Жалкий

После того как Валентино в приступе неконтролируемой ярости — или в отчаянной попытке образумить своего обезумевшего «партнера по бизнесу» — сорвал его голову с плеч, Вокс провёл несколько дней в абсолютно мёртвой тишине. Его экран, лишённый питания и связи, просто лежал на кровати, пока снаружи остальные Ви пытались удержать остатки их империи. Вельветт и Валентино разруливали хаос, мечась между желанием высмеять рухнувшего короля эфира и необходимостью защитить его от стервятников-грешников, почуявших слабость оверлорда. Но шумиха утихла быстро. В Аду память коротка: вчерашний кумир стал вчерашним мусором. Всем стало до омерзения наплевать. И тогда они вернулись за ним. — Espero que finalmente te hayas vuelto loco, idiota, — прошипел Валентино с отвращением в голосе. С ледяной, почти механической любезностью он подхватил «монитор» с измятых простыней и самолично отнёс его в мастерскую на нижних этажах башни. Не проронив больше ни слова, он приладил голову Вокса к новому, стандартному телу. Оно пахло резиной, как только что распакованная вещь. Завершив работу, Валентино одарил его взглядом. Этот взгляд был таким холодным и презрительным, что Воксу показалось, будто в него воткнули тысячу отравленных игл. Но под коркой льда читалось нечто более болезненное — глубокое разочарование. Валентино будто ждал чего-то от него. Он смотрел в его разномастные глаза, требуя того, что вряд ли бы сорвалось с губ этого грешника. И Вокс не понимал, лишь молчал, глядя сквозь него. Валентино рыкнул, скрестил руки на груди и, развернувшись, удалился своей привычной гордой походкой, оставляя за собой лишь запах механики и тишину. Вокс остался один. Ему потребовались часы, чтобы просто научиться дышать в этом новом теле. Он часто менял своё лицо, свой монитор, идя в след за модой, но редко когда менял именно тело и потому это было для него тяжким процессом. Он медленно настраивал сенсоры, пытаясь подчинить себе непослушные конечности. Когда контроль вернулся, он в глухом одиночестве поплёлся обратно наверх. Его великие способности — умение растворяться в электрических импульсах, гипнотизировать толпы одним мерцанием взгляда, управлять проводами — иссякли. Без высокого рейтинга, без веры миллионов, он был просто грешником с телевизором вместо лица. Обняв себя руками, словно пытаясь защититься от собственного падения, Вокс стал идти быстрее. Каждый его шаг по коридорам башни Ви отдавался гулким эхом. Он спешил спрятаться, запереться, исчезнуть в своём синем склепе, где никто его больше бы не увидел..

***

После этого Вокс больше не выходил, не встречался с Ви. Они, впрочем, тоже его не трогали. Возможно, они чувствовали, что от него исходил лишь запах тления и безнадёги. Теперь, в самом сердце Башни Ви, некогда пульсировавшей жизнью, теперь царила могильная тишина. Вокс лежал на кровати в полумраке своей комнаты, как в саркофаге, гробу, запертый на все замки, уставившись в потолок, который больше не транслировал его рейтинги. Тяжёлые, наглухо задёрнутый шторы стали крепостной стеной, не пускающей внутрь ядовито-красный свет Пентаграмм-Сити. Единственным источником света Вокса было призрачное, мертвенно-голубое свечение его собственного экрана, которое не освещало пространство, а лишь подчёркивало его границы. Под цифровыми глазами — когда-то такими яркими, гипнотизирующими, властными — залегли глубокие, иссиня-чёрные тени. Он провёл так уже неделю. Семь бесконечных дней в состоянии полураспада. Он существовал на самой грани критического отключения, в том сером промежутке между бытием и окончательной темнотой, где боль уже не кричит, а лишь тихо, монотонно грызёт остатки его сознания. Идеальная звукоизоляция, которой он когда-то так гордился, теперь стала его пыткой. Для него, повелителя эфира, живущего в вечном гуле частот, помех и аплодисментов, эта мёртвая тишина в комнате была невыносима. Она не была отсутствием звука — она была присутствием пустоты. Она отрезала его от мира, оставляя наедине с самой страшной.. правдой. В этой вакуумной тишине голос Аластора, его насмешливый, искажённый радиопомехами тон, начал звучать в голове Вокса яснее, чем когда-либо: «Ты жалок, Вокс» Раньше эти слова вызывали у него искры и желание уничтожить всё живое. Теперь они ложились на душу как единственно верный диагноз. «Аластор чертовски был прав», – эта мысль пульсировала в его голове. Раньше он принимал эти слова за попытку вывести его из себя. Он использовал эту ярость как топливо, чтобы бежать быстрее, строить выше, кричать громче, лишь