Гермиона Грейнджер: Угроза №1

      Косой переулок жил так, словно никогда не слышал слова “казнь”.       Шуршали пакеты, гремели монеты, в витринах вертелись миниатюрные метлы, кто-то спорил о цене на драконью кожу, кто-то ругался из-за кривого шва на мантии. Смех вспыхивал и гас — быстрый, лёгкий.       Гермиона шла сквозь это, как сквозь дым.       Неспешно. Холодно. С высокомерной ровностью, которая выглядела особенно пугающе на фоне её бледности. Она прихрамывала — заметно, но не униженно: нога подламывалась не потому, что она слабая, а потому, что тело упрямо напоминало о себе. Она всё время касалась стен и углов ладонью — коротко, будто проверяла, держится ли мир на месте. И сразу отпускала, продолжая путь.       Прохожие отводили взгляд слишком быстро. Торговцы умолкали на середине фразы.       Кто-то, ещё секунду назад бесстыдно таращившийся, внезапно вспоминал, что у него срочно дела по другую сторону улицы.       Не потому, что её узнали.       Потому что от неё тянуло чем-то, что узнают без слов. Холодом, который не зависит от погоды. Тишиной, которая умеет заставить рот закрыться.       Где-то на углу лежал свежий “Ежедневный пророк”. На движущейся фотографии мелькала огненная вспышка, затем — крики, затем — чёрные силуэты на фоне разрушений. Заголовок прыгал, стараясь быть громче реальности.       Гермиона бросила на газету один взгляд. Не задержалась. Не дала ей веса. Её лицо осталось неподвижным, и это было страшнее любой реакции.       Она не читала слова.       Ей хватало того, что мир уже начал привыкать к её следам.       В мешочке у неё лежали две половинки дерева — и они ощущались не как предмет. Как долг. Как заноза в самой структуре судьбы.       А в голове — список.       Сухой, ремесленный, выверенный до запятой. И от этого особенно безжалостный.       Живая смола бузины — снятая до рассвета, без металла.       Волос фестрала — сорванный, не вырванный.       Стружка гоблинского серебра — щепоть, след ремесла, а не слиток.       Капля слёз феникса.       И кровь последнего законного владельца.       Список звучал как рецепт.       Но Гермиона уже знала: ритуалы в книгах всегда выглядят аккуратно. В реальности у каждого пункта есть цена — и её снимают не с кошелька..       Она свернула с освещённой улицы в тень. Переулки становились уже, камни под ногами — мокрее, воздух — тяжелее. Магазины сменялись глухими дверями, вывески — вывесками без букв, а затем — просто стенами.       И чем меньше становилось света, тем увереннее становились её шаги.       Тёмная часть в ней не любила толпу. Толпа была шумом. Слишком много глаз, слишком много ненужных мыслей. А ей нужна была прямота: цель, действие, результат.       Светлая часть… молчала. Не потому, что исчезла. Потому что каждый её вздох в последнее время отдавал болью — и поэтому её прятали глубже.       Гермиона подняла палочку, наложила на себя чары скрытности так, словно привычно натянула перчатки, и пошла дальше, туда, где бузина росла не для красоты, а как предупреждение.       Бузина нашлась не в лесу и не в саду.       Она росла там, где ей и положено расти в старых сказках: на пустыре, за каменными оградами, среди заброшенных сараев и сломанных решёток. Небо ещё было тёмным, но по краю уже проступала бледная полоска — предрассветная, похожая на тонкий надрез.       Время было против неё.       Гермиона остановилась перед деревом и некоторое время просто смотрела. Бузина была старая, перекрученная, будто в её ветвях застряли чьи-то чужие обещания. Листья едва шевелились, хотя ветра почти не было.       Она протянула руку — и остановилась в воздухе.       На миг в ней вспыхнуло что-то забытое: странное школьное суеверие, старые книги, страницы, на которых бузину называли деревом смерти. Ей раньше это казалось красивым мифом.       Теперь миф смотрел на неё в упор.       Тёмная Гермиона не дала сомнению даже секунды.       Она приблизилась и коснулась коры кончиками пальцев. Холодная, шершаво-живая поверхность.       — Мне нужно, — прошептала она не дереву, а себе.       