Of Hurt and Hope

В закулисье съёмок очередного развлекательного шоу сегодня непривычно спокойно. С самого прихода группы здесь держится дружеская, тёплая атмосфера — не первый год ведь знакомы со стаффом. Но, честно признаться, вовсю общаются со съёмочной командой не все. Такие, как Минхо и Чонин, довольствуются привычной для них тишиной, не стремясь вклиниться в разговоры. Или, например, Сынмин сегодня. Он тоже интроверт. Хорошо знаком с некоторыми из стаффа и, в другой съёмочный день, без проблем поддержал бы общение. Но только не сегодня. Не сегодня, когда настроение паршивое с самого утра, всё валится из рук и идёт не по плану. И особенно не сегодня, когда сердце ноет так сильно, будто его сжимают изнутри. Давит, тянет, не даёт вдохнуть спокойно. Раздирают обида и тоска — чувства, которые он изо всех сил прячет от чужих глаз. От всех — шумных, озорных. И даже от тех самых, одних-единственных пар искренних взглядов. Но нужные ему глаза не смотрят на него. Весь этот вечер съёмок они будто стреляют мимо — не задевая, не попадая в душу. Намеренно? Сынмин не знает. Он надеется, что нет. Надеется, что Чанбин просто ослеп от внутреннего состояния Кима. Нет, обычно всё не так. Его хён внимательный, почти всегда чувствует, где болит, и умеет дотронуться до самой души. Но сегодня — в их особенный день — он кажется занятым. Отстранённым. Будто вовсе не замечающим своего парня. За все последние три дня они встретились впервые. Да, долгожданные выходные после суетливой работы, в компании до чёртиков привычных мемберов, хотелось провести либо в запертой комнате — желательно проспав всё украденное у сна время, — либо наконец выйти на свободу, туда, где нет четырёх стен танцевального зала компании. Но Сынмин надеялся, что хотя бы сегодня, даже с плотным расписанием, они всё равно успеют побыть вдвоём до начала съёмок. Это ведь не обычная будничная среда. Это сокровенный день для них обоих. Но Чанбин либо делает вид, что забыл, готовя сюрприз… либо и правда забыл. Иначе как объяснить то, что он ни разу не упомянул их чёртову годовщину?

^^^

Длинный и тонкий кинжал ревности врезается прямо в сердце, когда на его попытки позвать: — Чанбин! — никто не отзывается. А перед собой он видит лишь довольно хихикающих Чанбина и Хёнджина у фуршета. Только на третий раз его, по сюжету игры, «стажёр» наконец подходит ближе. — Вы что-то хотели, директор? — звучит торопливо, но не менее сладко. За шанс вкусно поесть Чанбин и гору свернёт. Но ещё быстрее свернёт её, если за ней его Сынмин будет звать. Осознание этого тихо льстит младшему. В такие моменты, когда Со не злится, что Ким прерывает его от трапезы, Сынмин то и дело вспоминает уже привычное: «Ты самый дорогой для меня». И поверил бы в сказанное сильнее, если бы не чувствовал себя одиноким и забытым прямо сейчас. Хотя, казалось бы, вот он — его парень. Уселся совсем близко, лишь коснуться осталось. Под натиском чувств и неожиданной близости Чанбина Сынмин и забывает, зачем вообще звал своего «подопечного». — Ты хотел что-то сказать? Я хочу пойти и поесть, — говорит легко и смотрит прямо в душу. От неожиданной гляделки Киму приходится увести взгляд куда-то на стол — лишь бы не смотрели вот так, насквозь. Не привык за столько лет. И, кажется, уже не привыкнет. — Ешь, ешь, иди, — вяло хлопает по плечу. А внутри кипит всего одна мысль: «Неужели и правда забыл?..» — Директор, разве ты не собираешься поесть? — Я поел ранее. — Но это корпоративный ужин. Так что поешь немного. Вырывает, чёрт, за живое. Как всегда — он умело угадывает то, о чём Ким не говорил. И не уйти же от этих глаз, кричащих: «Я знаю». Но Сынмин не был бы Сынмином, если бы не умел ловко переводить стрелки. — Хёнджина, ты взял еду