Shh, stop talking.

— Прямо сейчас? — Да. Она опускает голову, чтобы встретиться с его лицом, устраиваясь между его бёдер; его дыхание касается диафанозной ткани, отделяющей её кожу от его прикосновения. На лице появляется лёгкий румянец — следом за коротким вдохом, когда его руки начинают ласкать её вход поверх джинсовых шорт. Она прикусывает нижнюю губу, сдерживая стон — боясь, что кто-то услышит и прервёт их, и боясь дать ему слишком быстрое удовлетворение. Примерочные были раздражающе неподходящим местом для их тайных встреч. Он признавался, что это слишком рискованно (она думала так же), но в этом было что-то, делавшее всё особенно притягательным (и с этим она соглашалась), и это его возбуждало. Под предлогом поздороваться и перекинуться парой фраз с общим ровесником-другом у них было по крайней мере пять минут наедине. Дольше — значит привлечь ненужное внимание. Конечно, пяти минут слишком мало — они были в этом согласны; за такое короткое время можно было либо привести в порядок одежду и выйти с правильным приветствием, либо попытаться урвать быструю прелюдию. Второе они и предпочитали, и ненавидели. Им нужно было выйти из комнаты, не достигнув оргазма. Он никогда бы не признался, как его бесит уходить с каменной эрекцией, но она знала. Тот маленький надутый вид, которым он маскировал раздражение, прощаясь, не мог скрыть подёргивание правого глаза. Она делает вид, что не трогает себя после его ухода, а он делает вид, что не знает. И всё равно они возвращались после каждого расписания на телестудии — уже с другими участниками, чтобы поздравить с хорошей работой и попрощаться. Самым трудным оказывался зрительный контакт. Сегодня всё было немного иначе. Что-то вроде афтепати. Разные группы были приглашены выступить для специального эфира, их команды — тоже. Все собрались в импровизированном зале, отмечая сегодняшний день. Для других айдолов это означало общение и несколько часов отдыха, а для Сынчоля и Хвасы — пустые гримёрки. Им не требовалось и минуты, чтобы найти друг друга в толпе персонала и коллег, и ещё минута — чтобы извиниться и уйти от своих разговоров. Они без труда находят пустую гримёрку — по виду запасную. Хваса сидит на столешнице, спиной к зеркалу, руки упираются по бокам. Она чувствует, как её вес смещается назад, когда он кладёт её правую ногу себе на плечо. Он проводит пальцем по внутренней стороне её бедра, осторожно вырисовывая реакцию, и притворно выражает недовольство её чулками. Она ничего не говорит, игнорируя дрожь от его прикосновений, лишь запрокидывает голову. Сынчоль перестаёт рисовать линии и выводит её имя — она замечает, что ему нравится делать именно это; мысленно обещает спросить позже, значит ли это что-нибудь. — Что мы будем делать, если кто-то зайдёт…? — медленно спрашивает он, отстраняясь и выпрямляясь. Он касается её щеки и поворачивает её голову к себе. Хваса знает, что не должна удивляться, но жар внутри берёт своё — и она целует его. — Запри тогда, — торопливо говорит она, прикусывая его нижнюю губу, обвивая руками его шею, а ногами — талию. Он отвечает с жадностью, языком прося впустить. Его левая рука скользит по её спине, очерчивая линию лифчика. Она чувствует жар своей женственности, соприкасающийся с его пахом. Он ухмыляется и засовывает руку за пояс её чулок — и тут же убирает. Хваса стонет; его дразнилки не заканчиваются никогда. — Может, и не стоит запирать, — его ответ заставляет её ахнуть; он стаскивает её со столешницы и разворачивает к зеркалу. Он утыкается лицом в изгиб её шеи, осыпая лёгкими поцелуями, а руки скользят по её рукам, сжимая их время от времени. — Я имею в виду, посмотри на себя, ты прекрасна, — шепчет он ей в ухо. Ей трудно встретиться с ним взглядом в зеркале; лицо заливается краской, пока она смотрит на их отражение. Его глаза прикованы к её, пока он продолжает целовать, заставляя сердце трепетать. — Какой красивый вид, — продолжает он и вдруг фиксирует обе её руки за спиной одной ладонью. Он трётся о неё, так что её ладони чувствуют его твёрдость. Свободной рукой он забирается под её футболку, накрывая грудь. — Я хочу сделать тебе очень хорошо. — Чёрт бы тебя… — она берёт его в руки, и он отпускает её, помогая второй рукой с другой грудью. Неловкость очевидна, но удовольствие от этого не меньше, когда они находят