Кровь на холсте

Дождь в Иркутске был не водой, а жидкой грязью, что стекала по стенам панельных девятиэтажек в Академгородке, смывая старое, но не стирая память. Здесь, больше десяти лет назад, двое молодых людей с молотками решали, кто достоин жить, а кто — нет. Их дух, едкий и горький, как дым от сожженных личных дел, витал в воздухе. Им и дышала Микада. Ее комната была святилищем. На планшете, на стекле которого засохли пятна кофе, горели посты с хештегом #молоточники. На экране новый арт — Никита Лыткин с тонкими чертами лица и печальными глазами, прижимающий палец к губам. «Тише» — словно говорил он, а вокруг, в стилизованных брызгах, не кровь, а лепестки сакуры. В комментариях восторг:

«Ты понимаешь его боль!»

«Он был ангелом, которого сломали!»

Читая отзывы подписчиков, Микада лишь улыбалась, ведь знала: рисует она не монстров, а забытых богов, чью жестокость возводила в абсолют — в чистый акт воли. А за тысячи километров от Иркутска, в душной комнате, заваленной коробками с париками, Серафим листал её канал. Дрожащий палец нервно скользил по рисункам, но цепляло не искусство, а сама Микада — её одержимость, эта тотальная, слепая фиксация. В этом была своя красота. В этом было что-то родственное. Каналы с разоблачениями были наполнены исповедями — историями от его же поклонников о слежке, манипуляциях и страхе, но те истории были о нём, а тут… Тут была она. Девушка, которая влюбилась в призраков убийц. В его голове щелкнуло. Это было совершеннее, чем любой его косплей. Она не примеряла костюмы — она примеряла чужие психозы. И в один день, он все же набрался смелости написать ей в личные сообщения, со второго, тайного аккаунта…

— «Привет. Твой арт с Лыткиным… Ты поймала его суть... Он ведь тоже не умел говорить «нет», пока не начал говорить это молотком. Могу рассказать кое-что интересное про него. У меня есть… некоторые материалы.»

Микада ответила не сразу, насторожилась, но любопытство, липкое и тёмное, пересилило.

— «Какие?»

