Гермиона Грейнджер: Угроза №1

      Покои профессора Слизнорта в Хогвартсе пахли тёплым светом ламп, сладостью засахаренных ананасов и старой, спокойной уверенностью человека, который привык — если не лечить мир, то хотя бы смешивать для него правильные отвары. Этот запах сегодня оказался неуместным. Слизнорт закрыл за собой дверь, успел сделать всего пару шагов — и замер, будто наткнулся на невидимую стену.       У камина, в полутени, стояла Гермиона.       Не как гостья и не как ученица, пришедшая за советом. Скорее как чужая мысль, проросшая в комнате, где ей не место. Свет лампы странно “проваливался” возле неё: как будто вокруг её фигуры воздух стал гуще, холоднее, и тепло комнаты не решалось подойти вплотную.       Слизнорт выдохнул, и его коронная фраза сорвалась почти шёпотом — хрипло и по-настоящему:       — Мерлинова борода…       Рука инстинктивно потянулась к палочке. Потом остановилась.       Он узнал её. И от узнавания стало хуже.       Слизнорт опустил палочку и шагнул ближе — осторожно, как к раненому зверю, который может укусить не из злобы, а от боли.       — Мисс Грейнджер… — произнёс он, и в его голосе было сразу всё: неверие, тревога и странная, почти домашняя жалость. — Что… что с вами?       Она пыталась держаться прямо. Но “прямо” теперь было лишь позой, надетой на трещины.       Бледность — не просто усталость, а такая, когда кожа становится почти бумажной. Под глазами — тени, словно она неделями не спала. На губах — тонкий след крови. А в глазах… в глазах действительно была смерть — не как желание умереть, а как ощущение, что внутри уже что-то сломалось и продолжает ломаться дальше, даже если она делает вид, будто всё под контролем.       Слизнорт всматривался в неё так, как смотрит зельевар на сложную реакцию: не обвиняя, но понимая, что ошибка уже произошла.       — Вы… вы не просто ранены, — тихо сказал он. — Вы истощены. И… — он вдруг нахмурился, будто прислушался, — и вы “холодите” комнату. Это бывает… когда магия человека перестаёт быть его инструментом и начинает жить своей жизнью.       Он отвернулся к шкафчику с зельями.       — Секунду, милочка. Сейчас…       Гермиона сделала едва заметный шаг, попыталась опереться на стол — движение почти будничное, как будто она всё ещё может позволить себе “просто” опереться.       Пальцы не удержали.       Графин с водой качнулся, ударился о край и с хрустальным звоном полетел вниз. Стекло разбилось — и в ту же секунду Гермиона начала падать следом, как будто звук был последней ниткой, удерживавшей её в вертикали.       Слизнорт обернулся резко.       — Ох!       Он подхватил её вовремя, не дав удариться. Она выдохнула сдавленно — боль прорезала лицо, и на миг она не успела спрятать ни стон, ни дрожь в плечах. Слизнорт усадил её в кресло у камина, придерживая за плечи так, будто боялся, что она рассыплется.       — До чего же вы себя довели, мисс Грейнджер… — пробормотал он, и это был не упрёк ради морали. Это была растерянность человека, который видит: перед ним не каприз и не “плохое самочувствие”, а нечто глубже.       Он работал быстро. Флакон — густой, тёмный. Второй — прозрачный, с лёгким серебряным отливом. Третий — с крупинками, которые не оседали на дно, будто боялись земли. Капля. Ещё. Перемешать. Проверить цвет. Поднести к свету.       Пока он мешал, Гермиона сидела с закрытыми глазами, едва удерживая сознание. Магия внутри неё билась, как птица в клетке: не в палочке — в груди, в боках, в костях. Боль была не только в теле. Она была в самом факте, что тело смеет ограничивать её.       Слизнорт протянул бокал.       — Выпейте. Сейчас же. И не спорьте со мной, — он смягчил голос, как делал с учениками, которые пытались казаться сильнее, чем есть. — Пожалуйста.       Гермиона подняла руку. Пальцы дрожали — раздражающе, унизительно. Она посмотрела на бокал, как будто это было не зелье, а признание.       И всё же выпила.       Горечь ударила горячей волной, как металл и пережжённые травы. Её передёрнуло. Она проглотила до конца, не оставив ни капли — слишком дисциплинированно, слишком по-старому.       Через минуту боль не исчезла — она собралась в тугой узел, а потом медленно отступила, оставив тупую усталость. Туман в голове стал тоньше. Дыхание выровнялось настолько, что она смогла вдохнуть глубже.       