ритм. Она чувствует, как становится влажной, бросает его и толкается к нему бёдрами. — Дразнишь, — беззвучно стонет Хваса; Сынчоль целует её за ухом. — Ты забываешь, что я не запер дверь, — смеётся он, и ей хочется ударить его туда, где больнее всего, но рука ныряет ей в шорты — она почти стонет — и ласкает её. — Тебе бы это понравилось, правда? — он проводит пальцами по холмику через бельё и чулки; ей становится жарко и стыдно. — Люди увидят нас такими — ты трёшься обо меня, а я играю с тобой… — Хваса стонет, дыхание тяжелеет; она расстёгивает шорты, давая ему лучший доступ. Сынчоль качает головой и лижет мочку её уха. — Мне нужно разобраться с двумя вещами, — он убирает руку и показывает её ей. — Ты мокрая, — и, убедившись, что она смотрит, облизывает пальцы. Колени Хвасы подгибаются; он издевается, и ей хочется назвать его засранцем. — И твои шорты… плюс эти… чулки, — он щипает ткань и отпускает, раздаётся лёгкий хлопок. Прежде чем Хваса успевает возмутиться его медлительности, он снова разворачивает её и усаживает на столешницу. Он приседает и кладёт её ноги себе на плечи, смотрит на неё в ожидании реакции. — Я знаю, что ты запер, — говорит она. — Сегодня ты тянешь время. — Потому что сегодня мы трахаемся. Здесь. В гримёрке. Наконец-то. Он снова смеётся, и она ненавидит это — потому что ей кажется, будто только она слышит этот смех. Она хмурится, пока не чувствует, как он перебирает её колготки. — Не смей! — ругается Хваса, услышав треск. Сынчоль прикусывает её бедро — точнее, чулок — делая овальный разрыв, открывающий кожу. Его руки горячие и жадные, касаются кожи, пока он портит её чулки. Она чувствует, как его зубы и язык находят открытую кожу. Почему-то это заводит её ещё сильнее. Когда от чулок почти ничего не остаётся, он переходит к шортам. Он смотрит на неё — не удивляясь ни наполовину злому, ни наполовину умоляющему взгляду. — Прости, я куплю тебе н… — Да просто уже трогай меня! Сынчоль самодовольно улыбается. Он поднимается и запускает пальцы к её женственности через разрыв в чулке и белье. Она снова стонет, хватает его руку, ускоряя его. Он добавляет второй палец и начинает двигаться с безумной скоростью. Звук влажных движений сводит её с ума. Она становится всё влажнее, пока он входит так глубоко, как могут его пальцы; мысль о том, как его член заполнит её, заставляет сжиматься. Она целует его жёстко, он усиливает движения, их языки переплетаются. Хваса думает, заметит ли кто-нибудь позже помаду на его губах. Он на мгновение останавливается и снова вынимает пальцы, предлагая ей — попробовать себя, попробовать её на его пальцах. Хваса подносит их к губам, медленно облизывает и берёт в рот, не отрывая взгляда. Она сдаётся, тихо подначивая его, проводя рукой по его члену. — Я не понимаю, почему ты всё время сдерживаешься, Хваса-сси, — говорит он, снимая с неё бельё. Он опускается и языком медленно проводит по её входу. — О-о-о… — вырывается у неё, пальцы впиваются в его волосы. Сынчоль ласкает её языком беспорядочно — зигзагами и кругами, притягивает ближе, ускоряется. — Тебе нравится? — спрашивает он, снова вводя два пальца. — Тебе нравится, как я вырисовываю название твоей группы? — он загибает пальцы внутри неё, вызывая низкий стон. Хваса энергично кивает. — О боже, о боже, о боже… — поёт она, когда он щёлкает по клитору. — Я… я не выдержу, просто… Он приподнимает бровь; ухмылка расплывается, и он замедляется. Он целует её бёдра. — Просто что? — она мурлычет и выгибается. Хваса не видит смысла тянуть, тянет его вверх и хватает за рубашку. — Заткнись и трахни меня, Сынчоль, — шипит она, глядя умоляюще. Впервые она действительно рассматривает его: растрёпанные волосы, раскрасневшееся лицо, глаза — такие же голодные, как и она. Он целует её — и это оставляет её разбитой спустя три часа в машине компании, когда она засыпает. Сынчоль отрывается, расстёгивает штаны. Она гладит его предплечья и думает, что ей показалось, когда видит его улыбку. Он устраивается у её входа, трётся о неё. Хваса смотрит на него, почти умоляя не тянуть. Он улыбается ещё раз — и врывается в неё без предупреждения, заполняя так, как пальцы никогда не смогли бы. Она кричит его имя, он выходит и снова врывается, снова и снова. Её руки под его рубашкой, ногти по коже. Ей нравится его грубость, прикрытая