Омега в тумане

Лейла знала, что сегодня ночью умрет. Холодный октябрьский дождь стекал по ее щекам, смешиваясь со слезами и потом. Легкие горели, ноги подкашивались, но она бежала. Сквозь промокший до нитки лес, спотыкаясь о корни и скользя по мокрой листве. Альфа был где-то позади. Она не видела его уже час, но чувствовала — кожей, инстинктами, той частью себя, что всегда знала, где он. Их связь была проклятием, даром ее второй природы. Омега всегда чувствует своего альфу. Альфа всегда находит свою омегу. Так устроен мир, который Лейла ненавидела всем сердцем. Она упала, зацепившись за скрытый под листьями камень. Боль пронзила лодыжку, и первый за всю ночь крик вырвался из ее горла. Тихий, отчаянный. Она закусила губу, пытаясь заглушить запах собственной боли — альфы чуют такие вещи за километры. «Всего шесть месяцев», — прошептала она, подтягиваясь к мокрому стволу березы. Шесть месяцев с тех пор, как альфа вошел в ее жизнь. Не человек — сила природы. Майлз. Его имя звучало в ее голове, как набат. Высокий, с глазами цвета грозового неба и руками, которые могли как сломать, так и защитить. Он выбрал ее на Сборе, когда ее природа омеги проявилась в восемнадцать. Согласно Законам, он имел на это право. Согласно ее сердцу — нет. Первые недели она пыталась принять судьбу. Майлз не был жестоким. Он приносил ей книги, которые любила читать, запоминал, как она пьет чай, оставлял у двери ее комнаты полевые цветы. Но каждый его взгляд, каждый случайный жест напоминал: ты принадлежишь мне. Ты моя. И Лейла, выросшая на историях о временах до Разделения, когда люди любили по выбору, а не по инстинкту, начала умирать по кусочкам. Поэтому она сбежала. Украла деньги, подделала пропуск, села на первый поезд, идущий на восток. Три дня свободы. Три дня, когда она дышала полной грудью, смотрела на чужие города из окна автобуса и почти поверила, что смогла. Потом он появился. Не в ее гостиничном номере, не на вокзале. Она почувствовала его приближение за милю — волну тепла в груди, металлический привкус страха на языке. И снова побег. На этот раз пешком, вглубь лесов, о которых читала в детстве. Лейла встала, опираясь на дерево. Лодыжка распухла, но держала. Она двинулась дальше, хромая, прислушиваясь к ночи. Дождь стихал, превращаясь в морось. Где-то далеко кричала сова. Она думала о родителях. Они, беты, никогда не понимали ее тоски. «Тебе повезло, — говорила мать, гладя ее по волосам. — Сильный альфа, уважаемая семья. Ты будешь в безопасности». Безопасность. Клетка из бархата и добрых намерений. Лейла вышла к реке. Черная вода несла по течению опавшие листья и обломки веток. Моста не было видно. Она зажгла фонарик — маленький, дрожащий луч света выхватил из темноты бурлящий поток. Перейти вбуз было самоубийством. «Именно здесь он меня и ждет», — промелькнула мысль. Она обернулась. И увидела его. Майлз стоял в десяти метрах от нее, опершись о сосну. Он не дышал тяжело, не выглядел уставшим. Просто стоял, смотря на нее. Его темный плащ сливался с тенями, только лицо было бледным пятном в темноте. — Лейла, — сказал он тихо. Голос был низким, спокойным, без упрека. — Твоя нога. — Не подходи, — выдохнула она, отступая к самому краю обрыва. Камни посыпались под ее ногами в воду. Он не двинулся с места. — Я не собираюсь тебя забирать силой. — Тогда зачем ты здесь? — голос ее дрожал. — Чтобы насладиться моментом, когда я сдаюсь? Майлз вздохнул. Он снял капюшон, и дождь засверкал в его темных волосах. — Ты бежала три дня и семь часов, — сказал он. — Прошла больше ста километров пешком. Пересекла две реки, провела ночь в заброшенном сарае, где тебя чуть не укусила гадюка. Ты не сдалась, когда сломался мост. Не сдалась, когда потеряла рюкзак с едой. Зачем ты думаешь, что сдашься сейчас? Лейла сжала кулаки. — Потому что ты поймал меня. — Я не ловлю тебя, Лейла. Я следую за тобой. Она замерла. Эти слова не укладывались в голове. — Что? — С того момента, как ты ушла, я следую за тобой, — повторил он, не отрывая от нее глаз. — Я мог