И на восьмой день Cadillac сделал их напарниками

Новость была в эфире тринадцать минут, а Макс Ферстаппен ухмылялся, как енот, который только что поджёг бутик Louis Vuitton и пописал на пепелище.

«МАКС ФЕРСТАППЕН ПЕРЕХОДИТ В CADILLAC F1 В 2026 ГОДУ»

Заголовок сверлил его взгляд, орал капслоком, будто был таким же драматичным, как и он сам. Телефон разрывался. Журналисты. Пиарщики. Ландо, блять, Норрис. Кристиан Хорнер, наверное, с кровотечением из носа. Хельмут Марко, возможно, уже организующий пресс-конференцию в каком-нибудь бункере в Австрии. А Макс? Макс был в своей гостиной. Без рубашки. Закутанный в леопардовый плед. Ел Sour Patch Kids вилкой, как сумасшедший в мягкой палате. Он обновил Твиттер. «Макс сказал, что лучше проиграть со стилем, чем выиграть в уклоняющемся от налогов, проваливающем стратегии, морально банкротном красном цирке Кристиана Хорнера, и, честно? Иконично». «Cadillac нанял Макса Ферстаппена, как забирают с улицы одичавшего кота и говорят ему: "Твори преступления, король"». «Ферстаппен в Cadillac — это энергетика человека, которому отказали в наггетсе, и он сжёг "Макдоналдс"». Макс дёрнул ногой в воздухе, как девочка-подросток, которой только что сделали предложение в Париже. Хорошо. Хорошо, пусть орут. Потому что этот — этот великолепный, хаотичный, выжженный дотла момент — был кульминацией двенадцати месяцев, в течение которых Макс прикусывал язык так сильно, что тому требовались швы. Двенадцати месяцев, в течение которых Red Bull лохматил стратегию, как малыши, жонглирующие ножами. Двенадцати месяцев наблюдения за тем, как Оскар «Тихая Угроза» Пиастри обыгрывает его с самодовольством коалы, держащей Нобелевскую премию. Он стал вторым. ВТОРЫМ. Не первым. Не пятым. Даже не почётным третьим, где можно было бы притвориться, что тебя ограбили. Нет. Эта честь досталась Ландо, блять, Норрису — «лучшему другу» Макса, чьё представление о дружбе заключалось в том, чтобы бросать его эмоционально, духовно и в каждом послеродовом групповом объятии, чтобы идти целоваться с вундеркиндом из Мельбурна. Макс до сих пор это видел. Оскар с трофеем. Ландо, хихикающий рядом, как ребёнок, впервые увидевший снега Макс на заднем плане, выглядящий как привидение на дне колодца. Он должен был быть пятикратным чемпионом мира. Вместо этого он был тем парнем, который в ярости твитнул «Red Bull'у стоило бы продолжать делать энергетики и быть раздражающими» и затем лайкнул свой же твит с фейкового аккаунта @DefinitelyNotMax69. И ВСЁ ЖЕ, они удивлялись, что он ушёл? Серьёзно? Макс разбрасывал хлебные крошки, как будто он был Гензелем, только с большей дерзостью и гораздо меньшим намерением вернуться. Он постил загадочные истории в Instagram месяцами. «Обожаю, когда моя машина решает косплеить трактор».«Меня не загазлайтишь, когда я уже на полном газу». Он обновил свой плейлист в Spotify треками под названием «Все Отстой, Кроме Меня», «Моя Команда Ненавидит Меня, и Это Нормально» и «Кристиан Хорнер Снова Заблокировал Меня в WhatsApp». И всё же — ВСЁ ЖЕ — они этого не ожидали? Идиоты. Кристиан позвонил ему — голос дрожал — «Макс, мы можем всё уладить». Макс сказал ему: «Я лучше позволю себя переехать Cadillac'ом». Он не шутил. Ни капли. А потом появился Cadillac. Самый абсурдный, нестабильный, усыпанный блёстками, ликующий «йии-хау» вариант на гриде. Макс не просто спрыгнул с поезда Red Bull — он перевернул его, поджёг и станцевал тикток-танец рядом с обломками. Cadillac спросил: «Вы хотите участвовать в дизайне шасси?» Макс сказал: «Нет, я хочу абсолютную власть и трон из карбона». Они сказали: «Да, король». Cadillac сказал: «Мы позволим вам дать машине имя». Макс сказал: «Я хочу назвать её "Возмездие"». Они сказали: «Хотите, чтобы это было вышито на гоночном комбинезоне?» Cadillac сказал: «Что вам нужно, чтобы побеждать?» Макс сказал: «Мелкая ярость и неограниченный эфир». Они сказали: «Идеально. Мы очистили ваш календарь». Вероятно ли, что машина взорвётся на 4-м круге? Возможно. Была ли у них вообще полноценная команда? Неясно. Существовала ли вероятность, что их завод — всего лишь «Waffle House» с двумя стажёрами и мечтой? Абсолютно. И Максу было плевать с высокой горы. Потому что Макс был здесь не за надёжностью. Макс был здесь ради мести. Он был здесь, чтобы преследовать Кристиана Хорнера во сне. Чтобы у Хельмута Марко скакало давление каждый раз, когда он произносил слово «Cadillac» вслух. Чтобы стать ходячей пиар-катастрофой в одном лице, но со свободой, злобой и персональной кофемашиной. Выскочил ещё один твит. «Макс в Cadillac — это как если бы кто-то проиграл в Uno, сжёг дом, но всё равно заявил о победе». Макс лайкнул этот. Ответил: «Дом всё равно не был застрахован 😊😊😊» Упоминания взорвались. Фанаты бушевали в ответах. Кто-то запостил глубоко прожаренный мем с Максом и лазерными глазами на газонокосилке Cadillac. Другой нарисовал его в ковбойской шляпе на пылающей лошади с подписью «Катастрофа связей с общественностью». Это было искусство. Это было представление. Это был Макс, наконец-то выпущенный на свободу. Red Bull мог подавиться. Свечой зажигания. Посреди совещания по стратегии, на которое они позвали Брэда Питта ради хайпа. Пока Кристиан будет говорить о «наследии», жуя сухой тост и обиду. Наследие, блин, его. Они «наследили» Макса прямиком из пятого чемпионства в объятия американского хаоса. И если кто-то думал, что он сожалеет? Они могли взглянуть прямо на новую историю, которую он запостил: Скриншот заголовка. Подпись: «Иногда ты должен быть злодеем. Особенно когда у героя нулевая прижимная сила и сломанный диффузор». Он нажал «опубликовать» и ухмыльнулся. Где-то в глубине сознания он подумал о Шарле. Кратко. Случайно. Как тёплая вспышка карих глаз и улыбок с шампанским. Макс тут же вырубил эту мысль, как ноутбук, полный вирусов. Не-а. Никаких чувств сегодня. Только бойня. Макс Ферстаппен был свободен. Он был диким. И он утащит Cadillac с собой прямиком в пылающие ямы славы. И, чёрт возьми, он будет выглядеть горячо, делая это. Макс Ферстаппен был в раю. Ну. Не в настоящем раю. Если бы Макс когда-нибудь попал в рай, то только потому, что в загробной жизни произошли серьёзные кадровые перестановки, да и стандарты там были очень низкими. Но эмоционально, духовно, по-мелкому, Макс был в своём собственном пылающем раю. Закутанный, как разведённая домохозяйка из реалити-шоу, в свой леопардовый плед (неотъемлемый атрибут мести), он сидел, развалясь на диване, закинув ноги на журнальный столик, с открытым ноутбуком и щеками, набитыми Sour Patch Kids. Он поправил плед повыше на коленях, как злодей, гладящий кота, только его котом была мстительная американская капиталистическая мечта в форме ливреи Cadillac образца 2026 года. Красная, синяя и золотая. Он будет выглядеть как космический рыцарь из Warhammer'а, обмакнутый в моторное масло. Он уже решил, что наденет золотые боты. Индивидуальные. С вышитой внутри подошвы крошечными чёрными нитками надписью «НАХУЙ RED BULL», о которой будет знать только он. Он будет выглядеть как ожившая арка мести, маленький римский император, который подсел на злобу и маркеры-текстовыделители. Машина? Машина взорвётся на 3-м круге и, вероятно, будет вопить от боли каждый раз, когда он нажмёт на газ. Максу было плевать. Он и так планировал гнать её, как танк. Как ракету. Как управляемую торпеду, нацеленную прямо в каждый Red Bull на трассе. Он собирался воссоздать «Форсаж 6», но в блёсящих ботах и пиар-кошмаре. И затем… Его телефон завибрировал, как демон, запертый в микроволновке. Звонок от Ландо. Входящий вызов от: «заноза в заднице». Макс вздохнул. Ответил. Ничего не сказал. Сразу же: «МАКСИ, БЛЯДЬ, ФЕРСТАППЕН, ТЫ ЧТО, РЕАЛЬНО СИДИШЬ НА НАРКОТЕ—» Макс отлепил Sour Patch Kid с языка и осмотрел его, как драгоценность. «О, хорошо. Ты видел новости». «Я НЕ ВИДЕЛ, БЛЯДЬ, НОВОСТЕЙ, ИХ УВИДЕЛ ЧАТ НА ТВИТЧЕ—» Макс моргнул. «Стой. Ты в эфире?» «ДА, ТЫ, СУМАСШЕДШИЙ КУСОК ПРОТУХШЕГО СЫРА, Я СТРИМЛЮ. Я ИГРАЛ В MARIO KART — ОСКАР ТУТ — И ЧАТ НАЧАЛ ЗАСПАМЛИВАТЬ «МАКС В CADILLAC», И Я ПОДУМАЛ, ЧТО ЭТО МЕМ, НО ПОТОМ ОСКАР ПРОВЕРИЛ—» На фоне раздался голос, светлый, сладкий и чертовски самодовольный: «Он не мемирует. Это правда. Это великолепно. У Макса начался турне по миру в образе злодея». Макс осклабился, будто дьявол только что научился луной ходьбе. «Оскар. Доброе утро, маленький ворюга». «И я тебя люблю, солнышко», — пропел Оскар из пустоты, звуча слишком довольным для человека, который обчистил Макса до нитки, отобрав чемпионский титул. Ландо, тем временем, абсолютно терял берега. «ПОЧЕМУ ТЫ МНЕ НЕ СКАЗАЛ?? Я ДОЛЖЕН БЫТЬ ТВОИМ ЛУЧШИМ ДРУГОМ—» Макс схватил виноградный Sour Patch и швырнул его через всю комнату, как крошечную гранату. «Ты встречаешься с врагом, Норрис. Тут есть правила». «Я ВСТРЕЧАЮСЬ С ТВОИМ УСЫНОВЛЁННЫМ В ТВИТТЕРЕ СЫНОМ, А НЕ С ТЕРРОРИСТОМ—» «Та же разница». Оскар, каким-то образом теперь полностью в звонке, хохотал, как диснеевский злодей в банном халате. «Я куплю Максу на Рождество кружку с лого Cadillac. На ней будет написано: "Я покинул империю, и всё, что я получил, — это двигатель среднего уровня".» Макс послал ему кукиш через телефон. «Надеюсь, Ландо разгромит твою стримерскую установку своими костлявыми коленками». Лэндо закричал: «ЭТО ИДЕАЛЬНО СФОРМИРОВАННЫЕ КОЛЕНКИ, СПАСИБО—» Макс откинулся на диване, бросил телефон себе на грудь, драматично уставившись в потолок. «Ты понимаешь, что это значит, да?» Молчание. Затем Ландо осторожно: «Что?» Голос Макса перешёл в режим полного злодея. «Я продолжу своё царствование в качестве главного героя "Гонки за выживание"». «О боже, нет, ты будешь невыносимым». Макс уже представлял это. Сцена 1: Макс драматично стоит в подбитой мехом куртке Cadillac. Сцена 2: Макс самодовольно усмехается в камеру с кружкой, на которой написано: «Самый злопамятный бывший». Сцена 3: Макс выталкивает