сладкими, тошнотворными улыбками; ему нравится, когда она царапает ему спину. Особенно ему нравится, когда она кричит — в гримёрке она так ещё не делала. Мотели и студии были безопаснее, а это — их могли найти, и тогда всё кончится. Им это нравится, но работу они любят больше, чем статус «постельных друзей». Чудо, что их до сих пор не искали. Хваса принимает его глубже, тепло нарастает. Быстрее — просит она, но у Сынчоля другие планы. Он меняет позицию, снова разворачивая её к зеркалу. Одной рукой он хватает её за волосы, другой выгибает спину, выставляя её бёдра. Он заставляет её смотреть на отражение и шепчет: — Посмотри на себя… — она знает, что он скажет дальше. Он всегда так говорит, и это всегда действует. Хваса ловит его взгляд в зеркале, видит, как он прикусывает губу, жаждущий продолжить. — Ты прекрасна, — говорит он, проводя членом между её губами. Она стонет и снова зовёт его по имени. Он поддаётся и входит быстро и ровно. — Ты выглядишь ещё лучше, когда я тебя трахаю. Её поражает, как он это сказал — ей понравилось, но признаться в этом она сможет не скоро. Он чувствует, как она сжимается, и ухмыляется в зеркале. Она не обращает внимания на голоса снаружи — громкий смех его участников. Сынчоль тоже не нервничает, когда слышит: — Хён! Где ты? Ты пропустишь всё веселье! Он ускоряется, держась за её руки. Слова летят туда-сюда, подталкивая её к пику. — Кричи. — Я… я не могу — люди могут быть снаружи… — Пусть слышат. — Ты с ума сошёл?! — Я… я хочу тебя услышать. — Ты… чёртов псих… — Скажи. — Чёрт, чёрт… Он снова замедляется. — Моё имя, Хваса. Скажи. Её бёдра сами ищут ритм. — Пожалуйста, — тихо говорит он, целуя её шею. Хваса на грани: его прикосновения, поцелуи, голос, растрёпанные волосы, пот на висках, биение его сердца у её спины, то, как он просит — всё в Чхве Сынчоле сводит её с ума. Она кивает, готовая. Голоса снаружи уже исчезли. Сынчоль движется — и Хваса кричит его имя. **** — Эй, макнэ, что с твоими чулками? — Солар упирает руку в бок, спрашивая младшую. Хваса высовывает язык, а Хвиин приходит на помощь: — Онни, они, наверное, порвались, потому что её бёдра — про-сто огонь! Хваса хихикает, пряча румянец. **** — Хён, где ты был? — Сунён первый замечает их лидера. — Мы тебя повсюду искали! Ты должен был вести приветствие. Сынчоль извиняется, кланяясь. Сунён замечает более тёмный оттенок его губ и, как всегда, не упускает случая поддеть: — А что это у тебя на губах? Ты что, целовался с д-девушкой?! — Ч-что?! Ты шутишь?! — Сынчоль почти взрывается, пока не понимает, что над ним издеваются. — Я просто… ну… привёл себя в порядок. — О-о-о, конечно, — пожимает плечами Сунён. — Не то чтобы мы не знали, хён… — бормочет он. Сынчоль не расслышал и переспрашивает взглядом, но его заглушает появление остальных. **** Они опираются о столешницу в гримёрке — чистые, одетые. Без её чулок. — Это было… отлично, — говорит он, постукивая по дереву. Сынчоль смотрит на неё с лукавой улыбкой. Хваса отвечает тем же и смеётся. — Тебе понравилось только потому, что я прогло… — Тсс, не говори, — он прикладывает палец к её губам. — Я хочу слышать твой смех всегда. — Ты сейчас скажешь, что я красивая, когда так смеюсь? — Сынчоль качает головой, подходит, берёт её руки и целует пальцы. Хваса растеряна, смущена. Она почти не хочет его отпускать, когда объявление из зала зовёт всех. Он не возражает, что она молчит. — Спасибо, — говорит он, направляясь к двери с улыбкой. — За… ну… обновление макияжа? — он машет на прощание и ждёт ответа. Хваса кивает и машет, избегая взгляда. Щёлкает дверь. Тишина. Она глубоко вздыхает и откидывает голову. Дверь снова открывается — показывается его голова. — Кстати, я правда имел в виду: мне очень нравится, как это звучит! И да, ты красивая, когда так смеёшься, ха-ха. На этот раз он исчезает окончательно, оставляя ощущение, будто её ограбили в тёмном переулке. Она игнорирует жжение на щеках, проводит руками по волосам и хлопает себя по лицу, приходя в себя. Уголки губ тянутся в сторону, и она тихо смеётся. — Сынчоль-а, мне тоже очень… нравится твой смех. **** Он собирался предложить пойти вместе обратно — придумать историю, что столкнулись в коридоре. Лидер SEVENTEEN идёт прочь от двери, закрыв лицо руками. Как и во многом, Чхве Сынчоль будет делать вид, что ничего не знает.