Палочку она не использовала сразу. Олливандер сказал “без металла” — и Гермиона услышала в этом не правило, а условие договора. Она сняла смолу пальцами: медленно, аккуратно, почти как хирург, который вынимает из тела осколок.       Смола не хотела идти.       Она тянулась, сопротивлялась, будто дерево держало её, как держат кровь в ране. Гермиона сжала зубы и усилила нажим.       В боку дёрнуло так резко, что на секунду потемнело в глазах.       Это была не обычная боль. Не “раскрылась рана”. Это была та самая расплата, которая приходила всякий раз, когда она делала что-то большее, чем “простое”.       Словно её тело злилось на то, что она снова использует магию не как инструмент, а как молот.       Гермиона выдохнула — медленно, ровно. Прислонилась плечом к стволу на долю секунды, заставляя ноги не дрогнуть.       И продолжила.       Смола наконец сошла — тёплая, вязкая, пахнущая чем-то горьким, лекарственным и одновременно гнилым. Гермиона быстро достала маленький флакон, переложила туда смолу, наложила чары сохранения — минимальные, сухие, без лишнего блеска.       Предрассветная полоска на горизонте стала шире.       Ещё минута — и смола уже была бы “не живая”, а просто вещество.       Гермиона посмотрела на флакон так, будто держала в руке не смолу, а первый выкуп.       Пальцы дрожали. Она ненавидела эту дрожь.       Сжала флакон крепче, почти больно.       — Дальше, — сказала она себе.       И шагнула в тень.       Фестрал… был честнее людей.       Он не прятал того, что принадлежит смерти. Не делал вид, что “всё нормально”. Он просто существовал рядом с границей — спокойно и страшно.       Гермиона пришла туда, где смерть была ближе к земле: к старому кладбищу, на окраине, куда редко ходили живые без причины. Мраморные плиты в темноте выглядели как зубы. Трава была мокрой, и каждый её шаг оставлял след, который не хотелось видеть.       Её чары скрытности держались, но она чувствовала: ночь истончается. Скоро станет светлее, и любое движение будет заметнее.       Она не звала фестрала заклинанием. Не хотела “вытаскивать” его силой. Ей нужен был волос, взятый без насилия, иначе сердцевина будущего ритуала станет рвать магию изнутри.       Она просто… ждала.       В ладони у неё лежала маленькая приманка — кусок мяса, который она добыла ещё в Косом. Это было омерзительно по-школьному, слишком “практично” — и тем самым правильно.       Секунды тянулись.       В боку вновь зашевелилась боль, будто кто-то внутри повернул лезвие. Гермиона стояла неподвижно, только пальцы на палочке иногда сокращались, словно тело хотело выстрелить заклинанием в воздух — просто чтобы доказать себе, что оно ещё принадлежит ей.       Шорох пришёл не спереди.       Сбоку.       Её волосы на затылке поднялись.       Фестрал появился так, как появляются кошмары: не “вышел”, а стал заметен. Сначала — пустота, затем — очертание, затем — чёрная, костяная грация. Крылья, как мокрая кожа. Глаза — не человеческие, но слишком понимающие.       Он остановился в двух шагах. Не боялся. Просто оценивал.       Гермиона подняла руку и медленно положила мясо на землю.       Фестрал шагнул ближе.       Она видела, как на его шее работают мышцы, как в тишине щёлкают суставы. Красиво. Ужасно. И странно… спокойно.       Ты видел смерть, — подумала она. — Значит, ты видишь и меня.       Фестрал взял приманку, не спеша, словно выполнял ритуал. И когда он наклонил голову, Гермиона протянула руку к гриве — осторожно, мягко, как будто касалась не зверя, а тени.       Пальцы нашли волос.       Одно движение — и волос остался у неё на ладони.       Фестрал не вздрогнул. Не отпрянул. Только медленно поднял голову и посмотрел на неё так, будто на секунду увидел в ней что-то знакомое.       И вот тогда — ударило.       Не болью в боку.       Болью в сердце.       Слишком живой картинкой: рыжие волосы, бархатный голос, прикосновение тёплых пальцев, испуганный взгляд — и затем мгновение, когда этого взгляда не стало. Как будто кто-то вырвал страницу, оставив дыру.       Джинни.       Гермиона резко втянула воздух. Глаза обожгло. Она поняла, что сейчас заплачет — здесь, в мокрой траве, рядом с фестралом, как слабая девчонка.       