оба Red Bull'a в гравийную ловушку в Сильверстоуне и говорит «Упс :)», пока съёмочная группа Netflix ликует. Он будет несносным. Он станет иконой. Он будет нестабильным, в золотых ботах и новой американской проблемой. Ландо сказал: «Ты же наденешь ковбойские сапоги, да?» Макс прошептал: «Уже заказал». Оскар издал ужаснувшийся звук. «О боже, он так несерьёзен». «Ты украл мой чемпионский титул, Оскар». «Ты назвал меня "тем самодовольным ребёнком с лицом католического священника"», — ответил Оскар. — «Я заслужил победу ради самосохранения». «Пошёл ты». «И я тебя люблю». Ландо сейчас так сильно смеялся, что Макс слышал, как трещит его гарнитура. «ЧАТ ХОЧЕТ ЗНАТЬ, ЗНАЕТ ЛИ ШАРЛЬ», — сказал Ландо, напевая, как маленькая сволочь. — «ПОВЕСТКА ЛЕСТАППЕНА БУДЕТ ЖИТЬ ВЕЧНО, ДЕТИ МОИ». Макс замер. Оскар, предатель, каким он был, взял микрофон и сладко спросил: «Стой, Макс. А ты сказал Шарлю?» Мёртвая тишина. Макс бросил трубку. Щёлк. Вот так просто. Не потому, что он растерялся, конечно же нет. Он не умел растеряться. Он умел в ярость, месть и очень продуманные наряды, и твиты с фейков. Его не могли подловить Ландо «стримящий-свою-жизнь-потому-что-моя-эмоциональная-глубина-как-у-ложки» Норрис и Оскар «знает-слишком-много-и-вечно-ухмыляется» Пиастри. Нет. Он просто… Ему нужно было ещё помечтать. Ещё бы грёз… О мести. О сиденье в Cadillac. О том, чтобы выглядеть сексуальнее, чем Шарль когда-либо выглядел в красном (что было сложно, потому что Шарль в красном выглядел как грех). О предстоящем хаосе. О Red Bull'ах, пролетающих мимо него в огне. О Кристиане Хорнере, смотрящем «Гонку за выживание» с мигренью. И ладно. Может, ещё и о Шарле. Совсем чуть-чуть. Только иногда. Ровно настолько, чтобы гадать, что тот подумает. Макс плотнее закутался в плед, улыбнулся сам себе, как нестабильный военачальник, и открыл Pinterest. Пришло время начать планирование эры Cadillac. Макс пролистал ещё один мем — на нём был он, вмонтированный в постер «Титаника», держащий лого Cadillac, как Джек держит Розу, только у него были злые красные глаза, а подпись гласила: «Он утащит на дно весь корабль». Он дважды тапнул. Ответил: «абсолютная правда. айсберги, берегитесь». Ещё один: Макс с нарисованными на его портрете для DTS рожками дьявола и текстом: «Эра Джокера у Ферстаппена подтверждена». Он процитировал этот твит: «зовите меня клоуном от Cadillac, я здесь, чтобы развалить вечеринку». И ещё: фото Кристиана Хорнера, трагически смотрящего в окно, лицо наполовину в тени, с написанным на небе словом «Макс», как у мёртвой аниме-жены. Макс фыркнул и ответил: «чё он выглядит, будто его симсы умерли» Его телефон завибрировал от перегруза уведомлений, и ему было даже всё равно. Он ПРОЦВЕТАЛ. Он был невозмутим. Увлажнён. В своей арке злодея. Месть лучше всего подавать холодной, и он собирался подать её с гарниром из замедленных драматичных выходов и плохих послеродовых интервью, где он будет говорить что-то вроде «вайбы сегодня не те» и «я их не видел, я был слишком занят тем, что был иконой». Он швырнул айпад на диван, как только что шлёпнутая карта «Разворот» в Uno, затем встал с такой драматичной небрежностью, которую абсолютно никто, кроме вселенной, не видел. Леопардовый плед упал на пол, как шёлковый халат во время получившей «Оскар» стриптизёрши. Макс потянулся. Простенал, как 70-летний старик, в которого вселился злой домашний кот. Его боксеры были красно-феррарийскими, просто назло. Он наклонился и почесал коленку. Сасси — наименее эмоционально доступная из дуэта бенгальских кошек, усыновлённых Максом, — прошла мимо его щиколотки с точной энергетикой французской аристократки, терпевшей его только из юридических обязательств. Макс наклонился и почесал ей голову. «Ты бы сказала мне уйти из Red Bull раньше, а?» Сасси заурчала, как маленький спортивный автомобиль на нейтралке. Или, может, она рычала. С ней всегда было сложно понять. «Ага, — пробормотал Макс. — Ты понимаешь». Он зашёл на кухню с хаотичной энергией человека на грани изобретения предсезонного культа. Открыл шкаф. Увидел ровный ряд блестящих красно-серебристых банок Red Bull, как музейную экспозицию жизни, которую он когда-то вёл. Он сузил глаза. Схватил их все. Одну за другой. Швырнул в мусорное ведро, будто изгонял проклятые предметы из дома. Демон-священник в боксерах. Экзорцист в одном лице. «Исчезните, капиталистическая сахарная вода», — пробормотал он, вытирая руки, как Понтий Пилат, будь у того подписчики в твиттере и проблемы с гневом. Он потянулся к холодильнику. Налил себе стакан оставшегося холодного кофе. В бокал для вина. Потому что все его кружки были в посудомойке. А ещё потому что эстетика. Он поднял его, будто это была кровь его врагов, и секунду смотрел на него, покручивая, как сомелье в мишленовской фантазии о мести. «На вкус как свобода», — сказал он вслух в пустоту. Затем он вздохнул. Долго, глубоко и драматично, как вдова из исторической