только для себя? И он облегчённо выдыхает — больше не нужно сражаться взглядами. Хотя Со всё ещё рядом. — Нет, это он мне принёс, — Чанбин весело тянется к чужой тарелке с едой. Хван лишь смеётся, подхватывая шутливую атмосферу. Киму не до смеха. На лице оседает задумчивость, губы поджимаются. Будто готов грохнуть кого-то. Чанбина. Того самого, кто с утра морозил голову сообщениями: «Хёнджин пожарил восхитительную яичницу!» «Мы с Хёнджином вчера сходили…» «Приедем с Хваном…» В то время как Сынмин больше всего ждал одного-единственного: «С годовщиной, милый❤️» Он бы прожил и без тысячи слов любви, и без кучи подарков, если бы услышал простое поздравление. Одно короткое напоминание о том, что о нём не забыли. Что об их отношениях всё ещё заботятся. Что он по-прежнему дорог. — Вы оба близки, да? — вырывается у него резко, даже для собственного разума, всё ещё блуждающего в тёплых фантазиях. — Да, мы живём вместе, — Чанбин заигрывает. Как и всегда. В этом нет ничего такого. Но почему-то именно сейчас это бьёт больнее всего. Чанбин всегда со всеми заигрывает, и Сынмин бы назвал это его «языком любви», если бы сам никогда не чувствовал его настоящую любовь. А он чувствует. С давних пор. Настоящую, тихую, предназначенную только ему. Так почему сейчас, когда он точно знает, что это всего лишь шутка и недо-флирт, внутри всё равно остаётся этот неприятный осадок? Ему хоть доказывай, хоть не доказывай, что его любят — он всё равно в какой-то степени усомнится. Даже не столько в искренности чувств партнёра, сколько в себе самом. Поэтому сейчас он сдерживает пылающие глаза и не «сжирает» ими их обоих. «Чанбин же не просто так всегда флиртует с Хёнджином, да?..» «Если бы я был чуть откровеннее и смелее, он бы и со мной так заигрывал на камеру… так ведь?» Блять. Сынмину, видимо, хочется этого. Хочется, чтобы Чанбин лез и к нему — с провокационными вопросами, с этим своим фирменным взглядом, а-ля «ну что скажешь, милый?». Чтобы трогал, донимал, не стеснялся. Потому что, чёрт, Сынмину нравится. Нравится быть зажатым в его руках. Нравится чувствовать эту почти астрономическую близость — не только в пределах их комнаты, но и так, чтобы все видели и знали: Чанбин — его. Во время игр за столом, хоть Ким и сидел по центру, из него получалось выдавить лишь редкие комментарии. Еда так и осталась нетронутой — показалась безвкусной. Да и в горле стоял ком: стоило открыть рот — закрыть его обратно, не дрогнув, уже бы не вышло. — Ладно, тогда Чанбин с Хёнджином, Сынмин с Чонином, — возглашает Чан. Ким возвращается из своих мыслей не тогда, когда звучит его имя, а в тот момент, когда он слышит «Чанбин». Влюблённый дурак. Суть игры сводилась к вопросам между парами: за каждый одинаково-правильный ответ начислялись баллы. Вот только гадать, что выкинут Чанбин со своим любимым соседом, долго не пришлось. Сынмин сам подтолкнул их к романтической сцене. — Когда ваша годовщина? — ядовито акцентирует он на последнем слове. И каким же было его удивление, когда Со ухмыльнулся, глядя на Хвана. «Чёрт, он даже намёка не понял», — откликается где-то среди тонны жгучих мыслей. — Сегодня. Всегда как в первый раз, — отвечает Чанбин спустя мгновение, поднимая лист с записанным ответом. Сынмин глупо улыбается абсурдности фразы. Но задевает его это сильно. Так, будто душу вырвали и растоптали по полу. Но это же всё на камеру. Они, блять, шутят, да? «Это уже правда очень больно, Бинни…» Всё остальное проходит мимо ушей. Намеренно он не вслушивается или нет — сам уже не понимает. Сынмин путается. И кутается в этих сомнениях всё глубже с каждой минутой. Ладно. Он оставит всё это на потом. Сейчас главное — сосредоточиться на шоу. На роли шута. Так проще. Так легче, когда он