Что-то вновь и вновь приводит меня к тебе

Долг. Тишина. Снаружи небо окрашено в цвета позднего вечера — в нём сливаются тёмно-синие и черные оттенки, как тяжёлое пальто, накинутое на плечи. Ветер прохладный, его шепот такой мягкий, что можно расслышать, как он обвивает лицо, а каждый его порыв несёт запах дождя, который вот-вот собирается упасть. Лампочки на улице тускло горят, как уставшие глаза, а в комнате — единственный свет от камина, играющий в тенях. Мок сидит на краю кресла, стискивает сигарету, взгляд затуманен. Он знает, что не может уйти от своей судьбы, но мысли о том, что бы могло быть, всё равно тянутся к тем, кто ему так дорог. Долг. Он как цепь, которую никогда не видишь, но она всегда с тобой. Сколько бы ты ни пытался убежать от неё, она будет тянуть тебя назад, как старый, тяжёлый якорь. Ты думаешь, что ты свободен, но на самом деле ты просто живёшь в клетке, и единственный ключ в её замке — это Ти. Он — твоя обязанность, твоя жизнь, твоя темная река, которая несёт тебя и не даёт выбраться. Рука медленно двигается к стакану с водой, в воздухе висит невыразимая тревога, как щемящее ожидание. Мок всегда знал, что его место рядом с ним. С Ти. Он был тем, кто прятался за ним, кто заботился о его безопасности, но при этом не осознавал, что именно он — тот, кто в конце концов потеряет всё. Потому что не может быть просто другом. Он может быть только охранником, защитником, тенью. Но он также человек со своими чувствами, и вот тут и начинается проблема. Когда они были моложе, всё казалось проще. Ром и Ти — два мира, которые боролись за его внимание. Он говорил, что Ти постоянно играет с Моком, поэтому и ему иногда нужно по очереди. Ти возражал, скорее чтобы позлить Рома, чем что-либо еще, говоря, что Мок — его телохранитель, и если он так сильно хочет с кем-то поиграть, то ему самому нужен телохранитель. В этот момент глаза Рома обычно наполнялись слезами, и Мок чувствовал себя настолько виноватым, что тут же предлагал ему немного поиграть. Ти закатывал глаза и говорил: — Он делает это только потому, что знает, что ты всегда уступишь ему, — Мок никогда не отрицал этого, потому что это было правдой. Мок всегда уступал Рому. С каждым взглядом, с каждым движением Ром становился всё ближе. Мок знал, что не сможет сказать нет — он никогда не мог. Взгляд скользит по комнате, что-то шевелится в груди, словно внутри тебя прячется что-то неизбежное. Ром... Это не просто человек, это буря. Он не оставляет ни шанса. Как молодой волк, что врывается в его мир, сжирая его изнутри. Он знал, что хочет, и не позволял ничему стать между ним и тем, что ему нужно. И вот это было тем, что Мок не мог контролировать. Если Мок и считал, что сопротивляться Рому в детстве было трудно, то это ничто по сравнению с Ромом, который стал взрослым. Мускулистый, с темными, умоляющими глазами и совершенно неудержимой улыбкой. Он вырос красивым, и он это знал. По мере взросления Ром только учился использовать свои глаза и улыбку как оружие, чтобы получить от Мока то, что ему нужно. Он пытался. Он старался, как только мог. Он всегда был тем, кто держал дистанцию, но каждый раз, когда Ром не терял надежды и продолжал искать этот контакт, сердце Мока сдавалось. Он снова и снова тянется к сигарете, пламя едва ли что-то освещает в его руках, его губы сжимаются. Он не может уйти от этого. Сколько бы он ни прятался за «долгом», он знал, что вот оно — искушение, невыносимое, почти физическое. Лёгкий дым, который ты выдыхаешь, как символ того, что ты позволил себе это — стоять рядом, но никогда не перейти эту черту. И, тем не менее, когда Ром улыбался, когда его взгляд был полон надежды, что Мок откроется... он знал, что сердце его не выдержит. День рождения Рома — момент, когда его сердце едва не вырвалось из груди. Когда он снова мог оказаться так близко, так близко... Он ненадолго зажмуривает глаза, как будто пытаясь почувствовать вкус вина, что оставил