драмы. А потом захохотал. Полноценным. Злым. Ведьминским. Хохотанием. Он жил во дворце злобы и нефильтрованного хаоса. Он стоял босиком на кухне, где на полу лежала кошачья шерсть, в боксерах и с ухмылкой. Он сжёг все мосты. А потом расставил шезлонги, чтобы смотреть на тлеющие угли. 2026 год у Cadillac будет отстойным. Но Макс Ферстаппен? Макс Ферстаппен собирался быть отстойным громче всех. Макс допил последний глоток кофе, будто это была текила на мальчишнике, куда его даже не хотели приглашать. Бокал для вина мягко звякнул о его зубы, и он позволил ему повиснуть на пальцах для драматического эффекта — пустой сосуд его подпитанной кофеином ярости, кубок мести, ныне сухой. Он напряг руку. Без причины. Просто вайбы. Просто мышечная память и тщеславие. Просто полностью бредовый человек в красно-феррарийских боксерах, с дикой постельной причёской и криминальным блеском в глазах, один на своей кухне в полдень среды, напрягающий мышцы, как дикий греческий бог в изгнании. Он облизал губы. Чмокнул их драматично. Напряг бицепс. Ни для кого. Просто стоял там, с голым торсом на кухне, с кошачьей шерстью на коленях и гордостью в душе, напрягаясь, как греческая статуя, целиком сделанная из злобы и кофеиновой зависимости. «Сделаю так, что этот гоночный комбинезон будет выглядеть горячо», — пробормотал он, вернувшись к дивану походкой человека, который только что закопал метафорическую карьеру Кристиана Хорнера в очень реальной канаве. «Красный. Синий. Золотой. Американская мечта. Cadillac может провалиться так сильно, что я провалюсь на самое дно таблицы конструкторов, и я всё равно буду выглядеть сексуально, делая это». Он плюхнулся на диван, будто делал упражнение на доверие к собственным иллюзиям. Телефон. Ему нужен телефон. Его палец разблокировал экран, как обученный снайпер: ещё 300 уведомлений. Мемы всё ещё прилетали, как цунами нефильтрованного хаоса. Первый: фото Макса, вмонтированное в ковбойскую шляпу и джинсовые шорты с американским флагом, стоящего на крыше Cadillac, который взрывается, на фоне пламя, подпись: «йиии-блядь-хау». Он захохотал. «Йиии-блядь-хау», — прошептал он себе, будто это была молитва. Следующий мем: Шарль Леклер в отредактированных солнцезащитных очках, наложенный рядом с Максом с ангельскими крыльями, оба стоят перед лого Cadillac, а на заднем плане священник, вмонтированный так, будто держит брачное свидетельство. Подпись: «И ОНИ СТАЛИ НАПАРНИКАМИ 😊» Макс подавился. Он замер. Ухмылка слетела с его лица, как отвалившийся передний антикрыл. Его палец дрожал, когда он пролистывал следующие несколько твитов — Стой. Стой. СТОЙ. ЧТООООООООООООООООООООООООООООООООООООО—

«Шарль Леклер присоединяется к Cadillac на 2026 год вместе с Максом Ферстаппеном».

К посту было прикреплено пять изображений. Первое: Шарль улыбается в паддоке. Красивый, как всегда. Большие мягкие глаза. Глупые ямочки. Волосы пушистые. Воплощение гибели Макса. Второе: рендер-макет Макса и Шарля в экипировке Cadillac. Третье: кто-то отредактировал Шарля, стоящего на коленях перед Cadillac, будто это религиозный алтарь. Четвёртое: прямая цитата Шарля двухлетней давности: «Ferrari — это моя мечта и моё сердце». Весь скелет Макса отщёлкнулся. «НЕТ», — сказал он вслух. «НЕТ НЕТ НЕТ НЕЕЕЕЕЕТ». Он швырнул телефон. Поднял его. Написал своему руководителю команды : это правда или кто-то сделал дипфейк из архива фанфиков Она ответила через тридцать секунд: < это правда. хочешь, чтобы мы его убрали? мы можем это устроить. Макс уставился на этот текст, будто у него спрашивали, хочет он жить или умереть. Он завис над клавиатурой. Напечатал: > нет Пауза. Стереть. Переписал: > нет, оставь его, я в порядке Добавил: > всё окей, я отношусь к этому нормально Удалил это. Написал: > нет, всё в порядке. оставь его. мы сможем работать вместе. я абсолютно в порядке и не ору. Он отшвырнул телефон, будто тот обжёг ему руку. Затем поднял его снова. Позвонил Ландо. «ВПППППЧХ!» — раздался голос Лэндо ещё до того, как Макс поздоровался. Макс едва успел сказать «ЧТО—», как Ландо закричал. «ТЫ! ТЫ НАСТОЯЩАЯ ШЛЮХА! Я сейчас скажу всё, что могу, так что слушай. Окей, детка? Ты, блядь, не сказал мне, что переходишь в Cadillac, абсолютный ты кретин!! Я должен был узнать об этом В ЭФИРЕ?! В ЭФИРЕ НА СТРИМЕ?! ТЫ ЗНАЕШЬ, КАК ЭТО БЫЛО ТРАВМАТИЧНО ДЛЯ МЕНЯ?! Я думал, я твой лучший друг, а не твоя, блядь, содержанка». «Я был занят тем, что гонял на дерьмовой машине дерьмовой команды, окей?!» — рявкнул Макс. — «И мне жаль. А теперь будь хорошим лучшим другом и спаси меня, блядь!» «Нет, ты мудила! Ты заслуживаешь страданий», — взвыл Ландо. — «Когда я увидел, как чат взрывается, я подумал, что кто-то умер, или, типа, Шарль выпустил новый сингл! Но неееет, это был ты—» Голос Оскара донёсся слабо на фоне, безошибочно сиплый от смеха: «Макс Ферстаппен в Cadillac, эпоха нестабильности начинается!» «Ты всё ещё в лайве?» — гаркнул Макс, паникуя. «НЕТ, стрим