прячется. Опять. Вот досада, чёрт. Через время игры закончились, еда была съедена, и наконец-то можно было спокойно выдохнуть — больше не находясь прямо под объективами камер, где приходилось держать образ и сочащиеся эмоции под контролем. Только вот интервью дуэтом уже подоспело. И как назло — или как будто судьба решила добить — стафф шоу, прочесав что-то, поставил его в пару с Чанбином. Впервые, вообще-то, за последние такие выпуски. Но порадоваться толком не получалось. Как ему себя вести со старшим, чтобы ненароком не выдать обиду? Чтобы не захныкать прямо там, пока тот, очевидно, будет рассказывать о жизни с Хёнджином? Мысли не складывались. Вокруг все были увлечены играми, кричали, бросались отборными словами. Хану за сегодняшний максимализм по голове бы дать — да рука не поднимется из-за Минхо, тот бы продырявил. Поэтому Ким просто отходит в сторону — к так удачно расположившемуся сзади подоконнику, где уже сидят Хван и Чонин, ожидая своего интервью. Идеально: низкая посадка, можно присесть ненадолго и спрятаться хотя бы на пять минут от бесящих камер. Нет, Сынмин на самом деле не такой уж чувствительный. Если бы не обида на кое-кого и не общая тяжесть внутри, он бы спокойно провёл этот выпуск — без фильтрации слов и движений, как и все предыдущие. Смеялся бы, шутил. Да даже лез бы к Чанбину. Но не сегодня. Прямо сейчас хотелось то ли отвлечься… то ли, наоборот, всё обдумать. Снова стучаться к собственному сердцу, чтобы оно перестало ныть. Бить в коробку мозга, чтобы тот прекратил прокручивать сценарии — как Чанбин скажет: «давай расстанемся», или что ещё хуже: «я не люблю тебя, ты мне больше никто». И всё — из-за чёртового игнора их годовщины. Чанбин для него — всё. Поэтому Сынмин, по собственному же мнению, и пускает нюни каждый раз, когда Со проявляет хоть каплю холода. Стоит тому отстраниться хотя бы на сантиметр — и мир будто рушится. «Слишком разнежился, блять…» Но разрушение мира нужно срочно приостановить, когда Чанбин осторожно подходит к нему. Сначала садится впритык, крутит в руках фломастер. Ни сам не смотрит на Сынмина, ни Ким будто не замечает его присутствия. Хотя замечает. Когда ловит взгляд из-под ресниц. Внутри рвёт ещё сильнее. Тело инстинктивно тянется к Со. Но младший буквально держит себя в руках: скрещивает их на груди, закидывает ногу на ногу, стараясь занимать как можно меньше места. Весь — до боли — сжимается. Если Чанбину было неинтересно с ним до этого, то пусть и сейчас не подходит до конца. Иначе Сынмин просто не вывезет — сорвётся и поддастся этим чувствам. А старшему хоть бы что. Он разворачивается спиной — Ким уже думает, что тот уйдёт, так ничего и не сказав. Но вместо этого Чанбин неожиданно опускает голову ему на колени. Просто укладывается на подоконнике. Головой — на его коленях. Так откровенно они позволяли себе быть только дома, наедине. А тут — ни один нерв не дёрнулся на лице Со. Напротив, он лежит и улыбается. Сынмин принципиально не смотрит на него. Лишь раз, удивлённо, скользит взглядом — и тут же отводит. Чанбин улавливает его сегодняшнее, совсем не комичное настроение. Смывает улыбку и, уже серьёзно, но всё так же мягко, произносит: — Ты чего сегодня грустный какой-то? Младший не то что не хочет отвечать — он даже слова подобрать не может. «Грустный какой-то?» Серьёзно?! И правда, чего это он грустный — когда Чанбину, по ощущениям, совсем плевать на их отношения. — Эй, Сынмин-а… Тёплые пальцы касаются его щёк, быстро проходясь по коже. А затем указательный тычет прямо в мягкость. Ким, с дрожащей внутри злостью, резко откидывает чужую руку. Но Чанбин и не думает отставать: снова и снова тычет — то в лоб, то в нос, едва не попадая в глаз. — Отвали, — вырывается само собой. Меньше