след на стакане, который держал Ром. Почему он так себя мучил? Почему не мог просто позволить себе любить его? Но всё, что он мог сделать — это планировать, как всегда. Как бы ни было тяжело, он всегда был рядом, но никогда не пересекал линию. Потому что эта линия — последнее, что оставалось между ним и полным падением. Он был слабым, но никогда не позволял себе пойти за этим желанием. Хотя бы потому, что знал: если он позволит себе хотя бы один шаг вперёд, то не вернётся. Когда Пич посмотрел на него, он, наверное, понял, что его жизнь — это нечто большее, чем просто работа и долг. В нём была какая-то истина, которую Мок не мог выговорить. Он хотел рассказать всё. Всё о Роме, о том, как он всё это переживает. Но этого не случилось. Он скрывал свою боль, но в этот момент — в том самом, когда он увидел их, Ти и Пич — он понял: может быть, есть шанс. Хоть маленький. Может быть, если они смогут найти путь друг к другу, он тоже сможет найти свой. И тогда, вдруг, ему стало по-настоящему страшно. Не за свою жизнь, не за свой долг, а за то, что его сердце может отдать всё — но не может взять ничего взамен. Темнота, как старая боль, медленно заполняет комнату. Ветер на улице тихо стонет, словно старое дерево, что вот-вот сломается. Свет лампы дрожит, её тусклый луч падает на пол, а в воздухе снова пахнет дождём. В голове — хаос мыслей, словно неясный фильм, чьи кадры мелькают, не давая покоя. Мок сидит, пристально смотрит в окно, его пальцы слегка дрожат от напряжения. Он чувствует, как этот долг, что гложет его изнутри, продолжает держать его на цепи. Когда Ром пошёл за Пичем, Мок почувствовал тяжёлое, болезненное сжатие в груди, как если бы кто-то незаметно вытащил камень из-под его сердца, оставив пустоту. Он знал, что Ром всего лишь хотел уединения, хотел увидеть, достоин ли Ти его любви, но... Мок зажмуривает глаза, стараясь не думать о том, как это ощущается — когда ты всегда был тем, кто стоял рядом, а теперь рядом кто-то другой. Ром никогда не интересовался другими, когда был в комнате с ним. Он был в центре всего, и Мок был всегда в тени, как тихая и послушная тень, которая не должна отвлекать. Но теперь… Он опять делает глубокий вдох, пытаясь справиться с гложущим беспокойством. Он не мог не сравнивать себя с Пичем. Тот — добрый, лёгкий в общении, не обременённый тревогами. Мок знал, что Пич был хорош собой. Рука невольно сжимается в кулак — это всё невыносимо, но и неизбежно. Мок всегда был постоянным, но скрытым, обладателем Рома, хотя тот, возможно, и не догадывался о такой слабости. Мок смотрит на свои руки, как будто пытаясь их очистить от чего-то неизбежного. Порой кажется, что ты ни с чем не справляешься — и так было всегда, но тут... Ром — это всё, что Мок мог бы захотеть, и одновременно то, от чего он должен был бы отвернуться. Когда они все вернулись, и Ром и Пич снова стояли перед ним, как два мира, один — весёлый и тронутый праздником, а другой — совсем чуждый, как камень в воде, Мок чувствовал, как воздух в комнате стал легче. Когда Ром поднял его на танец, Мок не смог устоять, хотя, казалось бы, должен был оттолкнуть его. Но вместо этого он чувствует, как его грудь наполняется чем-то тёплым и тяжёлым, а глаза Рома словно ждут ответа. Это не было честно. Не было справедливо, но Мок не мог перестать искать его взгляд. Ром снова был рядом, и Мок снова был в том состоянии, когда ни шаг вперёд, ни шаг назад не дают утешения. Он, как всегда, держал его на расстоянии, не давая себе пережить близость, но в его сердце уже не было прежней защиты. Когда все они рухнули, пьяные больше, чем следовало, но такие же счастливые, какими и заслуживали быть. Его нога коснулась колен Мока, тот почувствовал, как его тело напряжено, как вздох срывается с губ, когда его пальцы, невольно, касаются тёплой кожи Рома. Эта простая деталь — один взгляд, один жест — обжигает, заставляя сердце биться быстрее, чем когда-либо. Когда время