Она подняла глаза.       — Спасибо, профессор, — тихо сказала она, и в этом “спасибо” на секунду прозвучала та Гермиона, которую он помнил.       Она попыталась встать.       Слизнорт мягко, но твёрдо нажал ей на плечо, усадив обратно.       — Ну и куда же вы собрались? — в голосе появилась привычная профессорская строгость. — Подождите. Это ещё не всё.       Гермиона нахмурилась, готовая возразить — и даже не словами, а самой осанкой.       Слизнорт покачал головой.       — У вас есть несколько минут, мисс Грейнджер. Пять… семь, максимум. Потом организм снова “схлопнется”, — он произнёс это без драматизма, как факт. — Выпьете второе — и только потом будете думать о том, куда вам идти. Иначе вы упадёте где-нибудь в коридоре, и замок сам решит за вас, кто вас найдёт первым.       Эта мысль подействовала лучше любой строгости. Гермиона послушно осела обратно, так и не распрямившись.       Слизнорт прислонился к шкафчику со зельями, сложил руки на животе и посмотрел на неё долгим взглядом. Теперь — не как на пациентку. Как на трагическую задачу.       — А теперь, пока у нас есть время… — произнёс он тише. — Извольте сказать: за что же вы так доводите себя?       Ком подступил к горлу.       Внутри неё словно поднялись две тени.       Одна — прежняя, “отличница”, та, что знала слова “надо” и “правильно”, та, что когда-то верила в закон не потому, что он идеален, а потому, что иначе хаос. Эта Гермиона хотела провалиться сквозь пол от стыда. Её собственное состояние было клеймом: кровь, бледность, дрожь — как красная метка “виновна”.       Другая — холодная и бескомпромиссная — стояла ровно, даже сидя. Та, что уже привыкла смотреть на смерть прямо. Та, что называла свои действия единственно возможным способом заставить мир перестать притворяться.       Гермиона попыталась ответить — и слова вышли обрывками, невнятно. Не потому, что ей нечего было сказать. Потому что любая формулировка стала бы победой одной стороны над другой.       Слизнорт не торопил.       И тогда Гермиона, с усилием собирая голос в одно целое, спросила иначе — так, как спрашивают не о морали, а о механизме:       — Профессор… что со мной происходит?       Слизнорт вздохнул. В этом вздохе было знание, которое он не любил произносить вслух.       — Ох, милочка… — начал он мягко. — Это не просто “переутомление”. Это… трещина.       Он поискал слова, будто выбирал ингредиенты.       — Убийство — не только преступление против закона, мисс Грейнджер. Это удар по самой природе волшебника. Душа — вещь тонкая. Как фарфор. Если по ней ударить… трещина будет всегда. У некоторых — одна, тонкая, и они даже не замечают. У других… — он замолчал на мгновение, — …трещины расползаются паутиной, потому что внутри есть то, что сопротивляется.       Гермиона застыла.       — Убийство… — выдохнула она едва слышно.       Слизнорт кивнул, и тревога в его глазах стала отчётливее.       — Да. Убийство. И, боюсь, у вас оно не “принято” внутри. Ваше сердце не согласилось с тем, что сделано. Вы можете выглядеть холодной, уверенной, даже… безжалостной, — он произнёс последнее слово осторожно, — но внутри идёт противостояние. Постоянно.       Он смотрел на неё внимательно, и вдруг сказал то, что ударило больнее любого диагноза:       — Вы ведь всегда были моим лучшим примером, мисс Грейнджер.       Слова упали в неё тяжело, как камень.       Её грудь сжалась. Внутри щёлкнуло что-то — словно замок на старой двери.       Примером.       После всего.       Она отвела взгляд, потому что если бы посмотрела на него ещё секунду — стыд мог бы разорвать её сильнее, чем боль.       Слизнорт, будто понимая, добавил тише:       — И потому я вижу: вы… сопротивляетесь самой себе. Оттого вам так плохо. Оттого вы не можете… удержать равновесие. И, боюсь, это будет ухудшаться, если только одна сторона не возьмёт верх.       Гермиона медленно вдохнула.       — Почему тогда Пожиратели смерти… — спросила она, заставляя голос стать ровнее. — Почему они не страдали? Почему Волан-де-Морт… напротив, становился всё сильнее?       Слизнорт ответил сразу, без морали, почти сухо:       — Потому что они не сомневались. В них не было внутреннего конфликта. Их сердце давно подписало себе разрешение. Они не видели в своих поступках “преступления”. Они видели в них инструмент. И потому их магия не спорила с ними — она служила.       