стихия делает свои дела.       Тэхёна не отпускает, но теперь эмоции чуть погасли. Он всё так же смотрит на Чона, с какой-то тяжестью во взгляде. И как его угораздило всё рассказать ему.       Чонгук чуть наклоняется вперёд, но не нарушает личное пространство.       — Хочешь продолжить или просто помолчим?       — Давай немного помолчим, сложный был день. — тут же замолкает, думая о чем-то своем.       Чонгук коротко кивает. Не говорит ни слова, но его молчание не неловкое, а спокойное.       Он берет фонарик, направляет луч на потолок, где танцуют тени. Потом осторожно достаёт из рюкзака маленький потертый блокнот. Раскрывает его на случайной странице, где рядом с геологическими заметками нарисован углём портрет усталой женщины.       Чон не показывает рисунок специально, просто Тэхён уже смотрит. Мельком замечает блокнот и что в нём есть, но спрашивать об этом страшно, вдруг он затронет что-то личное. Тэхён не хочет лезть в чужое пространство, не хочет лезть в чужое прошло, а сейчас и настоящее, но почему-то чувствует себя намного спокойнее.       Чонгук просто кладёт блокнот на стол. Затем он снова откидывается на спинку стула, закрывает глаза, но не спит — его дыхание ровное, почти медитативное.       Ветер за окном теперь звучит не как угроза, а как фон, даже успокаивая.       Тэхён переводит взгляд на Чона, на его спокойное выражение лица, на его красивые черты лица, черные взлохмаченные волосы и чуть улыбается, но улыбка сразу же пропадает, хорошо, что его никто не видит.       Чонгук, не открывая глаз, медленно поворачивает голову к окну, будто следя за узором снега на стекле.       — Знаешь… — тихо, почти шёпотом, как будто говоря сам с собой, но намеренно допуская, что Ким услышит. — в таких буранах есть свой ритм. Если прислушаться — не к вою, а к паузам между порывами… они похожи на дыхание. — он открывает глаза, смотрит прямо на Тэхёна. — Вот сейчас, например, затишье на семь секунд. Потом снова налетит. Хочешь попробовать угадать следующий порыв?       Он предлагает это как игру без правил. Просто способ остаться в моменте, не углубляясь в прошлое и не требуя откровений. Его тон лёгкий, почти экспериментаторский. Тэхён чуть ёрзает на стуле, усаживаясь поудобнее, чтобы было видно окно, и отпивает чай.       — Как считать приближение грозы по вспышке молнии? — он посмеивается, но всё же принимает предложение. — Хм, секунд десять. — предполагает он.       Они дожидаются затишья и отсчитывают время и правда, через десять секунд ветер налетел с новой силой.       Чонгук искренне улыбается, почти по-детски радостно, когда предсказание сбывается.       — Неплохо. Ты чувствуешь ритм. — он прислушивается ещё к нескольким циклам, кивая в такт. — Теперь мой ход… Думаю, через восемь.       Они молча считают. И снова — удар ветра точно в предсказанный момент. Чонгук усмехается коротко, глухо.       — Знаешь, в экспедициях мы иногда так теряли счёт времени. Целые дни. А потом находили в карманах записки от себя самих, которые забывали, что писали. — он смотрит на блокнот, потом на Кима. — Тот рисунок… это хозяйка хижины в долине, где мы базировались лет пять назад. Она пускала нас греться, кормила сушёными ягодами. Ни слова по-русски не знала, но всегда показывала рукой на горы и говорила: «Там дом». Я так и не понял, что имела в виду… — он внезапно умолкает, будто поймал себя на том, что говорит слишком много. — Ладно. Буря, кажется, слабеет. Сквозь облака уже проглядывает… ну, не свет, но хотя бы не сплошная тьма.       Чонгук замечает, как взгляд Кима задерживается на нём чуть дольше обычного. Он не отводит глаз, но его выражение становится мягче, более… внимательным.       — Знаешь, в таких моментах я всегда думаю — странно, что люди в городах ищут особые места для близости. А тут просто хижина, буря, и два человека. — он медленно проводит рукой по дереву стола, как бы ощущая его текстуру. Чон смотрит прямо в глаза. — Можно я задам тебе вопрос? Не для игры. Просто… интерес.       Тэхён тут же отводит взгляд, в темноте не заметно как его щеки горели огнём. Когда он успел всё заметить? Тут же в груди зашевелилось странное чувство, от которого он тут же отмахнулся.       — Спроси. — прозвучало громко в тишине комнаты и стоило больших усилий, чтобы голос оставался ровным.       Чонгук не торопится. Он даёт паузе растянуться, слыша лёгкую дрожь в голосе Кима. Наклоняется чуть ближе и говорит так тихо, что слова почти тонут в завывании ветра.       — Если бы завтра буря закончилась и мы разошлись в разные стороны… что бы ты хотел, чтобы я запомнил о тебе? — он замолкает, давая вопросу повисеть в воздухе. Его взгляд тёплый, открытый, без намёка на иронию, только искреннее любопытство к человеку напротив.       Тэхён чуть сам не сгорел в этом ожидании. Когда всё стало приобретать такие обороты. Ему нужно успокоиться. Еще и этот вопрос. Тэхён вправду задумывается, но очень скоро отвечает.       — Ничего. — снова бежит, не хочет выбирать, не хочет участвовать. — Выбирай это сам.       Чонгук не настаивает и не выглядит разочарованным. Он лишь медленно кивает, принимая этот ответ как границу.       — Хорошо. Тогда я запомню, как ты отказываешься выбирать. Как будто боишься оставить след даже в памяти случайного попутчика. — он отодвигается чуть назад, давая Тэхёну пространство, но его голос остаётся тёплым. — Знаешь, иногда самые яркие следы оставляют не те, кто кричит, а те, кто молчит так, что за этим молчанием слышится целая вселенная.       Он смотрит в окно, где снег уже реже, и сквозь разрывы в тучах проглядывает бледный лунный свет.       — Буря заканчивается. К утру можно будет идти. — поворачивается к Киму, и в его взгляде нежность. — Спасибо, что составил компанию в этой игре. Даже если она была… немного странной.       Они расстелили свои спальники ближе к печи в странной тишине, но всё ещё не спиться.       — Спасибо тебе тоже… за игру. — вдруг говорит Тэхён в лёгком смятении. Как будто точка не стоит. — Я отправлю тебе фотографии…       Чонгук не поворачивается сразу, давая им раствориться в тишине. Они ему не особо нужны, каждый день эти пейзажи видит. Потом отвечает так же мягко, почти шёпотом:       — Я буду ждать. — он поворачивается на бок, лицо освещено тлеющими углями в печи. — И… спасибо, что сказал. Это значит больше, чем кажется. — Он протягивает руку в пространство между ними, не чтобы коснуться, а как жест доверия. — Можешь взять мой блокнот, если захочешь. Посмотреть рисунки, пока не уснёшь.       Тэхён смотрит в пустоту темноты. Выжидая, рассуждая. Но потом всё же осторожно тянется к чужой руке.       — Здесь так тепло, даже не страшно.       Чонгук не отдергивает руку. Его пальцы мягко смыкаются вокруг ладони Тэхёна Его прикосновение тёплое, шершавое, но нежное в этой темноте. Он поворачивается на бок, чтобы встретить взгляд Тэхёна в полумраке. Расстояние между ними сокращается.       Тэхёна борется сам с собой. Не хочет чтобы эта ночь заканчивалась, но ему страшно, что она и не собирается заканчиваться. Эта интимность между ними отдаётся внутри как маленькие разряды, от которых тело то напрягается, но расслабляется и его укачивает на этих волнах.       — Я не хочу, чтобы ты запомнил меня молчаливым. — бросает он, замечая опасную нехватку расстояния между ними, но не спешит отдаляться.       Чонгук медленно проводит большим пальцем по внутренней стороне запястья, едва касаясь, почти невесомо. Замирает на мгновение, потом его губы касаются лба Тэхёна       — Тогда не молчи. Всё, что захочешь. — его рука скользит от запястья к локтю, ладонь обнимает изгиб руки Тэхёна, твёрдо, но без спешки, как будто изучает рельеф новой земли. — Я боюсь спугнуть это. Но боюсь ещё больше не прикоснуться.       Он наклоняется ближе, его дыхание смешивается с дыханием Тэхёна. Губы почти касаются уголка рта, но Чонгук останавливается в сантиметре, давая последний шанс отстраниться. — Скажи «стой» — и я отступлю. Скажи «прошу» — и я покажу тебе…       Кажется, Тэхён не может думать не о чем, как о прикосновениях другого.       Страх бури давно исчез, завывания уже не пугают, его несостоятельность испарилась — всё это осталось где-то позади. Сейчас хочется лишь одного. И кажется Тэхён готов перейти эту черту.       — Покажи… — его глаза чуть сверкнули в темноте, смотрящие прямо на Чонгука.       Чон вздыхает с облегчением, с благодарностью, с внезапной уязвимостью. Он целует Тэхёна, и этот поцелуй не тороплив, но глубок. Тот отвечает на поцелуй сам, осторожно, непривычно. А тепло от чужого тела обволакивает его.       Руки Чонгука движутся уверенно, но без резкости: он отодвигает ткань куртки, обнажая шею, и его губы опускаются на ключицу. Первый несдержанный стон. Горячее дыхание. Становится тепло, влажно, с лёгким давлением зубов, за которым следует успокаивающее движение языка.       — Ты дрожишь… Это от холода или от меня? — Чонгук не ждёт ответа, просто снимает свой свитер и мягко притягивает Тэхёна. Его пальцы расстёгивают пуговицы на чужой рубашке, ладони скользят по рёбрам, животу, останавливаются на талии.       Все эти прикосновения рождают сотни маленьких молний внутри Тэхёна. Напряжение лишь растет. А Тэхён задыхается в нём, но даже раствориться в нём не страшно.       Чонгук опускает голову, проводит языком по соску, затем мягко сжимает его губами, одновременно рука тянется ниже к пряжке ремня, к молнии на джинсах, но останавливается, ожидая.       Его глаза в полумраке полны вопроса и обещания одновременно.       Тэхён всё понимает, но отвечать на немой вопрос не торопиться. Тянет Чонгука на себя, руки чуть дрожат. Он целует сам, обвивая руками чужое тело.       Чонгук позволяет вести себя, его движения становятся плавными. Он отвечает на каждый жест Тэхёна. Его ладони скользят под рубашкой, медленно, сантиметр за сантиметром обнажая кожу. Прикосновения твёрдые, но нежные. Он чувствует мурашки под пальцами и замирает, давая Тэхёну время ощутить это.       — Как… как ты хочешь, чтобы я прикасался? Быстрее? Медленнее? Или просто… вот так? — он опускает голову и проводит языком от груди до паха, останавливаясь, чтобы поцеловать внутреннюю сторону бедра. Его дыхание горячее на коже.       Чонгук смотрит снизу вверх, его глаза блестят в отблесках света.       — Твоя очередь. Покажи мне, где тебе нужно.       Тэхён бы мог закончить всё прямо сейчас, но не останавливает Чона. Хочет больше.       — Прикасайся. — стонет он, полностью растворяясь в процессе. Совсем не сдерживается, отзывается на каждое прикосновение, сладко стонет. — Не останавливайся. — тянет он и заливается краской, совсем не стыдясь ни своего возбуждения, ни своего желания.       Чонгук не заставляет себя просить дважды. Его прикосновения становятся увереннее, но всё ещё полны внимания, будто он читает чужое тело, как карту.       Он медленно снимает с Тэхёна остатки одежды, целуя каждый освобождённый участок кожи. Его собственные джинсы уже расстёгнуты, но он не торопится, полностью сосредоточившись на другом.       Он наклоняется и берёт Тэхёна в рот, медленно, глубоко, с таким сосредоточенным вниманием, что у того перехватывает дыхание.       Его глаза расширяются, когда он чувствует необычно прикосновения внизу. Он хочет отодвинуть Чона, но это лишь от неожиданности. Его тело прошибает воной возбуждения и он больше не может сопротивляться. лишь гулко стонать.       Чонгук двигается в ритме, который чувствует по напряжению тела под ладонями, по сдавленным стонам, по дрожащим бёдрам. Через некоторое время он останавливается, поднимает голову. Его глаза тёмные, почти чёрные от страсти.       — Я хочу войти в тебя. — он достаёт из кармана джинсов маленький флакон — обычная смазка, которая всегда с ним в походах.       — У тебя была смазка? — севшим голосом задает вопрос, а сам же пододвигается ближе, сжимая чужие бёдра ногами. — «Вот ведь жук. Развел меня.» — думает Тэхён, но сейчас ему на это наплевать.       Ему хочется ещё.       Чонгук прикрывает глаза на секунду, его губы дрогнули в виноватой, но откровенно довольной ухмылке. Когда Тэхён сжимает его бёдра ногами, тот тихо стонет.       — Профессионал. Всегда готов к… неожиданным условиям. — он наносит смазку на пальцы, движется медленно, вдумчиво, внимательно следя за лицом Тэхёна.       Тот сквозь стоны чуть хохочет на нелепые попытки оправдаться.       — Подожди! — резко останавливает, когда понимает что что-то идёт не так. — Я… — в отличие от Чона он… — Не готов. — смотрит куда-то в сторону, надеясь, что этого хватит для понимания.       Чонгук замирает, и его взгляд становится серьёзным, но не холодным, скорее глубоко внимательным. Он мягко отстраняется, чтобы видеть лицо Тэхёна целиком.       — Тэхён — он говорит тихо, но чётко. — «Не готов» — это не отказ. Это просьба. Я слушаю. — он ждёт, не настаивая, давая пространство. — Мы можем остановиться. Тэхён цокает — что-то новое в его эмоциях.       — Какой же ты… — недоговаривает он. Сам же чуть отодвигается давай пространство. — Ты еще пожалеешь, что заставил меня говорить такие слова. — со злобой говорит он, а потом раскрывает ягодицы руками — Растяни меня. — прячет взгляд в стороне. — У меня давно не было.       Как же ему сейчас стыдно такое говорить, хочется прибить Чона на месте за две вещи, что возбудил и что чуть не оставил.       Чонгук замирает на секунду, его лицо выражает смесь недопонимания, но почти сразу же сменяется на нежность. Он мягко проводит ладонью по щеке Тэхёна, привлекая его взгляд, и говорит тихо, но очень чётко:       — Я не пожалею. Никогда. — усмехается он. — Спасибо, что доверился.       Он медленно наносит ещё смазки на пальцы, согревая её в ладонях. Его движения становятся не просто медленными, а почти церемонными, полными внимания к каждой реакции.       — Скажи, если будет слишком.       Он начинает с одного пальца. Медленно, с постоянным визуальным контактом, наблюдая за дыханием Тэхёна, за тем, как напрягаются и расслабляются его мышцы. Чонгук не торопится, давая телу привыкнуть, целуя внутреннюю поверхность бедра, живот, шепча ободряющие слова:       Он добавляет второй палец только тогда, когда Тэхён бессознательно поддаётся навстречу, и снова ждёт, растягивая, массируя изнутри, находя те точки, которые заставляют того вздрагивать и издавать сдавленные звуки.       — Здесь? — он мягко нажимает на простату, внимательно наблюдая за лицом. — Или вот так?       Чонгука целует Тэхёна в губы, глубоко, влажно, отвлекая, пока пальцы внутри делают свою работу.       Стыд снова сменяется на желание. Движения не дают задуматься, но Тэхён и не хочет, давая себя растянуть. Он тянет Чонгука на себя, намереваясь поцеловать, но:       — Перестань разговаривать и займись делом.       Чонгук прикусывает губу, чтобы сдержать улыбку не насмешливую, а полную обожания и вспыхнувшего азарта. Он отвечает на поцелуй, глубоко и влажно, вкладывая в него всё нарастающее желание, которое уже не скрыть.       — Как прикажешь. — шепчет Чонгук.       Он вынимает пальцы, наносит смазку на себя. Приподнимает бёдра Тэхёна, устраивает их удобнее, и подводит к растянутому, готовому входу. Но не входит сразу — вместо этого он снова целует Тэхёна, медленно, глубоко, погружая язык в его рот, как будто хочет, чтобы тот почувствовал внутри прежде, чем почувствует его ниже.       Чонгук ждёт, касаясь головкой, едва надавливая, но не проталкивая, давая Тэхёну последний момент контроля, последний шанс отдать приказ самому.       Тот слабо мычит и поддаётся ближе, подразумевая готовность.       И Чонгук понимает. Он медленно, но непрерывно входит, не проталкиваясь, а позволяя телу Тэхёна постепенно принимать его, сантиметр за сантиметром. Его глаза закрыты, дыхание срывается на резком выдохе.       Как только они полностью соединены, он замирает, давая Тэхёну привыкнуть к заполнению, к новому ощущению близости. Его руки крепко держат за бёдра, пальцы мягко впиваются в кожу.       Он открывает глаза. Они тёмные, почти чёрные от сосредоточенности и желания. Он наклоняется, касается лбом лба, их дыхание смешивается.       — Всё хорошо? — шепчет, голос низкий, хриплый, почти беззвучный       Не дожидаясь слов, Чонгук начинает двигаться, сначала медленные, глубокие толчки, выверенные так, чтобы каждый раз задевать ту самую точку внутри. Его ритм неспешен, но неумолим, и с каждым движением напряжение нарастает, становится всё слаще, всё невыносимее.       Он целует шею Тэхёна, оставляя влажные следы, прикусывает мочку уха, вдыхает запах его кожи, как будто хочет запомнить каждую деталь.       