бы доказать, что этот «старомодный мусор» ошибается. Но теперь, лишившись всего, он видел истину. Он понял. Он знал. Знал, что сам виновен в своей агонии. Аластор всегда знал. С самой первой их встречи, десятилетия назад. Радио-демон, чья душа была мертва для таких понятий, как привязанность или романтика, смотрел на Вокса и видел не равного оверлорда, а неисправную машину. И поэтому Вокс ненавидел себя за это, за эту... извращённую, цифровую болезнь. Это была не просто болезнь, не только вирус. Это была системная ошибка, прописанная в самом ядре его личности. Он пытался это исправить. О, Сатана, как же он пытался. Он совершал тысячи перезагрузок. Он менял свои тела на более совершенные, более мощные, надеясь, что вместе со старым железом уйдёт и эта программная ошибка. Он стирал кэш, переустанавливал операционную систему своего сознания, но «баг» оставался. Вокс словно был привязан к Радио-демону невидимым кабелем, по которому вместо тока текла чистая, концентрированная боль. И самое страшное, самое унизительное заключалось в том, что он не хотел этот кабель перерезать. Ему было легче медленно сгорать от этого невыносимого напряжения, от этой унизительной зависимости, чем просто отказаться от этого старого бесчеловечного оленя. Это была одержимая, больная, доведённая до абсурда любовь к тому, кто физически не мог ответить взаимностью. К тому, кто считал чувства слабостью, а любовь — шуткой, которую он не потрудился понять. Аластор был пуст в том месте, где у Вокса полыхал пожар, и именно это делало Вокса «жалким» в глазах Радио-демона. Он лежал, вцепившись пальцами в одеяло так сильно, что когти почти рвали ткань. Из груди, сквозь плотно сжатые зубы, вырвался стон — негромкий, но пропитанный таким отчаянием и безнадёжностью, что он, казалось, вибрировал в самом воздухе. Это не была минутная слабость. Это была агония того, кто осознал: он не может по другому. Никогда не мог, не может и больше не сможет. Это было не то привычное «плохо», которое можно заглушить алкоголем или вспышкой ярости на подчинённых. Это было нечто физиологически тошнотворное, омерзительное, выворачивающее наизнанку все его микросхемы. Каждый дюйм его существа пропитался ощущением собственной ничтожности, такой густой и липкой, что казалось, её можно соскребать с экрана ножом. Как может Повелитель Медиа, чьи мысли должны принадлежать миллионам, принадлежать одному-единственному демону, который его презирает? «Я жалок..» Словно больной, немощный человек, Вокс ощущал себя инвалидом. Новое тело, такое же, как и раньше, ощущалось чужим, лишь оболочкой. Кажется, от настоящего Вокса остались лишь его мысли и навязчивый, болезненный стук нового сердца — первого, что слилось с его разумом. Его механическое сердце.. Усовершенствованная модель, созданная для того, чтобы качать энергию, а не кровь. Оно не должно было иметь ритма, зависящего от эмоций. Но оно билось. Этот чёртов кусок вольфрама и проводов продолжал упрямо, издевательски, тяжело, мерно, с какой-то пугающей искренностью, отбивать ритм его поражения. Тук-тук. Тук-тук. Словно метроном в пустом зале суда, выносящий один и тот же приговор. Вокс свернулся калачиком на холодной кровати, прижимая ладонь к груди, где за резиной и металлом пульсировала эта нелепая, программная любовь. Он бежал от неё годами. Его жажда победы, его попытки уничтожить Аластора, его бесконечная медиа-война — всё это было лишь попыткой заглушить этот ритм. Но он проиграл. И теперь, оставшись ни с чем, он больше не мог лгать. Голос Аластора в его голове больше не вызывал гнева. Только горькое согласие. «Ты был прав» «Ты всё видел» Он был фанатом собственной погибели. Он был одержим человеком, который видел в нём лишь забавную, но неисправную игрушку. В этой тишине Вокс наконец перестал бороться и принял правду: он не просто любил Аластора. Он был запрограммирован на него. Его существование было зациклено на этой системной ошибке, и никакое форматирование диска не могло этого изменить. Он бежал от этой правды десятилетиями. Но тишина оказалась громче любого эфира. Аластор был прав. Вокс проиграл самому себе ещё тогда, когда позволил этому ритму стать смыслом его существования. Он закрыл глаза, и в груди снова отозвался тот самый звук. Тук-тук. Тук-тук. — Будь ты проклят... — прошептал он в пустоту комнаты, и в этом шепоте было больше отчаяния и преданности, чем в любой молитве. Вокс перевернулся на другой бок, снова уставившись в никуда. Его взгляд был болезненно опустошён, словно там не осталось ничего, кроме чёрной дыры.