Он посмотрел на Гермиону так, будто видел в ней невозможное сочетание.       — А вы… — произнёс он мягко, — вы слишком умны, слишком сложны. И слишком человечны, чтобы лгать себе без последствий.       У Гермионы от этих слов внутри отозвалось болью — не в боку, не в шрамах. В глубине, где раньше было тепло.       Слизнорт уже доставал второй бокал.       — Пейте, — сказал он, и голос снова стал практичным. — Сейчас.       Гермиона подчинилась. Выпила. Жидкость была гуще, вязче, и, казалось, оставляла после себя тонкую пленку на языке — как будто зелье не лечило, а закрепляло её на месте, не давая душе разлететься дальше.       Слизнорт поставил бокал, сложил руки и продолжил:       — Как долго это будет длиться… я не знаю. День. Месяц. Год. Всё зависит от того, насколько вы… сложны. А вы, дорогая мисс Грейнджер, сложны, как звёздная карта.       Он произнёс это с искренним сожалением.       — Увы. Я боюсь, что времени у вас может не хватить.       Гермиона проглотила воздух.       — Как мне избавиться? — спросила она тихо. — Или хотя бы… как выиграть время?       Слизнорт усмехнулся коротко — сам над собой.       — Если бы я знал ответы на вопросы о сердце, я бы, пожалуй, давно стал министром магии, — и тут же посерьёзнел. — Но выиграть время мы можем.       Он подошёл к шкафу, достал пузырьки и листки с инструкциями, вернулся и протянул ей.       — Неделя. Это даст вам неделю. Дальше — либо вы будете варить новые, либо… — он не договорил. Не из драматизма. Из нежелания произносить конец.       Гермиона взяла пузырьки и листки, и ей стало одновременно легче и страшнее: словно она только что получила разрешение продолжать.       Слизнорт, будто вспомнив ещё одну важную вещь, произнёс уже через плечо:       — И ещё. Снизьте интенсивность ваших заклятий.       Гермиона напряглась.       — Ваше состояние даёт опасный бонус, — продолжил он. — Магия у вас сейчас откликается слишком охотно. И кажется, будто даже предела нет. Но цена… цена в том, что вы начинаете питать заклятия не из спокойного ядра, а из плоти. Из крови. Из костей. Каждый раз — вы платите собой.       Он посмотрел на неё остро.       — Вы, вероятно, не сдерживаете себя. И судя по тому, что пишут… — он поморщился, — …в “Ежедневном пророке”, это уже стало заметно не только мне.       — Профессор… — начала Гермиона, как будто хотела оборвать его: не ваше дело.       Слизнорт поднял ладонь, мягко, но твердо.       — Да-да. Я знаю. Не моё. Но я всё же скажу. Я прошу вас… остановиться. Или хотя бы подумать: стоит ли то, за что вы боретесь, такой цены?       Гермиона опустила глаза. Ответа не было — не потому, что она не знала слов. Потому что внутри неё была правда, от которой ей самой хотелось отвернуться.       Слизнорт вздохнул и добавил уже деловым тоном:       — Вам нужны артефакты. Накопители. Опоры. То, что возьмёт часть нагрузки на себя. Тогда вы перестанете выжимать силу из собственного здоровья — и у вас появится шанс дожить до… конца этого недуга.       Слово “артефакты” стало крюком.       У Гермионы перед глазами вспыхнули образы — один за другим: Философский камень. Маховик времени. Меч Годрика Гриффиндора. Слёзы феникса…       И — резкой, почти хищной ясностью — Бузинная палочка.       Её глаза вспыхнули живым блеском — впервые за всю сцену.       — Профессор… — сказала она, и голос прозвучал слишком торжественно для человека, который только что едва не упал на пол. — Вы… как всегда… точны.       Слизнорт нахмурился.       — Что-то мне не нравится, как вы это сказали, мисс Грейнджер.       Гермиона поднялась медленно, всё ещё держась за бок, но уже в состоянии стоять.       — Спасибо вам, профессор, — сказала она искренне. — Я… не знаю, что бы без вас делала.       Он кивнул.       — Не потратьте эту жизнь зря, — произнёс он тихо. — Если уж я помог вам удержать её…       На миг в ней шевельнулась прежняя Гермиона — та, что умела быть благодарной без расчёта. Она шагнула ближе и обняла его — коротко, неловко, по-настоящему.       Потом резко отстранилась, будто вспомнила, кем стала, и накинула на себя иллюзию.       На пороге она задержалась на одну-единственную секунду.       