Вот и все

В короткий промежуток времени от Рождества до Нового года от них обычно никто ничего не требовал: школу закрывали на каникулы, чтобы профессора могли предаться распитию пунша, а каждодневные ритуалы были несложными и отнимали не так уж много времени. Поэтому эту неделю Фуксия и Титус обычно проводили вместе: они играли, и гуляли, и Фуксия читала ему вслух. Рождеству в замке не уделялось почти никакого значения, но Фуксия много знала о нем из книг и рассказывала Титусу про старинные обычаи и приметы. Новый год был гораздо более важен — в час, когда первый рассветный луч падет на башенный шпиль, граф должен встать так, чтобы оказаться в тени, а затем зажечь свечу и с ней шагнуть из тени в свет. После с этой же беспрерывно горящей свечой надлежит обойти сто десять наиболее значительных помещений и пристроек Горменгаста. Это занимало почти полдня и Титус к этому моменту обычно успевал здорово проголодаться, но есть до завершения ритуала не разрешалось, причем не только самому графу Гроану, но и всем членам его семейства. Поэтому вечером перед этим дурацким выматывающим занятием Титус и Фуксия обычно проводили за своим собственным ритуалом, гораздо более осмысленным — они ели. Много ели. А ещё болтали, смеялись, вспоминали, что особенного и веселого произошло за прошедший год… вернее, вспоминал обычно Титус, потому что в школе все время что-то случалось. Жизнь Фуксии тем же разнообразием не отличалась — он и жалел ее за это, и отчасти завидовал ей. Правда, иногда она все же фыркала, вспоминая что-то забавное, и начинала с энтузиазмом: — А помнишь тот раз, когда Стирпайк… — Только не надо про Стирпайка, — сразу обрывал ее в таком случае Титус. — Завтра ещё успею на него насмотреться, хоть сегодня бы без него обойтись. Тогда Фуксия, хоть и с заметным неудовольствием, все же вспоминала другое: какое-то очередное вычурное выражение доктора или что-нибудь в этом духе. В тот год все пошло не так. Не с самого начала: Рождество и несколько дней после они по обыкновению провели вместе, хоть Фуксия и казалась непривычно тихой, как будто отстраненной. Но за пару дней до кануна нового года она сказала Титусу, когда тот утром, как и всегда, пришел к ней в комнату: — Послушай, Титус, мне ужасно жаль, но я не смогу с тобой провести новогодний вечер. Я… мне нужно будет побыть одной. Правда, прости. Мне ужасно жаль. Я распоряжусь насчёт еды для тебя и всего такого, но… но я закроюсь в своей комнате, Титус. Пожалуйста, я надеюсь, ты сможешь понять. Я очень сильно тебя люблю. Прости. — Но… почему? — только и выговорил Титус. Он не хотел унижаться и канючить как маленький, он просто хотел понять. — Это же всегда было наше время. С тех пор, как я стал ходить в школу, нет, даже ещё раньше… Если что-то случилось, то расскажи! Не скрывай, я постараюсь как-то помочь, я что-нибудь придумаю, я… Фуксия покачала головой. — Ничего не случилось. Ничего плохого. Я просто чувствую, что в этом году мне так нужно. — И ты просто будешь одна сидеть в своей комнате? — Да, — сказала она и почему-то покраснела. Все это было очень подозрительно, и Титус сразу заподозрил недоброе. Но что он мог поделать? Он больше не упрашивал и не настаивал, он пытался развлекать себя как мог: даже сходил на новогодний вечер, который устраивали Кличборы, и поиграл там с профессорами в шарады, а это было, разумеется, ужасно скучно, и даже доктор положения не спасал. Поэтому Титус ретировался самым первым и, пока он возвращался назад по синему морозному двору, его охватило такое отчаяние, что он, хоть и обещал себе этого ни в коем случае не делать, все же направился к комнате Фуксии. Там он стучал в дверь несколько раз и выкрикивал ее имя, но ответом ему неизменно была глухая мертвая тишина. Слишком мертвая для того, чтобы в комнате был кто-то живой, подумал вдруг Титус, и ужас сдавил ему грудь. Там не скрипели половицы, не доносилось даже дыхания — а Фуксия бы дышала достаточно громко, если бы была раздражена. Несколько лет назад, играя, они оба забирались в ее комнату через окно, так что Титус помнил, как это сделать — разве что тогда было лето, а теперь замерзшие пальцы могли бы легко соскользнуть с холодных камней. Но у него не было времени собираться с мыслями — он слишком много времени уже потратил, пока бегал по лестницам и коридорам к двери и от неё. Теперь нужно было без раздумий лезть. Ночь была лунная, звездная — это ему помогало. Как забралась бы сюда другая его сестра — неродная, молочная сестра, та, кого Блистательные Резчики называют «Та»? Она взлетела бы вверх по стене подобно лучу света… Титус представил себе, что она тут, что она помогает ему и подсказывает, как лучше перемещать руки и ноги. С этими мыслями он дополз до карниза быстрее, чем сам от себя ожидал, а дальше дело было только за тем, чтобы раскрыть ставни. С трудом, но они поддались ему, и Титус вывалился на подоконник, а затем на пол. Комната была пуста. Не нужно было даже проверять, это было видно — Фуксии тут некуда было бы спрятаться, да и незачем. Выходило, что она закрыла двери и куда-то ушла. В их день, в их ночь. Она соврала