всего он хотел бы грубить старшему. Даже злясь и обижаясь, Сынмин никогда не позволял себе откровенной резкости. Язык раньше просто не поворачивался. А тут — вылетело. Со замирает на пару секунд. Палец зависает в воздухе, брови хмурятся. — Сынмин, что случи— — Чанбин, Сынмин! Подойдите на интервью! Вздыхают оба. Один — выбитый из колеи, с вопросом «что сегодня с Минни?». Второй — с облегчением, что допрос отложен на потом. Да, его научили говорить о том, что на душе. Особенно Чанбин. Но не сейчас. Не под камерами. Не здесь решать их отношения. И всё же… он бы не отказался ещё раз вот так посидеть — с лежащим на его коленях Со. Но тот, наверное, больше и не ляжет. Не после недосказанности и резкого отвержения. Сынмин отходит первым, затылком чувствуя прожигающий взгляд. Пусть помучается. С первых вопросов, интервьюер касалась тем с ценным сожителем Со. «Как же иначе?» У Сынмина глаз чуть не дернулся. — Какая сегодня годовщина? «Сам копаю себе яму.. какой черт дернул меня такие вопросы на игре задавать?» Сынмин, прежде не жалевший о своих сказанных словах, сейчас чувствует как предал самого себя. — Сегодня.. - Чанбин размышляет над ответом. - сегодня… сегодня… - на фоне становится слишком шумно так же, как и шумно становится в сердце Сынмина. Да, соображающей частью мозга он понимает что сказанные слова старшего явно сойдутся на шутку. Но, черт, как же сильно бьется сердце от осознания что Со не вспомнил ничего даже после жирного намека. В голову капает очередное «ему плевать», пока Чанбин пытается ответить, не взирая на шум. — в тот день, когда мы с ним познакомились, между нами образовалось легкое напряжение от того, что я не хотел что бы о нас узнали. — Сынмин краем уха ловил его слова, и в воспоминания закрадывается их момент встречи. Как они с ним пытались не пойматься на глаза другим. Взгляд метится от одного угла к другому, пальцы напрягаются на согнутом колене. Чертовы слезы. И когда он замечает что Чанбин рядом отворачивается, и ищет обсуждаемого соседа сзади, он готов поклясться, что сердце пропустило пару ударов, если не остановилось вовсе. — Мы сели рядом и начала флиртовать. — Вы знаете что ваше лицо краснеет и краснеет? - стафф хихикает. Чанбин тоже. А Сынмин думает о том, как бы хорошо сейчас свалиться с окна этого тридцатого этажа, и никогда больше не видеть как Чанбин заигрывает со всеми. Параллельно он еще сам глядит на него. И вправду, видит что лицо покраснело даже через пелену скопившихся слез. Больше он не смотрит на него, не слушает что говорит Джисон подошедший к ним, что отвечает ему Чанбин. Глаза упираются в потолок. Не потому что он красивый, а слезы, блять, сейчас прольются от обиды. Он пытается обматерить парня рядом всему знакомыми, за карьеру айдола, матами у себя в голове. Однако, то и дело представляет мягкого и нежного только с ним, и ни с кем больше Чанбина и сердце разрывается еще сильнее. Он уже не может так. Но и сейчас ничего не поделаешь. И вряд-ли он сделает что нибудь с этим. Вряд ли скажет ему как сильно грустно ему было, как сильно он тревожился и как сильно сердце ныло. Сынмин вновь закроется в себе, будет отмалчиваться пока Чанбин сам не устанет. Так работало всегда со всеми другими. Он не заметен. Чан ведь тоже все годы их дружбы не замечал как тот нуждался в его поддержке. Хенджин тоже не замечает как Киму не приятно каждый чертов раз, когда он флиртует с Чанбином. И его же парень так же не заметит его самоуничижение и тонну огорчения. Потому что, Сынмин привык быть не замеченным. Его никому не нужные загоны и в правду никому не сдались. Но Чанбин в иной раз разрушает все сомнения, когда по окончанию интервью, тихо шепчет ему: — Не уходи никуда после выхода. Поедем ко мне.