С того момента их диалог стал симбиозом двух ядов. Он скармливал ей крохи: сканы старых газетных вырезок, отрывки из судебных протоколов, где Ануфриев оправдывался, что он “только снимал”, а она, опьянённая, отвечала потоком новых рисунков. Она нарисовала Ануфриева, читающего книгу в тюремной камере, с нимбом из колючей проволоки. Серафим смотрел на эти рисунки и чувствовал, как его собственная одержимость нарастает и давит его изнутри. Ему было мало её цифрового следа. Ему была нужна она... Он выследил её адрес. Это было не сложно. Она сама оставляла геометки на старых фото, где запечатлены те самые, иркутские дворики. Он вылетел в Иркутск, чтобы выследить свою цель. Стоял под её окнами в тот самый дождь, чувствуя, как восторг и волнение разрывают его изнутри и делал фотографии. На них она, выходящая из дома, даже не подозревая, что в кадр попал кусочек его мира. И вот, наконец, он подкараулил её, когда она выносила мусор — пакет с пустыми банками от энергетиков и смятыми набросками. — Микада… — сказал он ласковым голосом, который тренировал для косплея милых персонажей. Она обернулась и увидела белобрысого незнакомца в образе Нагито, с горящими глазами и неестественно широкой улыбкой. — Ты кто? — Я тот, кто ценит твое искусство. По-настоящему. Они были богами, да? Решали, кому жить, а мы… — он шагнул вперёд. — Мы что решаем? Она попятилась и спиной наткнулась на холодную стену. Страх, который она так красиво рисовала в глазах жертв молоточников, теперь мелькал и в ее взгляде. Серафим, увидев это, еле держался на ногах от внезапно накатившего на него возбуждения. В его выражении читалось настоящее, животное удовольствие и желание доминировать. — Уйди. — настороженно прошептала она. — Увы, не могу. — криво улыбнулся он. — Ты стала моим новым фаворитом... Как Грач… Помнишь, как я напал на него? Мне просто так сильно хотелось его обнять... Мне и тебя сейчас хочется обнять. Из его сумки выглядывал предмет, подозрительно похожий на строительный молоток. Микада поняла всё. Поняла, что её романтика со смертью наконец-то получила ответный визит. Не призрака, а живого, дышащего маньяка, который вырос не из её фантазий, а из самых чудовищных уголков рунета. В полутьме подъезда, пахнущем сыростью и старыми грехами Академгородка, два вымысла столкнулись с реальностью. Она вскрикнула от осознания того, что сейчас произойдет и поспешила подняться к себе на этаж, но Тувкос притянул ее обратно, не дав ей уйти от наказания. Молот был стальной, холодный и неумолимый, как взгляд Серафима в этот момент. Первый решительный удар пришелся на ключицу. Оглушающий, но не убивающий. Звук был странный, глухой, но с отчетливым хрустом, будто под сапогом ломалась хрупкая, сухая ветка. Боль, острая и ослепляющая, пронзила Микаду, но крик снова не вышел — он застрял комом где-то в груди, перекрытый паникой. Он не спешил, в его движениях была методичность художника, смешанная с лихорадочным, садистским блеском фанатика. Одной рукой он прижал её к стене, а другой уже рвал в клочья футболку с жалкой физиономией Лыткина. Шершавая штукатурка впилась ей в щеку, а его не стриженные, грязные ногти — в мягкую плоть. Его обжигающее частое дыхание обдавало ее ухо. — Ты же любишь детали, да? — проворковал он, в его голосе звучала неподдельная нежность. — Ты же так детально и красочно рисуешь каждый лепесток... Так позволь и мне добавить пару штрихов… Его рука, сильная и цепкая от постоянной работы с париками, вцепилась ей в волосы, оттянув голову назад. Он вновь схватил свой молот и второй удар пришелся уже по ребрам. Она услышала и почувствовала это одновременно — тупой удар, от которого все тело вздрогнуло, а затем волну тошноты и ощущение, будто внутри что-то треснуло и впилось острыми краями в плоть. Воздух, с еле слышным свистом, вырвался из ее легких. Затем, он резко отпустил ее, и она осела на колени, обхватив живот. Боль была всепоглощающей и отдавалась яркими вспышками перед глазами. Но сознание не отключалось. Оно, наоборот, обострилось до невыносимой четкости. Она видела каждую трещинку на полу, каждую пылинку в луже талого снега у порога. Чувствовала запах его парфюма и пота — сладковатый, мускусный, смешанный с металлическим духом ее крови, которая начала сочиться из разбитой губы. — Вставай. Наши зрители ждут полноценку. Он потянул ее за руку. Сустав в плече пронзила адская боль — ключица была сломана, и кость резала ткани изнутри. Она всхлипнула, спотыкаясь. Он протащил ее к лестничной клетке, в более глубокую тень, подальше от случайного взгляда. Там, в углу, где пахло мочой и плесенью, он опустил ее на пол. — Для холста нужны правильные инструменты, — объяснил он, приседая перед ней на корточки. Его глаза светились в полумраке, как у хищного зверя. — Ты рисуешь на экране, а я… Я предпочитаю живой материал. Он прислонил холодный, заостренный v-образный наконечник бойка к ее щеке, а затем надавил. Сначала это было просто давление, потом — жгучая боль, когда кожа прорвалась. Материал был хрупок, но он, превозмогая, вдавливал сильнее, выводя линию от скулы к уголку рта, медленно, с усилием, словно вырезая гравюру. Теплая, липкая и обильная кровь немедленно заструилась по ее шее. Она задергалась, пытаясь вырваться, но он пригвоздил ее к полу, снова приставив наконечник, теперь уже к предплечью. И снова эта невыносимая боль, глубокая и разрывающая. Она кричала, но крик поглощался гулким пространством подъезда, превращаясь в эхо ее же собственного ужаса. Он выводил на ее коже числа, нечто похожее на искаженные цифры из своих дневников, где он вел счет каждой выпрошенной копейки. Каждое движение оставляло после себя багровую, сочащуюся борозду, края которой были рваными и припухшими. — Идеально... — бормотал он, отрываясь, чтобы полюбоваться своей работой. Кровь пачкала его пальцы, и он смотрел на них с благоговением. — Ты теперь часть истории… Не выдуманной... Настоящей... Как они... Как я. Теперь цель была иной. Не сломать, а пометить. Он встал, замахнулся, и удары посыпались на уже нарисованные «узоры», разбивая их в кровавую кашу, смешивая краску раны с более глубокими слоями. Хрящ уха разорвался под ударом. Звон в голове стал оглушительным. Мир сузился до боли, до его истеричного смеха, до звука тупого металла, встречающегося с мокрой плотью. В ее помутневшем сознании всплывали ее же рисунки, лепестки сакуры, печальные глаза Лыткина, нимб из колючей проволоки. Это была пародия, кошмарная карикатура на ее эстетику. Ее романтика оказалась просто удобной упаковкой для чужого, настоящего, неприукрашенного психоза. Наконец, Серафим остановился, когда ее тело обмякло, и лишь тихие хрипы вырывались из перекошенного рта. Он отступил на шаг, запыхавшийся, с блестящими глазами. Достал телефон. Вспышка озарила кровавое месиво на полу, искаженное лицо Микады, ее открытый, невидящий от шока глаз. Он сделал несколько снимков. Для архива. Для своего канала. Для новой истории. — Кровь на холсте… — прошептал он, глядя на экран. — Мы создали шедевр, Микада... Самый честный из всех… Затем он вытер кровь о свой костюм, оставив на ткани бурый мазок, и скрылся в темноте лестничного пролета, как призрак, порожденный самой гнилой фантазией. А в подъезде, в луже дождевой воды, талого снега и крови, рядом с горой мусора, осталась лежать девушка, которая не заметила, как неосознанно впустила в свою реальность живого монстра. Ее святилище было осквернено не духами прошлого, а вполне осязаемым, жестоким настоящим и ее собст венные красивые иллюзии теперь тонули в липкой, теплой, грязноватой бордовой краске...