***

Темнота комнаты была настолько плотной, что казалась осязаемой, пока в углу, прямо из густых теней, не вспыхнули два алых радио-окуляра. Воздух в мгновение ока пропитался запахом озона и сухой, выжженной травы. Аластор стоял неподвижно, опершись на свой микрофон, и наблюдал за бесформенной грудой одеял на кровати, которая когда-то была гордым и властным Оверлордом. В этой звукоизолированной камере тишина была такой абсолютной, что Аластор почти слышал, как гудит электричество в новых, ещё не притёртых схемах Вокса. Его голос раздался внезапно, с шипением старой записи: — Знаешь, Вокс, я всегда считал, что тишина — это холст для великих дел. Но эта твоя тишина... она пахнет пылью и поражением. Совершенно невыносимая композиция. Лежащий на кровати вздрогнул. Его губы предательски дернулись, искривляясь в болезненной гримасе. Он закрыл глаза, судорожно прижимая руки к груди — туда, где под корпусом рёбрами сдавливало неконтролируемую пульсацию. Казалось, если он не прижмёт их сильнее, сердце просто проломит металл и выпрыгнет к ногам гостя. Вокс молчал. Аластор сделал шаг вперёд, и звук его трости, коснувшейся пола, прозвучал в мёртвой тишине как выстрел. — Молчишь? — Радио-демон склонил голову набок, и звук статической помехи усилился. — Какое досадное отсутствие риторики. А ведь раньше тебя нельзя было заткнуть даже кнопкой «выключить». Что случилось, мой медийный друг? Батарейки сели? Или сигнал больше не ловит? Вокс не поднимал головы. Его плечи мелко дрожали, а из-под ладоней, прижатых к груди, вырывались тусклые синие искры. Ритм его механического сердца стал таким громким, что он отдавался вибрацией в матрасе. Тук-тук. Тук-тук. Сбойный, загнанный пульс. — Убирайся, — выдавил Вокс. Его голос — когда-то глубокий, баритональный, властный — теперь звучал ужасно хрипло и совершенно опустошённо. — Просто... проваливай, Аластор. Ты победил. Шоу окончено. Как жалко. Аластор незаметно дёрнул ухом и навострился. Он подошёл чуть ближе к кровати, растягивая широкую улыбку. — О, не будь таким жалким! — Радио-демон изящным жестом взмахнул микрофоном. — Я пришёл насладиться твоим фиаско, но видеть тебя в таком... некондиционном состоянии — это просто дурной тон. Ты выглядишь как груда металлолома, которую забыли отправить на переработку. Вокс резко поднялся на логтях, его экран вспыхнул болезненным лихорадочным светом, освещая застывшую улыбку Аластора. — Металлолом? Ты думаешь, это всё из-за моего проёба? Из-за этих грешников? — Его экран мигнул, по нему пробежали полосы помех. — Из-за того, что ты снова на вершине чартов? — Вокс сорвался на крик, и его голос исказился цифровым дисторшном. — Да плевать мне на это! Я бы восстановил всё за неделю! Он замолчал на секунду, тяжело вдохнул. — Но я не могу... Н-не могу, потому что не способен стереть свою проклятую.. поломку.. Вокс окинул взглядом улыбку Аластора, его прекрасно стройную, наслаждающуюся чужими страданиями фигуру. Системы теле-демона не выдерживают — вместо привычного гнева или сарказма из динамиков вырывается сдавленный, хриплый всхлип, который тут же перерастает в настоящую истерику. Изображение на экране идёт крупными пикселями, синий свет лихорадочно мигает, имитируя текущие слёзы. — Ты назвал меня жалким? Да! Ты прав! Я — грёбанный системный сбой! — Вокс почти не дышал, его монитор сотрясался от боли. — Почему ты?! Почему из всех уродов в этом Аду мой процессор замкнуло именно на тебе? Ты — устаревшая технология, ты — шум в эфире, ты даже не понимаешь, что такое человеческая близость! А я... я переделал себя тысячу раз, пытался выжечь твой образ из своей памяти током такой мощности, что кварталы гасли! Он вцепился пальцами в воротник своего помятого