выключен», — отфыркался Ландо. — «Ты можешь орать сейчас. И это хорошо, потому что я знаю, что ты сейчас начнёшь». Макс не колебался. «МОЁ СЕРДЦЕ НЕ ВЫДЕРЖИТ ЭТОГО ДЕРЬМА, — взвизгнул он. — ПОЧЕМУ ШАРЛЬ ТАМ? ПОЧЕМУ. ШАРЛЬ. ТАМ. У МЕНЯ БЫЛА ГОТОВА АРКА МЕСТИ. ЦЕЛЫЙ МОНОЛОГ ЗЛОДЕЯ. Я СОБИРАЛСЯ СЖЕЧЬ ПАДДОК СО СТИЛЕМ. У МЕНЯ БЫЛ ПЛАН». «Твой план был влюбиться в середине сезона?» — спросил Ландо, едва сдерживаясь. «Я УЖЕ ВЛЮБЛЁН, ТЫ, ЗАПЯТНАННЫЙ ПОНЧИКОМ БОТАН». Оскар, где-то за спикером, умер. Макс услышал глухой стук — должно быть, Оскар свалился с дивана. «А Шарль вообще знал? — закричал Оскар между хрипами. — Типа… он узнал из Твиттера? Это что, так и случилось?!» «Я НЕ ЗНАЮ, — заревел Макс. — МНЕ НИКТО НИЧЕГО НЕ ГОВОРИТ. Я ГРИБ. МЕНЯ ДЕРЖАТ В ТЕМНОТЕ. КОРМЯТ ДЕРЬМОМ». «Ты и есть дерьмо», — весело сказал Ландо. Макс дёрнул ногой в воздухе. «Я ДОЛЖЕН БЫЛ ИМЕТЬ ИКОНИЧНЫЙ МОМЕНТ ВОЗРОЖДЕНИЯ ИЗ ПЕПЛА, — взвыл Макс. — А НЕ ЕБАНУТУЮ СИТУАЦИЮ ИЗ ВРАГОВ В ВЛЮБЛЁННЫХ. ЭТО НЕ NETFLIX. МНЕ НЕ НУЖНА РОМКОМЕДИЯ. МНЕ НУЖНА КРОВНАЯ ВРАЖДА». «Но вместо этого ты получил медленно разгорающуюся любовную историю в паддоке с драматичным напряжением и горячими комбинезонами», — сказал Ландо, звуча совсем как дьявол. Макс громко хныкнул. «Ты не понимаешь. Я влюблён в этого мужчину с тех пор, как нам было по тринадцать». «О, мы знаем, — сказал Оскар, всё ещё хохоча. — Мир знает. Твои коты знают». «Я не могу этого сделать, — пробормотал Макс, уставившись в потолок, будто небеса могут предложить ему возврат средств. — Не могу. У меня была месть, которую нужно вершить. У меня были планы со стилем выпихивать машины RB. Я не могу думать о его, блядь, скулах и о том, как он склоняет голову, когда не понимает—» «Знаешь, что это? — сказал Ландо. — Это карма за то, что не сказал мне о Cadillac. Теперь ты и Шарль застряли вместе в одном гараже на целый сезон, и я — лично — не могу дождаться, когда увижу, как ты растаешь». Макс ударился головой о подушку. Заорал в неё. Приглушённый, мучительный крик человека, который одновременно был в ярости, тайно в восторге и опасно нездоров. «Ненавижу вас обоих», — прорычал он. «И мы тебя любим», — хором сказали Ландо и Оскар. Макс завершил звонок. Он швырнул телефон на пол. Затем швырнул себя вслед за ним. Затем лежал там на ковре, драматично раскинувшись, представляя себя в гоночном комбинезоне Cadillac, стоящего рядом с Шарлем Леклером. И это было ужасно. И это было романтично. И это было всё, о чём он не просил. Макс накрыл лицо бокалом для вина. И прошептал: «Я умру в том гараже». Затем сделал паузу. И добавил: «Но по крайней мере я буду выглядеть горячо». Макс Ферстаппен лежал лицом в пол. Не метафорически. Не эмоционально. Нет, он физически — телесно — скомканный, как умирающая героиня, одна нога закручена под другой, бокал для вина всё ещё в руке, щека прилипла к ковру, будто он пытался слиться с тканью воедино. Он на секунду подумал лизнуть его, просто чтобы что-то почувствовать, но передумал, потому что был почти уверен, что Джимми протащил через это место дохлую моль чуть раньше. Он простонал. В пол. Его телефон завибрировал где-то под ним, потерянный под декоративной подушкой, которую он яростно вышвырнул две истерики назад. Ещё одна вибрация. Ещё одна. Входящий вызов. Макс смотрит на экран. Неизвестный номер. Только вот не совсем неизвестный. Потому что Макс — чемпион мира, тактический гений, профессиональный избегатель эмоций — принял невероятно умное и нисколько не жалкое решение никогда не сохранять номер Шарля. Потому что сохранить номер — значило заботиться. А забота означала чувства. А чувства означали уязвимость, а Макс так не умеет. Даже если Макс полностью принял тот факт, что он влюблён в того, кого никогда не сможет иметь. Однако он запомнил этот номер. Случайно. Совершенно ненамеренно. Определённо не специально. Заткнись. Он смотрит на цифры, будто они лично его обидели. Он не отвечает сначала. Он паникует. Затем дышит. Затем снова паникует. Затем — со всей спокойной грацией человека, обезвреживающего бомбу с помощью подушки — он отвечает. «…алло?» Пауза. Тихая. И затем— «Привет, Макс». И, блядь. Голос Шарля весь из мягких краёв и тепла поздней ночи, такой голос, который звучит, будто он в пижаме и держит чашку чая. Он обвивается вокруг груди Макса и сжимает. Макс перекатывается на спину. Сжимает телефон, будто это кислород. «О, — говорит Макс, буднично, в том же смысле, в каком будничны землетрясения. — Привет». Шарль колеблется. «Я не был уверен… ты видел». Мозг Макса отключается. Он моргает в потолок. Видел что, Шарль? Падение Римской империи? Падение моего рассудка? «Да, — наконец говорит Макс. — Видел». Ещё такт. «Ты не против?» — спрашивает Шарль, голосок тихий. Макс садится. Затем снова ложится. Затем снова садится. Он глючит, как сломанная кофемашина. «Ты имеешь в виду… что мы будем напарниками?» — переспрашивает Макс. Тихое «м-м» с того конца. «Ага». Макс