подошло, и они стояли перед машиной Рома, готового уехать, Мок снова почувствовал тот же знакомый холод. Это был не просто момент расставания, это было нечто большее. Мок ощущал, как его душа отрывается, как кусок его сердца уходит с ним в аэропорт. Эти моменты, которые всегда казались такими неизбежными, теперь были более острыми, чем когда-либо. Он мог только стоять и смотреть на машину, которая уезжала, пока не исчезла за горизонтом, а сердце снова ломалось от боли. Вот почему, когда Ром приказал ему остаться дома, не везти его в аэропорт, как обычно, Мок почувствовал удар под дых. Все годы тренировок он старался скрыть свои истинные эмоции. Частично он понимал, что Моку всегда было тяжело видеть, как Ром входит в двери аэропорта, и Мок не был настолько наивен, чтобы думать, что Ром тоже не будет на него реагировать. Однако он пообещал, что когда вернётся, то обязательно полюбит Мока. При этих словах по телу пробежали мурашки. Когда он бросил взгляд на Рома, чтобы сказать прощай, Мок ощущал, как холодный металлический предмет — браслет, что он вылепил для Рома, — жёстко прижимается к его ладони, как будто это был последний кусочек его души, что он мог отдать. И Ром ничего не сказал, но его взгляд сказал всё. Он знал, что Мок ушёл с этой пустотой. Мок задерживает дыхание, снова ощущая холод по спине, когда в его кармане сжимается браслет — это был его прощальный жест. Но как бы Мок не пытался держаться, ничто не могло его остановить от мысли, что даже когда Ром уедет, будет ли что-то после этого? Всё это время, в эти несколько дней, Мок уже знал, что ничто не останется прежним, и ни его работа, ни долги перед Ти, ни холодные обязательства не смогут избавить его от этой пустоты, что поселилась внутри. Когда Ром снова вышел на связь, спрашивая о том, как там отношения Ти с Пичем, это было как последний удар по открытому рубцу. Мок снова почувствовал, как эта боль растёт, как невыносимое расстояние между ними становится всё более явным, как открытая рана, которую нельзя просто зашить. Мок не мог ответить. Слова терялись, как пыль, развеянная в воздухе. Ночь. Туман стелется по улицам, скрывая их в серой дымке. Легкий дождик, что срывается с неба, оставляет на асфальте глянцевые следы, как старые воспоминания. В комнате — холод, с которым не справляется даже слабое свечение лампы. Ветер за окном выстукивает ритм, неведомый и странный, как тиканье часов. Мок сидит в кресле, его взгляд уходит в пространство, но не видит ничего. Всё, что он ощущает, — это эта боль, скользящая по его коже, как неизбежность. Он медленно затягивается сигаретой, пытаясь избавиться от глухой тревоги, что свернулась в его груди. Всё началось с того, что Пич оказался на грани — на грани, что пугает не только слабых, но и тех, кто привык быть рядом с самым сильным. Мок был готов к любому повороту, но на этот раз он чувствовал, как будто весь мир обрушился на него и Ти сразу после того, как Пич едва не стал мишенью для другой мафиозной семьи. Они и представить не могли, что всё так обернётся, ведь сын другой семьи почувствовал себя обиженным тем, что Ти отказался от встречи с ним, и передал кхуну Ли, что его старший наследник встречается с кем-то. Мок был с Ти, когда тот получил звонок. Он никогда раньше не видел лица другого таким бледным. Ти не хотел говорить об этом, он пытался спрятать свою реальность от Пича, скрыть грязь, которая невидимо тянется за ними, как тень. Мок ощущал каждый порыв ветра, как если бы они стояли на грани того, что разрушит всё. Когда Ти прошептал эти слова: — Они знают, — Мок почувствовал, как его сердце отозвалось на этот шёпот. Это было не просто предупреждение, это был крик о помощи. — Что они знают, кхун Ти'? — Кто-то... кто-то рассказал отцу о Пиче, — Мок никогда не видел Ти таким молодым, по крайней мере, с детства. Когда телефон зазвонил, а глаза Ти стали такими, как если бы он вернулся в детство, Мок почувствовал, как