Палочка выскользнула из пальцев и ударилась о камень — глухо.       Гермиона опустилась на колени так быстро, что колено ударилось о землю, и это было бы больно, если бы не то, что её душа сейчас болела сильнее.       Она закрыла лицо ладонью. Плечи вздрогнули.       На секунду — всего на секунду — светлая Гермиона подняла голову внутри неё и закричала без звука: “хватит”.       Тёмная накрыла это холодным весом.       Слёзы ничего не исправят.       Гермиона вытерла щёку тыльной стороной ладони, почти грубо, будто стирала чужое проявление. Подняла палочку. Встала. В волосах застряла влага. В груди осталась пустота, которая не зарастёт никакими заклинаниями.       Фестрал уже уходил — беззвучно, как уходят те, кто не обещает.       Гермиона посмотрела на волос на ладони, спрятала его в маленькую коробочку с чарами сохранения и шагнула прочь с кладбищенской тропы.       — Дальше, — снова сказала она себе.       И это прозвучало как приговор.       Лютный переулок пах так, будто магия там не светится — а гниёт.       Там не было витрин с улыбками. Там были двери, которые не открываются без причины. Там было слишком много взглядов, которые понимают цену каждой вещи и каждого имени.       Гермиона вошла туда под чарами — но чары в Лютном были не стеной. Скорее — плащом: он скрывает, пока тебя не захотят увидеть.       Её захотели увидеть почти сразу.       Кто-то шепнул, кто-то отступил, кто-то задержал дыхание. Легенда шла по улицам быстрее, чем она сама.       Она нашла мастерскую, где переплавляли металл, где пахло огнём и кислотой, где на столах лежали обломки украшений, разломанные амулеты, покорёженные кольца. Там не спрашивали “откуда”. Там спрашивали “сколько”.       Хозяин мастерской был невысокий, жилистый, с пальцами, которые знают вес серебра лучше, чем вес человеческой жизни. Он поднял голову и замер на секунду, увидев её.       — Поздно, — сказал он наконец. — Мы закрыты.       Гермиона не ответила. Она просто подошла ближе. Тень от её фигуры легла на стол так, что огонь в горне показался тусклее.       — Мне нужна стружка гоблинского серебра, — сказала она ровно. — Щепоть.       Мужчина хмыкнул — нервно, слишком быстро.       — Это не продаётся, — произнёс он. — Это… штука с памятью. Гоблины не любят, когда…       Гермиона медленно положила палочку на стол — не направляя, просто положила, как кладут нож, когда хотят, чтобы собеседник понял: нож уже здесь.       — Мне всё равно, что любят гоблины.       В горле снова дёрнуло болью. Гермиона не позволила лицу измениться. Она дышала через это, как через дым.       — Сколько? — спросила она.       Хозяин мастерской сглотнул.       — Деньгами не возьмёшь, — сказал он наконец. — И… не пугайте меня. Здесь не Косой.       Гермиона посмотрела ему в глаза так, что у него уши чуть дёрнулись.       — Я и не пугаю, — сказала она тихо. — Я предлагаю вам шанс уйти из этой комнаты живым.       Мужчина молчал.       Гермиона наклонилась ближе, и он почувствовал её дыхание — холодное, слишком спокойное.       — Щепоть стружки, — повторила она. — И взамен вы получаете одну вещь: я не буду задаваться вопросом, откуда у вас то, что лежит у вас на столах. И если однажды мракоборцы придут сюда и начнут ломать ваши двери… я не буду на их стороне.       Это было не обещание. Это было… предложение покровительства.       Светлая часть в ней на мгновение содрогнулась от того, как легко она произнесла это. Как легко стала тем, кого раньше презирала.       Тёмная лишь улыбнулась внутри.       Вот она. Система.       Мужчина тяжело вдохнул.       — Вы… — начал он и запнулся, будто не знал, как обращаться к человеку, который одним словом может стать для него спасением или смертью. — Это опасно.       — Мне всё равно, — повторила Гермиона.       Он посмотрел на горн, на свои руки, на стол, словно выбирая, в какой из этих вещей спрятаться.       А потом коротко кивнул.       — Ждите.       Он достал из ящика маленький пакетик. Высыпал на плоский камень что-то серебристое, блестящее не как чистый металл, а как лезвие. Взял инструмент — не металл, кость, старую — и аккуратно соскоблил щепоть стружки.       