позволяет тишине растянуться немного. Позволяет ей сделать несколько выпадов. Затем наконец, тихо: «Да. Я не против». Маленький выдох от Шарля. Как облегчение. Как… как надежда. Сердце Макса взбесилось. «Не думал, что ты согласишься, — признаётся Макс, голос низкий. — То есть. Ты же Шарль. Шарль из Ferrari. Красный комбинезон, розовое наследие и всё такое. Зачем уходить?» Наступает тишина, от которой Максу хочется когтями рвать стены. Затем Шарль говорит так тихо, что Макс едва слышит: «…Я думаю, они сдались». И сердце Макса разбивается. «Я пытался, — продолжает Шарль, — но машина никогда не менялась. Обещания ничего не значили. Каждый раз, когда я просил большего, они говорили, что мне нужно подождать. Я не хотел продолжать ждать. Я не хотел быть символом. Я хотел гоняться». Макс сжимает телефон так сильно, что тот почти впечатывается ему в лицо. «…Они тоже сдались на мне, — говорит он наконец. — Red Bull. Сказали, что я слишком злой. Слишком "готовый на всё". Сказали, что мой пик прошёл и я должен начать быть наставником». Шарль выдыхает, резко и ошеломлённо. «Но ты же… ты же Макс Ферстаппен». Макс пожимает плечами, хотя Шарль этого не видит. «Ага. А ты — Шарль Леклер. Видимо, это ничего не значит для людей, которые хотят роботов». Пауза. Затем— «Я хотел чего-то другого», — говорит Шарль. «И я тоже, — отвечает Макс. — Свободы. Хаоса. Команды, которая позволит мне ругаться, кричать и, возможно, случайно сломать стул». Шарль ахает. «Тебе разрешают ругаться?» Макс ухмыляется. «Они сказали, что заплатят штрафы». «Не может быть», — шепчет Шарль, шокированно. — «Мне однажды сделали замечание за то, что я пробормотал "sacré bleu" в Ferrari». Макс давится воздухом. «ШАРЛЬ. Это же даже не ругательство». «Они сказали, что это оскорбляет бренд», — фыркает Шарль. Макс сейчас завывает, с реальными слезами на глазах. «Тебя заклевали». «Они сказали, что я должен быть изящным, — бормочет Шарль. — А ещё они пытались запретить мне отращивать усы». Макс драматично падает назад на пол. «Это нарушение прав человека». «Вот именно!» — говорит Шарль, возможно, искренне. — «В Cadillac сказали, что у меня будет… что они там говорили. Что-то про… автономию? Я забыл погуглить, что это значит». Макс шлёпает по полу. «ТЫ— стой. Ты не погуглил?» «Нет, — бормочет Шарль. — Собирался. Но потом я начал смотреть тот документальный фильм о пингвинах с озвучкой Камбербэтча». Макс плачет. Полноценно плачет. Его смех звучит так, будто эхом разносится по каньону. «Это значит свобода, Шарль. Типа. Делать что хочешь». «О, — мягко говорит Шарль. — Это… на самом деле приятно». Макс выдыхает так сильно, что у него слегка кружится голова. Он трёт глаза. Лежит там. Впитывает звук дыхания Шарля. «Ты и я, — говорит Шарль спустя минуту. — В одной команде». Макс закрывает глаза. «Я знаю». «Типа… напарники», — добавляет Шарль без необходимости. «Угу». Шарль звучит так, будто улыбается. «Полагаю, мы теперь… работаем вместе». Макс мурлычет. «Если под работой ты подразумеваешь: заговор с целью уничтожить каждую машину на гриде, которая нас обидела? Тогда да. Мы работаем». Шарль хихикает. Это мягко и глупо и звучит как влюблённость. «Макс, мы не можем уничтожать другие машины». «Почему нет?» — дуется Макс. — «Я уже составил список целей. Он заламинирован». Шарль фыркает. «Нам, наверное, стоит просто… выигрывать гонки». «Ладно, — ворчит Макс. — Но только если я смогу называть это мировым господством». Шарль смеётся. «Окей. Но я хочу крутое кодовое имя». «Ты будешь… Агент Искупление», — говорит Макс, не подумав. Пауза. «…а твоё?» — спрашивает Шарль. Макс делает паузу. Затем говорит тихо: «Агент Возмездие». Шарль смеётся так сильно, что начинает хрипеть. «Это самое что ни на есть твоё из всего, что я слышал». Макс ухмыляется в потолок, как влюблённый идиот. «Тебе нравится». «Да», — говорит Шарль. И на секунду. Всего на одну секунду. Макс притворяется, что это правда. Притворяется, что Шарль звонит не только поговорить о командах. А потому что скучал по нему. Потому что хотел Макса. Не Агента Возмездие. Не гонщика. Просто — его. «Макс?» — снова мягко говорит Шарль. «Ага?» «…Я рад, что это ты, — тихо говорит Шарль. — Что я буду с тобой». А Макс? Макс в своей жизни ещё никогда не чувствовал себя таким дико-мягким. «Я тоже, — шепчет он. — Я позабочусь, чтобы никто больше не сдался на тебе». Шарль не отвечает. Но Макс слышит его дыхание. И пока — Этого достаточно. Они помолчали немного. Не неловко. Не так странно «может, положить трубку». Это хорошее молчание. Такое, что на вкус как сонный дождь. Или откровенность после полуночи. Или момент прямо перед очень хорошими объятиями. Макс чувствует это, как одеяло. Оно тёплое и ужасное. Он хочет заорать в подушку. Затем Шарль снова говорит, голос мягкий, будто он лежит в постели на боку, запутавшись в покрывале и надежде. «Ты когда-нибудь думал, — медленно говорит Шарль, — что мы будем напарниками?» Макс