его собственные воспоминания о прошлом начинают сжигать его изнутри. Ти был тем, кто всегда оставался сильным, но сейчас — он был просто мальчиком, которому не хотелось слышать правду. — Он... едет в Таиланд, — сказал Ти, и в этих словах было что-то такое, что Мок не мог себе позволить даже представить. И всё, что Мок мог сделать, — это быть рядом, быть тем, кто стоял в тени, готовым отразить любой удар. Когда сообщение от сына этой семьи упало на экран телефона Ти, Мок почувствовал, как его кровь застыла. Единственный раз, когда Мок видел Ти таким злым, был тогда, когда тот фотограф угрожал Пичу клюшкой для гольфа. — Это был, тот ничтожный сын, — на этот раз шепот в голосе Ти был не от тревоги или страха, а от гнева. Смс-ка гласила: "Всё справедливо", — эти слова они как пуля, что пробивает грудь, заставляя сердце замереть. Пич был частью этого мира, но теперь, когда его имя пересекло чёрную линию, всё менялось. Мок почувствовал, как растёт гнев, но не мог позволить себе поддаться ему. Он был готов защитить, но одновременно — его собственное сердце было в опасности. Ти тихо велел ему: — Разберись с этим, — это было не просто распоряжение. Это был крик отчаяния, скрытый в спокойных словах. Мок кивнул, но что-то внутри него дрогнуло, когда он понял, что он не может просто уничтожить эту угрозу, как обычно. Он мог только показать, почему он был здесь все эти годы, почему он стоял рядом с Ти. Когда всё было закончено, когда угроза исчезла, Мок вернулся в особняк, уверенный, что встреча с Ти будет как холодная сталь, пронизанная отчаянием. Но всё оказалось совсем не так. Он зашёл в комнату, где сидели Ти и Пич. И хотя лицо кхуна Ли не выражало веселья, оно не было таким жестоким, как раньше. Это было что-то странное, что Мок не мог объяснить. Он чувствовал, как уходит земля из-под ног. И вот эта встреча, эта встреча, что могла разрушить всё, вдруг оказалась... другим моментом. Позже, когда Мок и Пич остались наедине, последний посмотрел на него и сказал с лёгкой улыбкой: — Не знаю, что именно случилось, — в его голосе была неуверенность, но глаза его засияли тем знакомым блеском. И только тогда Мок понял, что что-то в этом изменилось. — Но похоже, что это был не только... Ти, тот кто его убедил, — эти слова потрясли его. В них было что-то, что он не мог скрыть. Сердце Мока затрепетало, когда он понял: он не единственный, кто держит ключ к этому будущему.

И вот, наконец, когда Мок ушёл в свою комнату, он почувствовал, как что-то изменилось в нём самом. Для первого раза, после всего, что произошло, он позволил себе одно — надежду. Он сидит на краю кровати, глядя в окно, и в сердце его, наконец, пробуждается то, что долго было скрыто. Может, что-то в этом всё-таки есть.

***

День был словно склеенный из смятых теней, сгустившихся в углах, и странного полумрака, как будто мир сам себя скрывал от света. На улице — туман, в воздухе — легкая влага, запах сырости и пыльных старых книг. В самом доме всё тоже тихо, словно стены дожидаются чего-то, что вот-вот случится. Мок стоял в коридоре, слегка наклоняя голову, как будто пытаясь уловить тот момент, когда его жизнь вдруг выйдет за пределы привычной линии. В юности Мок мечтал наконец-то поцеловать Рома в каком-нибудь волшебном месте, где свет и воздух были бы идеально свежими. Он считал, что, учитывая, что семья Ли практически жили в замке, их поцелуй будет похож на сказку. Ром, одетый как принц, и Мок, выглядящий на все сто. Мок знал Рома, как знал сам себя. Знал, что тот всегда приходил как ураган, не спрашивая разрешения, не предупреждая. Но вот что было новым — он не сам заказывал этот рейс. Он не сам прокладывал путь, чтобы войти в жизнь Мока снова. Это сбивало с толку. Мок не был готов. Мок, проходя через пустые коридоры особняка, услышал его имя — тихо, как шепот, но такой знакомый. — Мок, — Мок остановился. В его груди как-то всё сжалось. Он знал этот голос, слышал его