^^^

Чан пару раз, надеясь выловить редкий тихий момент в хаусе из семерых, наконец добивается тишины и хлопает в ладоши, объявляя конец шоу. Вот и всё. Вот и всё — но облегчённый выдох так и не приходит. По спине пробегают мурашки от взгляда Чанбина, который оборачивается к нему по пути в раздевалку. Вообще-то это Ким должен стрелять в него убийственными взглядами, заставляя сердце Со сбиваться с ритма немым — или совсем не немым — вопросом: «Что случилось?» Но Сынмин вымотан. За целое шоу. Обычные два часа съёмок для его терпеливого нрава — давно привычная норма. Но сегодня всё ощущалось удушающим и мучительным. Будто его заперли один на один со всеми тяжёлыми мыслями сразу. В итоге он может лишь устало кивнуть старшему, принимая поражение собственной гордости. От которой, если честно, уже почти ничего не осталось. Как в тумане он собирает вещи, цепляется за уже готового к уходу Чанбина и плетётся следом. Думать больше нет сил — голова гудит. И только сейчас, сквозь эту усталость, он вспоминает: в рюкзаке лежит подготовленный подарок. Сынмин даже не пытается размышлять, когда и как его дарить. Подарок кажется слишком простым. А после сегодняшнего — и вовсе ненужным. Всего лишь альбом их воспоминаний. Общие фотографии за все годы, с наивным оформлением. Всё, блять, кажется жалким и хламным. Зачем он вообще старался? Чёлка скрывает глаза. В узком коридоре он бы давно сбил всех прохожих, если бы не Чанбин впереди — нежно обхватывающий его ладонь. От этого непонятного отношения хочется выть. То отталкивает, то притягивает так близко, что становится больно. Выкрикнуть бы: «Определись уже, нужны ли тебе эти отношения или нет?!» Но сил не хватает даже на первые два слова. Он первым усаживается в машину компании. Следом — старший, закрывая дверь. — А Хёнджин? — где-то на самой едва живой кромке сознания нейроны всё же соединяются в вопрос. Голос охрип. — Он поедет к Ликсу, — отвечает Чанбин, не поднимая глаз. Сынмин тут же отворачивается к окну. «Значит… только вдвоём». Со тянется к спрятанной в кармане ладони Кима. Достаёт её, обхватывает обеими руками и кладёт себе на бедро. Гладит мягкую, чуть холодную кожу. Проводит по пальцам, между ними — будто выискивая хоть какую-то реакцию. Но Сынмин всё так же смотрит на фонари пролетающих улиц. У Чанбина в голове лишь одно: «Блять… не надо было всё это устраивать», — когда он закрывает глаза и откидывается на подголовник. Поездка проходит в молчании. Последние десять минут Со утыкается в телефон — заказывает любимые блюда парня рядом. Провинился. Теперь пытается загладить вину всеми возможными способами. А Сынмин, не видя экрана, добавляет в переполненную бочку мыслей ещё одно: «Опять не до меня». До того как они разуваются в прихожей, никто не произносит ни слова. От этой тишины Чанбину становится не по себе. И он наконец решается: — Сынмин, послушай, — он снова берёт его за руку, пока они сидят на пуфике у входа. Сначала смотрит на переплетённые пальцы. И только собравшись с духом, поднимает взгляд на щенячьи глаза. — Ты ведь обижен… потому что я забыл о годовщине, да? Ким выдыхает воздух, сжатый между ними до предела. — Так ты и правда забыл… — взгляд снова скользит по полу. — Ничего. Я в порядке. Хорошо, что ты хотя бы вспомнил, — губы тянутся в разбитую улыбку. — Я не забыл. Чанбин замолкает на секунду. Сынмин удивлённо поднимает глаза. — Я всегда помню. Просто… это была шутка, — вина тяжёлым грузом оседает на плечах. — Прости. Знаю, это совсем не смешно. Я не думал, что тебе будет так больно… Это моя вина. Извини, Минни. Я не хотел, чтобы всё так закончилось… Он прикусывает губу, сжимает чужие пальцы обеими руками, сутулится — обычно такой гордый Чанбин. Сынмин не знает, что сказать. Хуже всего — он не понимает, что чувствует. Одно ощущается ясно: облегчение. Настолько сильное, что по щелчку запускает слёзы. Старший не подозревает, что произошло, пока сам после долгого молчания не смотрит на Кима. Плачет, малыш… — Минни… прости меня… — он тянет его к себе, кладёт его руки на свои плечи и крепко-крепко обнимает. — Я думал… ты забыл… — шепчет Сынмин, обнимая в ответ ещё крепче. Он плачет тихо, вымывая вместе со слезами все ненужные мысли. Злость растворяется. Сомнения исчезают. Вопросы рассыпаются. В этот момент ему становится просто… хорошо. — Это был глупый спор, прости… Я проиграл Хёнджину. Он и подыгрывал, — между фразами повисают паузы. — Прости меня, Минни. Я ужасно поступил с тобой… Чанбин массирует его затылок, пальцы скользят по отросшим мягким волосам. — Ругать буду потом, — бурчит младший. Со тихо смеётся. — Я рад, что ты не забыл… — Сынмин выбирается из объятий, но ладони скользят к чужой груди. Он смотрит прямо, теми самыми грустными щенячьими глазами. — Но обидеть успел. Сердце Чанбина сжимается, а улыбка расцветает сама собой. Он целует Сынмина аккуратно, медленно: возле глаз, где ещё остались слёзы, в обе щёки, в нос, в лоб — засыпая его маленькими поцелуями. — Перестань… — тихо смеётся Сынмин. — У меня есть подарок, — произносит Чанбин, влюблённо глядя на него. — Подожди… у меня тоже, — Сынмин суетливо тянется к сумке. Между вещами виднеется аккуратно упакованный альбом. Он замирает на секунду. — Мне понравится всё, что ты подаришь, Минни, — шепчет Чанбин ему на ухо. Это придаёт смелости. Старший благодарным поцелуем и тихим «спасибо, щеночек» разворачивает упаковку. С первых же сантиметров он понимает, что держит в руках. Обложка, сделанная на заказ: их первая фотография и совсем недавняя — вместе. И названия, вписанные между именами: «You and I» Чанбин готов расплакаться уже на этом. Каждая страница наполнена их моментами. Подписи Сынмина. Пожелания. Благодарности. Фотографии из юности, с отпусков, даже их поцелуй, пойманный кем-то из мемберов. — У нас так много фотографий… — голос дрогнул. — Это невероятный подарок, Сынмин. Иди сюда, малыш… Новые объятия. Тысяча слов любви. — А теперь мой, — Чанбин тянет его в комнату. При включённом свете Сынмин замечает большой подарок у стола — что-то вроде картины. — Открывай. Они садятся рядом. Сердце колотится. Ленты развязываются, и под упаковкой открывается… Картина звёздного неба. Созвездие Лебедя. Внизу подпись: «День, когда началась наша история» — Помнишь тот день, когда я позвал тебя смотреть звёзды за городом? — Когда… мы начали встречаться? — Да… это звёздное небо с того дня. Я заказал его у одного художника, чтобы он точно передал всю красоту того момента. — Чанбин улыбается, смотря, как возгорается изумление в глазах напротив. — Сколько Хёнджину заплатил? — фыркает Сынмин. — Эй, это не он! — оба смеются. — Спасибо, Бинни… Это дорогой для меня подарок. — Ким улыбается своей самой счастливой улыбкой. — Спасибо, что ты со мной, что ты у меня есть… В губы летит лёгкий поцелуй. И оба нежатся в его продолжении, касаясь сокровенных душ через него. — Спасибо тебе, Минни. Хочу, чтобы мы были счастливы вместе всю оставшуюся жизнь… В глазах таится огромнейшая любовь, и Сынмин может разглядывать вечность, то, как Чанбин на него смотрит с этой любовью. Сынмин ощущает всем нутром его чувства и чувствует себя готовым отдавать ещё больше любви и дальше, без сомнений. Однако звонок в дверь разрывает искренность момента. — Кто это? — Кажется, твоя любимая курочка приехала. - подмигивает старший и под довольный вздох Сынмина уходит встречать еду.