моргает в потолок. «Нет, — говорит он. — Буквально ни разу. Я думал, мы умрём, сражаясь на разных стенах пит-лейнов, ты в красном, я в тёмно-синем. Как шекспировская трагедия про моторспорт». Шарль фыркает. «Ага. Ты закалываешь меня в комнате для охлаждения, а я драматично умираю в замедленной съёмке в медиазоне». Макс хохочет. «А потом ты воскресаешь во время подиума, чтобы украсть моё шампанское». «Очевидно, — говорит Шарль. — Я драматичный, а не неблагодарный». Макс издаёт смешок, который звучит как слово «нежность», будь у него колёса и сердцебиение. Затем снова замолкает, глаза всё ещё открыты, грудь всё ещё нелепая. Затем Макс говорит, низко и честно: «Ты всегда был лучшим». Шарль моргает так, что это слышно. «А?» «В борьбе колёсо в колесо, — уточняет Макс, голос хриплый от правды. — Ты всегда был в этом лучшим. Гоняться с тобой было… не знаю. Как танцевать с ножом». Шарль смеётся, ошеломлённый. «Какая жутко романтичная метафора». «Я серьёзно, — бормочет Макс. — Никто другой не заставлял меня так ехать. Будто я должен быть идеальным. Будто если я ошибусь хоть на секунду, ты сожрёшь меня заживо». «И сделал бы это», — с гордостью говорит Шарль. — «А потом помахал бы рукой». Макс смеётся. «Ты злой». Шарль фыркает. «А тебе это нравится». Макс ничего не говорит. Не может. Потому что это правда, и слова прямо там, в глубине горла, рычащие и мягкие, умоляющие быть сказанными. Он действительно любит это. Он любит его. Он кусает губу. Проводит рукой по лицу. Притворяется, что тишина не дрожит. Макс выпускает дыхание, которое превращается в улыбку на лету. «2026 год будет ужасен для моего сердца», — говорит он, не успев остановиться. «А?» «Ничего, — кашляет Макс, — я сказал, 2026 будет отличным для… графиков». «…что?» «Я пошёл спать». «Сейчас же даже не полдень». «Спокойной ночи». Шарль тихо смеётся. Затем замолкает на несколько секунд, будто выстраивает слова на конвейере и проверяет их перед выпуском. Шарль вздыхает, нежно и сонно. «Я боролся с тобой с пяти лет». «Помню, — говорит Макс. — Ты был ниже карта». «Ты называл меня белкой». «А ты однажды укусил меня», — обвиняет Макс. «Ты сначала украл мой сэндвич!» Макс сипит. «Я заслужил этот сэндвич. Я сделал тебе круг». «Ты сделал мне круг, потому что твой отец дал тебе новые покрышки!» Макс ухмыляется так широко, что это физически больно. «Боже, ты был надоедливым». «А ты был самодовольным. И остаёшься». «Да, но теперь я горячий и самодовольный. Это другое». Шарль громко смеётся. «Ты всегда был горячим. Просто не знал этого». Макс отключается. Его мозг глохнет. Звук ошибки Windows играет где-то глубоко в его душе. «…что?» Затем Шарль говорит очень тихо, очень похоже на то, что не хотел произносить это вслух: «Если бы пятнадцатилетний я узнал, что его давняя симпатия станет его напарником в 2026, думаю, он бы взорвался». Макс перестаёт дышать. Он не задыхается, не совсем. Он просто как бы — ломается. Всё в его мозгу замирает, как при отключении электричества. Он моргает раз. Два. Слова эхом. Затем снова эхом. А потом оседают в его костях, как тысяча диких бабочек с автоматами. «Стой—» — говорит Макс очень красноречиво. — «Симпатия???» Шарль издаёт звук, который можно описать только как «сожаление в стерео». Он высокий. Он такой монегасский. «Я не это имел в виду— заткнись». Макс в восторге. «Нет нет нет нет— погоди— что ты имеешь в виду под симпатией— Шарль— Шарль, ты не можешь бросить это и затем раствориться в Альпах—» «Я не говорил, что растворяюсь в Альпах—» «Ну, тебе следовало бы, — говорит Макс, ухмыляясь так широко, что может взорваться. — Потому что что значит, что у тебя была ко мне симпатия?!» Тишина. Затем Шарль говорит, ворчливо: «У всех была к тебе симпатия, когда им было по пятнадцать». Макс моргает. Он садится. «…Правда?» «О боже, — стонет Шарль. — Ты сейчас серьёзно». «Нет, я просто—» Макс хмурится. — «У меня была к тебе симпатия, окей?» Тишина. Сокрушительная тишина. Затем— «Это глупо», — бормочет Шарль, голосок немного высокий. Макс смеётся. «Что значит, это глупо?!» «Ты меня ненавидел!» — обвиняет Шарль. «Я никогда тебя не ненавидел!» — орёт Макс. «Ты смотрел на меня так, будто собирался сжечь мой дом!» «Я стеснялся!» «Ты толкнул меня в Спа!» «А ты ударил меня локтем в рёбра в Монце!» «Ты назвал меня грибоголовым на гала-ужине FIA!» «Ты и был грибоголовым!» Шарль сейчас смеётся. И Макс тоже. Это тот смех, что ощущается как крик в подушку с дрыганьем ногами, как диснеевская принцесса. Он глупый. Он тёплый. Это они. Макс резко выдыхает, плюхается обратно, телефон всё ещё прижат к уху, как второе сердце. «Окей, — говорит Макс спустя момент. — Значит. У нас обоих была симпатия друг к другу, когда нам было по пятнадцать». «Видимо». «Круто. Нормально». Шарль мурлычет. «Жаль, что я не сказал тебе тогда». Макс закрывает глаза. «…Я бы запаниковал, — признаётся он. — Хорошо, что не сказал. Я был определённо эмоционально недоступен