Я взяла у него жизнь взаймы, — холодно и ясно подумала она.       И потрачу её на то, что он бы не одобрил.       И вышла.       За спиной Слизнорт долго смотрел в пустую дверь, а потом едва слышно проговорил:       — Бедная девочка…       Мост перед Хогвартсом ночью был похож на позвоночник древнего зверя: камень холодный, ветер над пропастью злой. Гермиона шла под иллюзией, пока не убедилась, что рядом никого, и только тогда сняла чары.       Запах замка — влажный камень, дым, травы — ударил в неё так, что сердце на миг снова дрогнуло. Здесь всё было слишком “как раньше”. И от этого боль становилась особенно опасной.       Она подошла к краю и посмотрела вниз. Туда, где когда-то Гарри сломал палочку и выбросил её в темноту.       Трансгрессировать близко к Хогвартсу было почти невозможно — защитные чары держали воздух, как решётку. Но Гермиона сумела “сдвинуться” настолько, насколько позволяли границы, и дальше пошла вниз по камням — руками, ногами, упрямством.       Внизу лежали обломки: куски моста, щебень, обломанные каменные солдаты. Здесь пахло войной. И память снова лезла в горло: крики, вспышки, падающие тела.       Тогда она стояла против убийц.       А теперь… стала той, от кого защищались.       Она достала палочку.       — Ревелио.       Волна света прошла по камням. Ничего.       Она шагнула дальше, повторила.       — Ревелио.       На третьем — в глубине щебня мелькнул слабый, упрямый отблеск. Не “свет”, а ощущение чужой силы под слоем камня: как кость, которую земля никак не может переварить.       Сердце кольнуло — охотой.       Гермиона подняла камень левитацией.       — Вингардиум Левиоса…       Один. Второй. Третий.       Боль в боку напомнила о себе резким выстрелом. Рука дрогнула. Один камень сорвался с чар и гулко ударился о другой — и эхо ушло в ночь, как сигнал.       Вдалеке, на дороге выше, мелькнул свет. Фонарь. Или два.       Гермиона замерла.       Идиотка.       Ей хватило одной ошибки — и тишина перестала принадлежать ей.       Она сорвалась.       Не криком — властью.       — Бомбарда!       Камень взорвался, осколки посыпались, поднялась пыль. Она повторила — ещё раз, и ещё, слишком громко, слишком ярко для того, кто “не хочет быть замеченным”. Это было не рационально. Это было желанием доказать миру, что он не смеет мешать.       Потом она резко остановилась, вдохнула, заставила себя вернуть аккуратность. Раздвинула остатки щебня палочкой — почти бережно.       И увидела их.       Две половинки.       Бузинная палочка была сломана, но даже так — пространство возле неё казалось чуть “перекошенным”, будто сама реальность помнила вес этой вещи. Одна половина уже уходила в землю.       Гермиона опустилась на колени.       Пальцы коснулись дерева — и она ощутила отклик, от которого по коже прошла дрожь. Не тепло и не холод — узнавание. Как будто предмет не отталкивал её тьму, а принимал, как единственно честный язык.       Это было… приятно.       Она быстро спрятала обе половинки в бездонный мешочек — рядом с пузырьками зелий и листками Слизнорта.       И начала подниматься обратно.       Когда она выбралась на дорогу, отряхивая одежду от пыли и земли, свет фонарей уже был ближе.       Голос разрезал ночь:       — Эй! Кто там?!       Четверо мракоборцев вышли из темноты. Палочки наготове. Официальные вопросы — привычная процедура. Но процедура треснула, как только один из них прищурился и узнал лицо, даже искажённое бледностью.       — Это же… — выдохнул он, и голос сорвался. — Гермиона Грейнджер! Не двигаться!       Он отшатнулся на шаг назад. Остальные трое синхронно подняли палочки, направив их на неё.       Гермиона медленно улыбнулась.       Улыбка была тонкой и холодной — и от неё становилось не по себе.       В глазах мелькнула зелёная искра.       Она подняла палочку — и воздух вокруг будто сжался: лампы фонарей на миг дрогнули, как от порыва ледяного ветра.       С кончика палочки сорвались густые зелёные искры — не праздничные, не “случайные”. Такие, от которых мракоборцы узнают предвестие. Смерть.       Кто-то из них невольно сделал шаг назад.       А Гермиона удержала палочку ровно — и впервые за всю ночь её рука не дрожала. И ещё нескольким жизням, вставшим у неё на пути, суждено было угаснуть.