повседневного костюма, кажется пытаясь разорвать за ним свою грудь: Вокс подался вперёд, и в его голосе зазвучало нечто пугающе откровенное, почти болезненное: — Я пытался убить тебя, Аластор, только потому, что это был единственный способ остановить этот сигнал! Каждый раз, когда ты появляешься в эфире, у меня зашкаливает потребление энергии! Моё сердце... оно не качает кровь, оно качает одержимость тобой!.. Это вирус. Это гребаный «червь», который сожрал мою операционку.. — Вокс тяжело вздохнул, и из его динамиков вырвался тихий, прерывистый статический звук. Он медленно, преодолевая сопротивление собственного тела, сел на кровать. Ноги коснулись холодного пола, но он не шевельнулся, а только потупил взгляд в пол. — Да, я жалок, потому что я, Повелитель Медиа, живущий мыслями миллионов, не могу контролировать одну единственную мысль в собственной голове: о том, что я по уши, до самого последнего гребаного транзистора... — он запнулся, и его голос перешёл в ультразвуковой писк, — ...влюблён в тебя. — эти слова дались ему труднее, чем признание в любом преступлении. — Я жалок, бесконечно жалок в этой любви к тому, кто видит во мне лишь поломку... Каждый грёбанный день я просыпаюсь с мыслью о тебе, даже когда ненавижу, даже когда хочу стереть тебя из памяти! Это больно, Ал... Это так больно — понимать, что у нас никогда ничего не получится, но всё равно тянуться к тебе, как чёртова антенна к сигналу, которого нет! — он затих, его голос сорвался на тихий, жалобный треск. Тишина, последовавшая за этим признанием, была ещё страшнее прежней. Вокс поднял голову на незванного гостя — в его глазах больше не было электрического блеска, только бесконечная, выматывающая усталость. И теперь он ждёт очередной издёвки. Ждёт, что Радио-демон сейчас рассмеётся и исчезнет в зелёном пламени. Но Аластор только замер, словно безжизненная восковая фигура. Его алые глаза сузились, а радиопомехи вокруг него сменились чистым, мёртвым шипением пустого канала. Он смотрит на этого разбитого, плачущего демона, и его вечная, неизменная улыбка — этот незыблемый щит — на мгновение теряет свою симметрию, становясь тоньше, приобретая едва уловимый оттенок любопытного замешательства. Для Аластора, существа, лишенного подобных порывов, это признание было сродни тому, как если бы тостер внезапно начал читать стихи о страсти. Он видел отчаяние Вокса — не от неразделённых чувств, а от внутреннего саморазрушения. Эта «любовь», о которой говорил телевизионный демон, была не тёплым чувством, а ржавчиной, которая медленно, миллиметр за миллиметром, разъедала мощнейший интеллект Пентаграмм-Сити. «Надо же... — подумал Аластор. — Значит, вот она, та самая "поломка". Сила, способная сокрушить оверлорда изнутри эффективнее любого оружия». Он почувствовал это — не любовь, нет; это человеческое понятие было ему чуждо, как лишний шум для чистого сигнала. Он почувствовал ту самую пустоту. Вакуум. Вакуум там, где раньше вибрировало яростное, искрящееся сопротивление. Его первая реакция, которая должна была быть — смех. Высмеять эту нелепую, программную привязанность, добить его последней шуткой. Но он медлил. Если Вокс сейчас окончательно «перегорит», если он превратится в безвольную куклу, созерцающую пустоту... игра закончится. Навсегда. А Аду станет невыносимо скучно без их вечного противостояния новизны и старины. Ему нужно было, чтобы Вокс жил, чтобы он продолжал ненавидеть его так же сильно, как и любить, потому что в этом Аду только Вокс мог обеспечить ему достойную игру их сил. Победить того, кто уже сдался — не искусство. Вернуть врага к жизни, чтобы снова иметь возможность его сокрушить — вот игра, достойная Радио-демона. Аластор сделал несколько бесшумных