Гермиона наблюдала, как следят за сердцебиением.       Он протянул ей пакетик.       Она взяла — и в пальцах ощутила странную отдачу: будто металл действительно помнил, что его делали не для неё.       — Не потеряйте, — произнёс мужчина. — Это… не прощает.       Гермиона спрятала пакетик в мешочек рядом со смолой и волосом. И только тогда заметила, что у неё по губе течёт тонкая струйка крови. Слишком яркая на бледной коже.       Она вытерла её большим пальцем — грубо. Как ошибку.       Хозяин мастерской смотрел на неё с напряжением, которое уже не было дерзостью. В нём было понимание: перед ним не просто опасная ведьма. Перед ним человек, который платит собой и поэтому становится непредсказуемым.       Гермиона развернулась и вышла, не сказав ни “спасибо”, ни “прощайте”.       Снаружи воздух показался чуть чище.       Но боль — нет.       Она шла быстрее, чем раньше. Не потому, что торопилась. Потому что тело начинало требовать своё. Ноги становились ватными. В груди тяжело поднималась тошнота.       И самое отвратительное — голова оставалась ясной.       Дом на площади Гриммо встретил её тишиной, как всегда.       Тишиной, которая не обнимает — оценивает.       Гермиона закрыла дверь, и в следующий миг мир внутри неё будто “отпустил”. Как только исчезли улицы, взгляды, угрозы — исчезла и нужда держать лицо.       Колени подломились.       Она успела схватиться за край стола в прихожей — пальцы скользнули по дереву, оставляя красный след. Мир качнулся.       Её вырвало бы, если бы желудок не был пуст.       Она попыталась вдохнуть — и вдох оказался резким, как удар.       Гермиона опустилась на пол. Не красиво. Не как ведьма. Как человек, у которого внутри всё горит.       Кровь пошла из носа — медленно, спокойно, унизительно. Она сжала переносицу, вытирая её ладонью, и ладонь стала красной.       Светлая Гермиона внутри на секунду проснулась и прошептала:       ты умрёшь…       Тёмная ответила:       не сейчас.       Она поднялась рывком, цепляясь за мебель, как за лестницу. Ноги дрожали. В боку пульсировало так, будто там жил отдельный орган — орган боли.       Она прошла в комнату, где могла разложить всё, и достала ингредиенты один за другим.       Флакон со смолой бузины — тёплый, вязкий.       Коробочка с волосом фестрала — лёгкая, как перо, и тяжёлая, как могила.       Пакетик со стружкой гоблинского серебра — блестящий, как надрез.       Она выложила всё на стол, как выкладывают доказательства.       И какое-то время просто смотрела.       В этом была странная, тёмная удовлетворённость. Не радость. Не восторг. Скорее ощущение: я двигаюсь. Я не стою на месте. Я не умираю пассивно. Я делаю то, что должно быть сделано.       Но стоило этой мысли оформиться, как тело снова ударило расплатой: горячей волной, от которой потемнело в глазах. Гермиона вцепилась в край стола так, что побелели костяшки.       Она закрыла глаза.       Перед внутренним взглядом на секунду вспыхнул Хогвартс — коридоры, смех, чьи-то руки, чьё-то “всё будет хорошо”. И тут же — крики, огонь, смерть, и её собственная палочка, которая делает всё это слишком легко.       Она открыла глаза.       На столе лежал список.       Последние строки смотрели на неё, как приговор, который ещё не подписан, но уже вынесен.       Капля слёз феникса.       И кровь последнего законного владельца.       Гермиона медленно провела пальцем по строке, словно проверяла, настоящая ли она.       В груди что-то сжалось — не болью, а чем-то, что раньше называлось совестью. Она попыталась вытеснить это раздражением, холодом, логикой.       Это ключ. Это просто ключ.       Но имя… имя не хотело становиться “просто”.       Светлая часть внутри шевельнулась, будто пытаясь поднять голову.       Тёмная накрыла её, как крышка, и спокойно, без эмоции, сделала то, чего светлая боялась больше всего: превратила человека в компонент.       Гермиона посмотрела на список ещё раз — и мысленно, отчётливо, неотвратимо, трепетно и одновременно зловеще прозвенела словом у себя в голове:       Гарри...