через всю свою жизнь, как эхо, которое не исчезает. Он повернулся. Ром стоял, как будто вырезанный из света, из солнечного пятна, которое падало через окно, прямо на его фигуру. Он был таким же, каким всегда был — принц в чёрном, с глазами, полными какой-то невозможной тоски. — Я же говорил тебе, что вернусь к тебе, — Ром улыбался, но в его голосе было что-то большее, чем просто шутка. В нём была правда, и долгожданная боль. Мок шагнул вперёд, и всё исчезло в тот момент, когда его руки нашли лицо Рома, а губы слились с его, без всяких раздумий. Без сомнений. Когда их губы встретились, Мок почувствовал, как всё вокруг исчезло со стона Рома. Это не было фейерверком, не было разрывающего небо взрыва. Это было... как возвращение домой. Это было то место, где он всегда должен был быть. Ром не сдерживал себя. Его руки обвили Мока, притягивая всё ближе, а его тело мягко плавилось в объятиях. В этом прикосновении было нечто настолько интимное, что Мок не мог отделить себя от него. Руки Рома переместились с лица Мока вниз, к его талии, притягивая его еще ближе, чем они были до этого, и заглушили вздох, вырвавшийся из губ Мока от этого движения. Собственные руки Мока скользнули вверх по волосам Рома, сжимая пряди так, как он всегда тайно мечтал. Мок почувствовал, как Ром вздрогнул от этого движения, и издал тихий стон. Он каким-то образом еще больше растаял в объятиях Мока от этого звука, хотя даже не понимал, как это возможно. Казалось, Ром хотел слиться с душой Мока. Возможно, позволил бы ему это, если бы это было возможно. Когда Мок оторвался, пытаясь выровнять дыхание, Ром тихо произнес: — Нет. Мок наконец положил руку на грудь Рома, слегка надавив, чтобы их губы раздвинулись, но не слишком сильно. Из уст Рома вырвался тихий стон, но Мок не поддался этому звуку, как бы сильно ему этого ни хотелось. Вместо этого он нежно прижал их лбы друг к другу, чувствуя дыхание Рома на своих губах. И вот, их лбы соединились, а сердца начали биться в унисон. Когда он заговорил, в его голосе прозвучала хрипота, которой он никогда раньше не слышал. — Прости... за то, что заставил тебя ждать так долго, — сказал Мок, и эти слова звучали тяжело, но они были честными. Он понимал, как тяжело было Рому, как тяжело было ему самому. Ром посмотрел на него с такой нежностью, что это почти свело Мока с ума. Он приподнял его лицо, как будто хотел заглянуть в самую душу. — Для тебя... я бы ждал... тысячу жизней, — он коснулся лба Мока, затем его щёк, потом губ, и в этих поцелуях было больше, чем можно выразить словами. Это было что-то болезненно-нежное, и Мок почувствовал, как его собственное сердце сжимается. Обычно такие слова от Рома заставили бы Мока закатить глаза, но сочетание нежности, с которой его осыпали, и потока поцелуев заставило Мока почувствовать, как у него подкосились колени от заявления Рома. Это было как обещание, что не имеет конца, как что-то, что было предназначено с самого начала. Когда Ром отстранился, его глаза были полны чего-то нового — понимания. Мок чувствовал, что теперь всё изменится. — Я теперь твой, — сказал Мок, и эти слова, казалось, пробили какое-то невидимое стекло в воздухе между ними. Он коснулся Рома одним поцелуем, прежде чем сделать шаг назад. Ром стоял как поражённый, не сразу понимая, что Мок вырвался из его объятий. — Подожди секунду, — Ром потянулся, пытаясь схватить Мок за руку, но тот, играючи, увёртывался, продолжая идти. Мок услышал, как в голосе Рома появляется жалоба, как будто его мир разрушился от всего одного слова. — Мок, — это было похоже на мольбу. — Позволь мне тебя поцеловать. — Мок позволил легкой, дразнящей улыбке появиться в уголке губ, прежде чем бросить кокетливый взгляд через плечо. — Сначала поймай меня. И смех, беззаботный и громкий, раздался по всему дому. Он гремел в коридорах, и, возможно, в их сердцах тоже, следуя за ними до самой двери, за которой исчезли все звуки, но не ушли чувства.