шагов к кровати, его трость глухо стукнула по ковру и исчезла. — Дорогой мой Вокс... — его голос обрёл былую бархатистость, хотя в нём всё ещё слышались нотки замешательства. — Твой сигнал и впрямь совсем сбился... А в радиовещании есть одно золотое правило: если аппаратура перегрелась, нужно сбавить темп. Он протянул руку Воксу — длинную, изящную руку в чёрной перчатке, ладонью вверх — в классическом приглашении. В этом жесте было что-то пугающе благородное и такое притягательное. — Позволь мне помочь тебе настроиться на нужную волну. Вокс смотрел на эту перчатку, на этот алый силуэт, не понимая, издевается ли Аластор или это какая-то иная, непостижимая игра. Его экран всё ещё коротко мерцал от системных сбоев, а по лицу бежали цифровые полосы, но он медленно, дрожа, положил свою руку в ладонь Радио-демона. — Ал... что ты..? Аластор не ответил. Он мягко, но уверенно потянул Вокса на себя, заставляя подняться с мятых простыней. Когда тот оказался почти вплотную к Радио-демону, едва держась на ногах от слабости и шока, Аластор положил одну руку, холодную и костлявую, но пугающе надёжную ему на талию. Пальцы второй руки Радио-демона, осторожно, с особым, несвойственным трепетом переплелись с чужими металлическими пальцами. Аластор отвёл их "узел" в сторону. Вокс же по инерции только легко положил руку на спину того. Синий неон встретился с багровым мраком. Контраст был чудовищным: безупречный, пахнущий старой бумагой и кровью Радио-демон и дрожащий, искрящийся синевой Оверлорд Медиа. Вокс сжался, боясь сделать лишнее движение или слишком громко дышать, чтобы не нарушить то новое, безумное, что начало зарождаться между ними. Аластор выпрямился и тихо щелкнул пальцами. Из ниоткуда, словно из самого воздуха, послышались первые, густые и тягучие аккорды — старый джазовый стандарт, звучащий так, будто его проигрывали на граммофоне. Пространство комнаты словно изменило свои физические свойства: тишина не просто исчезла — она была вытеснена звуком настолько плотным и меланхоличным, что Воксу на мгновение показалось, будто его системы заливают расплавленным свинцом. Радио-демон делает шаг, заставляя двигаться теле-оверлорда в такт этому медленному, изматывающему блюзу. Голос поющей, хриплый, полный боли и неспешного отчаяния, идеально резонировал с дребезжанием поврежденного корпуса Вокса. — "Stormy weather..." — Аластор начал едва слышно напевать, и его голос, обычно полный резких частот, стал низким и бархатистым. Он наклонился к самому микрофону на мониторе Вокса, его голос стал едва различимым шёпотом на фоне джаза: — Держи спину ровнее, Вокс. — Аластор чуть надавил на пояснцу того, заставляя сильнее прогнуться и тем самым прижаться к себе совсем близко. Процессор теле-демона буквально закипал, работая на пределе возможностей, а голубое смущение вспыхнуло на весь экран, заливая лицо Аластора призрачным неоновым светом. Вокс нахмурился, но не мог отвести взгляда, завороженно смотря прямо в глаза Радио-демона. — Ты издеваешься надо мной... — прохрипел Вокс. — "Oh yeah..." — Аластор пропел эти слова вместе с песней прямо в лицо теле-оверлорда, глядя в недовольный, но такой преданный взгляд. Они медленно двигаются по большому, но тёмному пространству, которое словно вырастает под светом монитора Вокса, освещая их путь. В этой густой, почти осязаемой синеве комнаты голос Аластора звучал как единственная реальная вещь во всей Вселенной. Он вёл Вокса уверенно, его ладонь на талии теле-демона казалась раскалённым клеймом, прошивающим новую «резиновую» кожу до самых микросхем. — Gloom and misery everywhere... — продолжал Радио-демон. Эта песня... она не просто играла в комнате. Аластор словно читал мысли хозяина этого опечаленного