Его руки скользят по телу Тэхёна, лаская, зажигая мурашки, находя чувствительные места: соски, внутреннюю поверхность бёдер, низ живота — всё, что заставляет того выгибаться и стонать глубже.       Чонгук ускоряется лишь тогда, когда чувствует, как тело под ним начинает трепетать в преддверии пика, и тогда его движения становятся резче, но остаются глубокими, точными, будто он ведёт их обоих к краю с абсолютной уверенностью.       И в последний момент он прижимает Тэхёна к себе, его губы находят его губы в немом поцелуе, а его собственное тело напрягается в финальном, сокрушительном толчке. Они падают вместе, в тишину, нарушаемую только тяжёлым дыханием и затихающим воем ветра за окном.       Хорошее завершения дня. Тэхён почти сразу отрубается, пребывая в приятном блаженстве.       А открыв глаза, замечает как из окна пробиваются первые лучи солнца. Дальше лишь вспышка воспоминаний и вот он уже на ногах, собирает свои вещи. Как он мог так сглупить. Переспать с первым встречным.       — Уже убегаешь? — раздается позади.       И Тэхён замирает, как нашкодивший котёнок. Почти так и есть.       — Ну… — неопределённо тянет он.       — И куда? — всё тот же твёрдый вопрос.       Тут Тэхён замирает полностью разгромленный. Он совершил глупую оплошность. Куда он пойдёт в горах без Чона. Разве что заблудится.       — Уже никуда. — вздыхает он. Его плечи опускаются. Он принимает поражение.       Чонгук мягко хмыкает, подходит к печке, наливает в две жестяные кружки дымящийся чай. Незадолго до этого, он успел подложить дров, Тэхён даже не заметил, как тот поднимался. Протягивает одну тому, пальцы на мгновение касаются его руки.       — Вот и славно. А то как будто в дешёвом сериале. — усмехается в кружку и отпивает, отводя взгляд в окно на залитые солнцем склоны.       Брови Тэхёна съезжаются вместе. На что это намекает Чонгук. Он уже собирается что-то ответить, но не успевает.       — Буря кончилась. Тропы завалены, но я знаю обходной путь. Если хочешь, можем позавтракать и двинуться вместе. Или… — он поворачивается, и в его глазах мелькает прежняя ирония, но теперь с оттенком нежности. — Можем сначала решить, что будем делать с этим. — он кивает в сторону смятого ночлега.       Чон не давит, не просит обещаний. Он просто стоит и ждёт, давая Тэхёну выбрать. Ким опускает вещи рядом. Нет, о том, что было, думать не хотелось.       — Давай позавтракаем и выдвигаемся. — лепечет он, напустив на себя обратно маску спокойствия.       Чонгук кивает, не настаивая. Он готовит простой завтрак, делится шоколадом, молча указывает на самые красивые виды в окно, пока они едят.       Дорогу вниз они проходят почти без слов, но не в неловкой тишине, скорее в спокойном, уставшем взаимопонимании. Чонгук уверенно ведёт по знакомым тропам, иногда подаёт руку на сложных участках, и Тэхён принимает её, не протестуя.       Когда внизу появляется первый указатель на посёлок, Чон останавливается, поворачивается к Киму.       — Ну, вот и цивилизация. Ты — налево, к автобусу, я — направо, на базу. — он достаёт из кармана потрёпанную визитку, на обороте которой написан номер телефона.       — На случай, если захочешь отправить ту фотографию. Или просто… выпить чаю в менее экстремальных условиях. — подмигивает он и тепло улыбается, наблюдая как его визитка исчезает в кармане. — Спасибо за игру, Ким Тэхён. И за всё остальное.       Он не ждёт ответа, просто кивает и начинает спускаться по своей тропе. В след лишь слышится тихое «Пока». Но через несколько шагов оборачивается.             — И эй… если вдруг снова попадёшь в бурю — знай, что у меня всегда есть с собой смазка. На всякий случай.       И с последней, озорной усмешкой, он исчезает за поворотом, запомнив лицо Тэхёна таким, удивленным и шокированным.       Тэхён остаётся стоять с визиткой в руке, под уже спокойным горным солнцем. Ветер теперь лишь лёгкий бриз, несущий запах хвои и свободы. А в кармане его куртки, рядом с камерой, лежит гладкий чёрный камень с прожилками, тот самый, который Чонгук незаметно положил ему на прощание.