для эпической истории "из врагов в возлюбленные" в мои годы гремлина. Наверное, тут же разбил бы карт». Шарль тихонько хихикает. «Ага. То же самое». Они снова молчат. Но на этот раз тишина кажется… наполненной. Как воздушный шарик на грани лопнуть. Как почти признанный секрет. Макс говорит первым. «Всё ещё симпатизирую, — говорит он, понизив голос. — Кстати». Шарль затихает. Странно затихает. Макс паникует. Мгновенно. «Или симпатизировал! Симпатизировал! В прошедшем времени! Ушло! Удалено!» «Надеюсь, что нет», — шепчет Шарль. И Макс умирает. Просто умирает. На полу своей квартиры в Монако с мечтой. В красно-феррарийских боксерах и с мечтой. Держа телефон, как спасательный круг и мечту. «…Нет, — мягко говорит Макс. — Оно всё ещё здесь». Ещё долгая пауза. Затем Шарль смеётся, тихо и сладко. «И у меня тоже». Пауза. Такт тишины, во время которого Макс почти уверен, что время остановилось. Его мозг? Не отвечает. Его пальцы? Холодные. Его сердце? В данный момент отплясывает слэм-дэнс внутри грудной клетки, как подросток на концерте в 2007 году. И у меня тоже, — сказал Шарль. И у меня тоже. И у меня тоже. И у меня тоже. Будто это нормально. Будто он только что не признался в чувствах в том же дыхании, что и Макс. Будто это не меняет жизнь. Будто Макс не собирается отлепиться от пола, как варёный ломтик сыра, и раствориться в чувствах. «…Стой, — говорит Макс очень спокойно, как человек на краю падения в океан. — Просто для уточнения — когда ты сказал "и у меня тоже"… ты имел в виду типа… чувства. Ко мне. Лично. То есть, конкретно. Не типа, общую концепцию меня. А меня». С того конца доносится мягкий звук. Похоже, Шарль улыбается. А ещё похоже, что он пытается не смеяться над полным и абсолютным срывом Макса. «Очевидно, — говорит Шарль. — У всех к тебе симпатия». Макс чуть не роняет телефон. «Нет, не у всех! — пронзительно кричит он. — И не в этом дело!! Не в этом вопрос!! Мне плевать на всех! Мне важно, ты— у тебя, Шарль Леклер, конкретно, есть симпатия ко мне?!» Пауза. Затем Шарль говорит, развлечённо и до идиотизма нежно: «Да, Макс. Конечно есть. Вроде как это было очевидно». Макс смотрит в потолок. Он моргает раз. Он моргает снова. Он шепчет: «Это буквально не так». Шарль хихикает. Прям полноценно хихикает, будто закутан в десять одеял и крутится на чашках, сделанных из эмоций. «О боже, — говорит Шарль. — Ты что, не знаешь, что мы самый популярный пейринг Формулы-1 на АО3?» Макс делает паузу. «…Что такое АО3?» — осторожно говорит он, будто спрашивает о новом виде дикого животного. Шарль сипит. «Archive of Our Own. Сайт с фанфиками». Макс снова моргает. «Окей. Это не помогло». «Это где люди пишут истории, — говорит Шарль, развлечённо. — Они пишут истории о нас. Мы целуемся. Иногда в космосе. Иногда с мечами. Или мы соперники. Или мы влюблены. Или— ну. Ты понял». Мозг Макса спотыкается. «Ты говоришь, люди… пишут о нас… как о влюблённых?» «Угу». «И ты их читаешь?» Шарль снова смеётся. «Некоторые. Когда скучно. Покажу тебе. Когда будем встречаться». В душе Макса раздаётся звук, как скрип граммофонной пластинки в мультфильме. «Стой, — говорит он. — Мы встречаемся?» «Ну, — говорит Шарль, внезапно немного смущённо. — Если ты хочешь?» Сердце Макса переворачивается вверх дном и плывёт на спине. «Стой. Ты хочешь?» «Я не хочу торопить события, — говорит он. — Но… я также не хочу притворяться, что этого не происходит». Макс с трудом сглатывает. И Шарль продолжает, голос сонный, мягкий и настоящий. «В Cadillac уже сказали, что они не хотят, чтобы я на этот раз проходил через что-то эмоционально или морально компрометирующее, — говорит он. — Так что, может быть… мне всё-таки нужно немного романтики в жизни». Максу реально нездоровится. Романтика. Он сказал романтика. Он сказал это так. Будто это рецепт. Будто ему это нужно. Будто Макс — часть плана лечения. Голос Макса очень-очень тихий. «Я тоже не хочу притворяться, что это ничто», — говорит он. Шарль выдыхает. Это звучит как облегчение. «Окей», — говорит он. «Окей», — эхом отвечает Макс, ухмыляясь, как проклятый дурак. Пауза. «А ещё, — добавляет Макс, — если мы встречаемся, значит ли это, что я могу присылать тебе мемы в два ночи без чувства вины?» «Я буду этого ожидать, — торжественно говорит Шарль. — И я буду отвечать всё более агрессивными эмодзи». Макс сияет. Как солнце наружу, оскал, улыбка глупого мальчишки. Как победа и надежда и серотонин с гарниром из румянца. Снова пауза, мягкая, медленная и липкая от нежности. Затем Макс говорит, голос полный надежды и идиотизма: «Думаешь, Cadillac позволит нам держаться за руки на стене пит-лейн?» «Думаю, они бы это поощряли», — шепчет Шарль. Макс вздыхает, мечтательно и сломленный. «Боже. Я люблю 2026 год». Шарль хихикает. А Макс? Макс даже не пытается больше это скрывать. Он влюблён. Безнадёжно. Мягко. Глупо. Громко. В Шарля, блин, Леклера. И они собираются завоевать мир. По одной Ferrari и Red Bull за раз.