и разбитого пространства, вытягивал их из самой глубины его повреждённого ядра и озвучивал их здесь, в этом танце. Вокс вздрогнул, и по его экрану пробежала короткая рябь, но это не был испуг. Это был восторг. Почти религиозный трепет от осознания: он понимает. Аластор, этот холодный, вечно улыбающийся эгоист, каким-то непостижимым образом чувствовал каждый узел его боли. Он с пугающей точностью провёл изящную параллель между врождённой стихией Вокса и его внутренним хаосом: для Радио-демона эта болезненная привязанность была не чем иным, как «штормовой погодой» — бурей чувств, которая бушует в недрах сломанного электрического сердца. И Вокс задыхался. Его экран то тух, то вспыхивал миллионами пикселей. Он чувствовал, как его «баг» — этот вирус обожания — буквально вскипает под воздействием музыки и близости с объектом его обожания. Это было изощрённое милосердие. Аластор давал ему именно то, за что Вокс продал бы остатки своей измученной души: своё внимание, своё прикосновение, свой ритм. Но он делал это так, чтобы Вокс каждой клеткой своего кода чувствовал свою зависимость. Это был яд, замаскированный под лекарство. — And I just can't get my poor self together. — Когда Аластор, словно сытый кот, наслаждающийся моментом, внезапно растянул удивительную улыбку — мягкую, без привычного оскала и прикрыл глаза, полностью отдаваясь ритму, Вокс бесстыдно уткнулся лбом в его острое плечо. Он крепко обнял широкую спину Аластора двумя руками и дрожал всем телом от переполняющих его эмоций. Вокс так отчаянно вжался в Радио-демона, что Аластор мог чувствовать его сходящее с ума механическое сердце. В этот момент Радио-демон действительно задумался: Вокс — сложнейший, безнадежно испорченный механизм, который, тем не менее, продолжал работать на чистом саморазрушении. Эта «любовь» была для него непонятной, инородной программой, но её мощность... она была сопоставима с энергией целой электростанции. «Какая восхитительная деструкция», — подумал Аластор. Запах озона, сухой древесины и чего-то древнего, лесного, постепенно усыпили бдительность Вокса. Его новое тело, ещё недавно казавшееся чужим и бездушным, постепенно расслаблялось. Ритм танца — медленный, баюкающий, почти трансовый — заставлял его механическое сердце биться ровнее. Он льнул к тонкому, почти скелетному телу Аластора, пытаясь стать с ним единым целым. Для Вокса это было высшим блаженством. Это тело, этот голос, этот ядовитый уют — всё было таким родным, таким желанным. Он ненавидел себя за эту зависимость, но сейчас, в кольце рук своего "главного врага", он был по-настоящему, пугающе счастлив. Он так любил его. Голос Вокса, надтреснутый и лишённый привычного лоска, сорвался на шепот: — Я... я не верю, что это происходит.., — новый всхлип, на этот раз тихий, сорвался с его губ. — Почему ты это делаешь? Аластор, не прерывая танца и не открывая глаз мелодично отозвался в своём репертуаре: — Считай это профилактикой, мой друг. Сломанная техника не приносит удовольствия в игре. Вокс дрожаще выдохнул. В этот момент мир для него сузился до одной точки — до такого раскалённого холода, веющего от Аластора и до руки, удерживающей его на плаву в этом океане отчаяния. — М-мне так хорошо, Ал.. — Тсс... просто слушай мелодию. Они кружились в этом синем склепе, и Воксу казалось, что стены башни исчезли. Были только руки Аластора, его тихий голос и эта музыка. Тело окончательно обмякло, глаза медленно закрылись, на его лице растянулась пьяная, дрожащая и такая счастливая улыбка. Вокс позволил Радио-демону полностью вести себя. «Oh I can't go on, can't go on, can't go on...» Не смотря на внешнюю расслабленность теле-оверлорда, ритм его механического сердца достиг предела. Его