ему и куда-то ушла. Или, может быть, к кому-то? Титус так и остался на полу, неподалёку от остывшего камина. Лезть обратно уже не было сил, а дверь он бы изнутри не открыл. Пускай она найдёт его тут, продрогшего и голодного, и пусть знает, что это все ее вина… — Титус! Титус! Как я испугалась! В дортуаре тебя нет, и нигде нет, и еда нетронута… Он не заметил, как провалился в сон, а просыпался с трудом, все тело ныло и словно просилось нырнуть обратно в забытье. Теплые слёзы Фуксии текли ему на лицо. — Ну все, вставай! Ты чуть не опоздал. Солнце взойдет уже минут через пять, вы можете не успеть. — Мы? — Ты и Стирпайк, разумеется. Ведь это он отвечает за ритуалы! Если что-то сорвется, мама спросит с вас обоих, и ему придётся уж куда хуже, можешь поверить… — Да будто мне не плевать, как там ему придется! — вяло возмущался Титус, пока Фуксия тащила его за руку: через всю комнату, потом за порог. Но все-таки это была ее рука, и она отогревала его, ледяную. — Я его ненавижу, ненавижу! — Доброе утро, лорд Титус, — раздалось у него над головой, и Титус вздрогнул от неожиданности и омерзения. — Леди Фуксия ведь сообщила вам? У нас мало времени, нужно идти. Титус, не удостоив его вниманием, обернулся назад к Фуксии. — Где ты была всю ночь? Я залез в окно, потому что боялся, что с тобой что-то случилось… Залез, а комната была пустой! Фуксия вспыхнула — он не смог разобрать, от возмущения или от стыда, а может статься, и от сочетания обоих этих чувств, — но, раньше, чем она успела что-либо сказать, снова вмешался Стирпайк. — Ваша светлость, я могу выступить свидетелем, что леди Фуксия всю ночь провела у себя в постели. Я собирался разбудить вас пораньше перед ритуалом, но не смог нигде вас доискаться и тогда вспомнил, что вы можете быть в комнате леди Фуксии. Когда я постучался к ней, она была ещё полусонной, но, к счастью, моя неучтивость окупилась и мы обнаружили вас здесь… Очевидно, леди Фуксия так крепко спала, что не услышала, как вы забрались в ее комнату. И, полагаю, вы тоже быстро уснули и вам приснился сон, где реальные впечатления смешались с фантазией. Вы, очевидно, чувствовали себя покинутым, а потому вам и привиделось, что комната пуста… — Если вы любите анализировать чужие сны, вам лучше поговорить об этом с некоторыми нашими профессорами, — оборвал его Титус. Он снова не смотрел на Стирпайка — только на Фуксию. — Скажи мне ты, ты сама — это правда или нет? — Вы опоздаете, — сказала Фуксия вместо этого. — Нужно идти. И уже в спину ему добавила тихонько: — Удачи. Титус все еще хранил свою обиду, а потому не ответил. Зато ответил Стирпайк, возомнив, что эти слова предназначались ему: — Благодарю вас, леди Фуксия. Пока они шли по бесчисленным коридорам и переходам, Стирпайк успел выудить из кармана яблоко, расправиться с ним в три коротких хрустких укуса и, утерев губы, спрятать огрызок куда-то в тот же карман. Титус, даже не поднимая головы, чувствовал на себе его взгляд. — Послушайте, лорд Титус, — сказал Стирпайк уже на улице, когда они шагали к подножию башни, и свеча была уже наготове у Титуса в руке. Он говорил тихо и придвинулся так близко, что Титус чувствовал, как от него пахнет этим съеденным яблоком, и от этого запаха сводило живот. — Я должен указать вам, что может быть весьма необдуманно говорить такие вещи о леди Фуксии в присутствии посторонних. Подобные домыслы могут компрометировать вашу сестру, вы ведь уже взрослый и должны понимать это. Титуса тошнило от голода, от витающего возле его лица яблочного аромата, но больше всего — от этих слов. Он уже и сам начинал потихоньку просыпаться и понимать, как опрометчиво было говорить все это в присутствии Стирпайка, которому он не доверял. Он должен понимать. Он уже взрослый. Эта новая взрослость тяжестью старинной шубы ложилась на плечи. Фуксия раньше всегда выбегала посмотреть на ритуал, а точнее говоря — поддержать брата хотя бы в самом начале этого трудного дня, и стояла где-то в длинной крытой галерее на втором этаже, чтобы он мог видеть ее, когда поднимет голову. Титус уже и не надеялся, что она будет там, когда ступал к башне с зажженной свечой. Но она стояла на своем обычном месте — одетая не по погоде, с непокрытой головой, запыхавшаяся, как будто бежала на свое обычное место изо всех сил, чтобы успеть. Она улыбалась и махала ему совсем как раньше и можно было ненадолго поверить, что все осталось по-прежнему. Потом Титус проходил со свечой через эту галерею, и Фуксия все ещё была там. Сперва встретились их неловкие локти, а затем уже взгляды. — Извини, что так вышло в этом году. И что он так начался. Но потом все будет как прежде?.. — сказала ему Фуксия с нерешительной, полувопрошающей интонацией. Улыбка у неё была такая же, жалобная и робкая. Его сестра никогда раньше не была такой — ни нерешительной, ни робкой. Неужели это то, что делает с человеком взросление? Делает его уязвимым? Титус, во всяком случае, чувствовал себя сейчас очень уязвимым — и очень усталым, точно был гораздо старше своей старшей сестры. — Нет, — ответил Титус и с трудом отвел взгляд от ее блестящих глаз. — Не будет.