остановить тебя на вокзале. Или в лесу в первую же ночь. Или когда ты переходила реку по упавшему дереву. Ты чуть не сорвалась тогда, я видел. Лейла почувствовала, как земля уходит из-под ног в прямом смысле. Она ухватилась за ствол молодой ольхи. — Зачем? Чтобы дать мне ложную надежду? Чтобы показать, что сбежать невозможно? Майлз сделал шаг вперед. Всего один. Лейла отпрянула. — Я следую за тобой, — сказал он снова, и в его голосе впервые появилась трещина, — потому что мне нужно понять. Почему. Почему ты бежишь. Что такого страшного в жизни со мной, что ты готова умереть в этом лесу. Он говорил не как альфа, требующий своего. Он говорил как... человек. Сбитый с толку. Раненый. — Ты не понимаешь? — прошептала Лейла. — Я не хочу принадлежать. Ни тебе, никому. Я хочу выбирать. Каждый день. Где мне жить, с кем просыпаться, кого любить. Ты забрал у меня этот выбор в тот день на Сборе. Майлз молчал так долго, что Лейла подумала, не ослышалась ли она. Потом он медленно кивнул. — Ты права. Это было последнее, чего она ожидала услышать. — Что? — Ты права, — повторил он. — Законы... они древние. Они созданы, чтобы защитить омег. Чтобы дать им безопасность, дом, заботу. Но они не спрашивают, чего хотят омеги. Лейла не могла говорить. Сердце колотилось так громко, что, казалось, заглушит шум реки. — Я выбрал тебя, — продолжал Майлз, — потому что, когда увидел тебя, что-то щелкнуло внутри. Как будто нашел часть себя, которую не знал, что потерял. Я думал... я думал, ты почувствуешь то же самое. Со временем. — Он провел рукой по лицу. — Но ты умирала у меня на глазах. День за днем. И когда ты сбежала... я понял, что не могу вернуть тебя в эту клетку. Даже если эта клетка — я. Дождь почти прекратился. Сквозь разрывы в тучах проглянула луна, осветив бледным светом его лицо. Лейла увидела усталость в уголках его глаз, напряжение в скулах. — Что ты предлагаешь? — спросила она, все еще не веря. — Я предлагаю тебе уйти, — сказал Майлз. — Если хочешь. Перейди эту реку. Иди дальше. Я не пойду за тобой. Я вернусь домой и скажу, что потерял твой след. Что ты, возможно, погибла в лесу. Ты будешь свободна. Слова повисли в холодном ночном воздухе. Свобода. То, о чем она мечтала все эти месяцы. Теперь оно лежало у ее ног, как подарок от самого человека, от которого она бежала. — Почему? — единственное, что она смогла выговорить. Потому что я люблю тебя, — сказал он просто. — А любовь — это не обладание. Это желание видеть другого счастливым. Даже если этот счастливый путь не ведет ко мне. Лейла посмотрела на бурлящую воду. Потом на Майлза. Он стоял неподвижно, отдав ей свою судьбу в ее дрожащие руки. Она сделала шаг. Не к реке. К нему. — Моя нога действительно болит, — тихо сказала она. — И я промокла до костей. И я не знаю, как вернуться. Майлз не двинулся. Ждал. — Я не говорю, что остаюсь, — быстро добавила она. — И не говорю, что простила Законы или тот день на Сборе. Но... — она глубоко вдохнула. — Но, может быть, мы могли бы начать сначала. Не как альфа и омега. Как Майлз и Лейла. Как два человека, которые еще не знают, что между ними возможно. Он смотрел на нее, и в его глазах что-то дрогнуло. Надежда? Страх? — Ты уверена? — Нет, — честно ответила она. — Но я устала бежать. Лейла сделала еще шаг. Потом еще. И вот она стояла перед ним, близко, ближе, чем когда-либо с тех пор, как сбежала. Она ждала приказа. Триумфа. Альфа, получившего свое. Но Майлз только снял с себя плащ и осторожно накинул ей на плечи. Тепло от ткани, пропитанной его запахом — дождь, лес, что-то глубокое и древесное, — обволокло ее. — Тогда давай найдем место, где можно высохнуть, — сказал он. — А утром решим, что делать дальше. Вместе. Он протянул руку. Не чтобы схватить, не чтобы вести. Чтобы поддержать, если она захочет. Лейла посмотрела на его руку. На реку позади. На туман, поднимающийся между деревьями, скрывающий все пути, кроме одного — того, что начинался здесь и сейчас. Она взяла его руку. Не как омега. Как человек, выбирающий свою первую свободную дорогу.