системы выдали критическое предупреждение о перегреве, но ему было плевать. В этой обволакивающей близости, в этом «милосердном» танце, который Аластор устроил на его руинах, отчаяние внутри Вокса сменилось такой острой, извращённой, болезненной благодарностью, что он больше не мог её сдерживать. Он резко остановился, заставив и Аластора замереть. Вокс поднял взгляд, полный такой обнажённой, кровоточащей преданности, что даже уши Радио-демона невольно прижались к голове, чтобы это не значило. — Спасибо... — выдохнул он. — Спасибо, что ты.. не оставил меня в этой тишине.. — Вокс мягко переложил свои руки со спины Аластора на его плечи, кажется, незаметно оглаживая его рубиновый сюртук. В лихорадочном сознании Вокса что-то окончательно замкнуло. Аластор вдруг стал чем-то таким... родным. Таким жизненно необходимым, как электрический ток для процессора. Глядя в эти холодные, но в тоже время алые глаза, он почувствовал безумное, захлестывающее желание упасть к его ногам и благодарить. Благодарить за всё. За годы этой изнурительной вражды, которая заставляла его сердце биться. За каждое едкое нравоучение, которое Вокс раньше воспринимал как оскорбление, а теперь видел в нём высшую мудрость. За каждое прикосновение — пусть даже это был удар или презрительный щелчок по носу. Он был благодарен Аластору за то, что тот просто был. За то, что он существовал в этом проклятом мире, давая сердцу Вокса биться так часто. Радио-демон смотрел на него — без насмешки, с какой-то тихой, холодной задумчивостью. В этот момент Вокс, медленно, почти хрупко подался вперёд, осторожно прощупывая меру дозволенного. Он потянулся к его губам, не задумываясь о том, что его в любой момент могут оттолкнут, ударить или просто развеять в прах. Аластор замер. Его улыбка не исчезла, но застыла; уши продолжали оставаться прижатыми к голове. Он мог бы исчезнуть в тени за миллисекунду. Мог бы оттолкнуть, разорвать Вокса своими силами. Но он не шелохнулся. Когда губы Вокса — холодные, гладкие, отдающие легким статическим разрядом — прикоснулись к застывшей улыбке Аластора, Радио-демон не ответил на поцелуй в привычном смысле, но и не отстранился. Это было похоже на то, как если бы кто-то прикоснулся к спящему хищнику: Аластор замер в состоянии странного, напряжённого ожидания, позволяя Воксу забрать эту крошечную победу. Через несколько секунд их контакт отозвался внезапной, ослепительной вспышкой. Синие искры статического электричества яростно ударили в лицо Радио-демона, а между ними с сухим треском вспыхнула настоящая электрическая дуга — живой лазурный разряд, заставивший обоих вздрогнуть. Но вместо того чтобы опомниться и отпрянуть, Вокс окончательно утратил связь с реальностью. Словно получив смертельную дозу высокого напряжения, он потерял всякое самообладание. Его пальцы судорожно, до белых костяшек, вцепились в плечи Аластора, сминая ткань сюртука. Ноги теле-оверлорда подкосились, он навалился на врага всем весом, буквально впиваясь в него в отчаянной попытке передать ту перегрузку, что выжигала его изнутри. Аластор, ошеломленный этим внезапным ударом тока и порывом, который явно выходил за рамки его сценария, среагировал мгновенно. С мягкой, но железной силой он перехватил инициативу, уперев острый коготь прямо в лоб Вокса. Он едва не продавил хрупкое стекло экрана, за которым пульсировала беззащитная плазма, заставляя Вокса отклониться назад. Когда их губы разошлись, между ними ещё несколько мгновений дрожали и тянулись тонкие, едва видимые нити лазурного статического заряда. Как только эта последняя связь разорвалась, Вокс широко открыл глаза. Крик реальности ворвался в его сознание, и в ту же секунду его охватил ледяной ужас от собственного поступка. Он резко разжал трясущиеся руки, отпустил Аластора, и болезненно отпрянул, едва не теряя равновесия. Вокс дышал тяжело и часто, словно пробежал изнурительный марафона. Его экран лихорадочно мигал, был ужасно ярким, а между антеннами на голове с яростным шипением проносились остаточные разряды тока. Он выглядел как неисправный прибор, который вот-вот взорвётся от внутреннего перевозбуждения. — Из-звини... я... я не должен был... — Вокс начал барахлить, закрывая рот рукой. Аластор медленно выпрямился, его уши снова стояли, словно по струнке. Он поправил воротник своего сюртука, который Вокс немного смял. На его губах снова заиграла его привычная, загадочная улыбка, но в глазах всё ещё стояло то странное выражение, которое Вокс не мог разгадать. — Ну-ну, — голос Аластора прозвучал с заметными помехами, словно его собственный приемник на мгновение сбился с волны. — Какая... экспрессивная передача данных. Радио-демон быстро, смазанно провёл большим пальцем по своим губам, словно стирая оставшееся статического напряжения. Он посмотрел на Вокса. Экран телевизионного демона шёл мелкой рябью. Он дышал тяжело, рвано, но в его взгляде больше не было того смертельного отчаяния. Он передал свой груз. Он отдал свою благодарность тому, кто его уничтожал. Аластор наклонил голову, и его голос зазвучал с отчётливым эффектом старой грампластинки — шипящий, глубокий и пугающе бодрый: — Думаю, на сегодня сеанс терапии окончен, Вокс. Твой сигнал стабилизировался и знаешь, мой дорогой медиа-магнат, я должен признать... твоя «привязанность» — это действительно мощная стихия! Наблюдать, как ты так самозабвенно убиваешься из-за сущего пустяка... О, это просто восторг! Настоящее торжество драмы над здравым смыслом. Я почти тронут! Аластор приподнял бровь, и его улыбка растянулась еще шире, обнажая ряды острых, как бритва, зубов. — Но не забывай обо мне, Вокс. Мне не нужен коврик у порога и уж точно не нужна груда искрящегося металлолома. Мне нужен противник. Сильный, достойный, оскаленный противник, который заставляет мой эфир вибрировать от ярости! Он сделал короткую паузу, наслаждаясь тем, как Вокс замер, ловя каждое его слово. — И если ты... — Аластор подчёркнуто выделил это слово, — ...найдёшь в себе силы пустить эту свою разрушительную стихию в нужное русло... Если ты превратишь эту свою «поломку» в топливо для нашей войны... Что ж! Тогда я тоже, в каком-то смысле... привяжусь к тебе. Аластор медленно поднял руку и кончиками пальцев коснулся края экрана Вокса в странном, почти исследовательском жесте. — Разве не этого ты хочешь, Вокс? Реакция на прикосновение последовала моментально: экран теле-демона снова забарахлил и залился неоном. Вокс сжался всем телом и задержал дыхание. Радио-демон издал тихий, лающий смешок, и быстро убрал руку от теле-оверлорда. Он развернулся и направился в даль комнаты, продолжая говорить: — Подумай об этом, но... — внезапно Радио-демон остановился и обернулся, задерживая на секунду взгляд на Воксе, — не засиживайся в темноте слишком долго, мой маленький неисправный прибор. С этими словами он растворился в зелёном пламени, оставив после себя лишь легкий запах озона и эхо затихающей джазовой мелодии. В комнате вернулась её обычная тишина, но теперь она больше не казалась Воксу пустой. Он остался стоять посреди комнаты, всё ещё чувствуя фантомный холод рук Аластора. Он коснулся своих губ, которые всё ещё покалывало от разряда, и на его лице появилась не вымученная, не рекламная, а настоящая, слабая улыбка. Его механическое сердце продолжало биться, но теперь Вокс осознал: в том, как он «жалок», кроется его истинная сила. Его «баг» — это то, что связывает его с Радио-демоном крепче любых сделок.

КонЗец