В мороз не холодно

Холод в доме мачехи был не просто физическим. Он проникал в кости, в душу, в каждый вздох. Ричард существовал на самой окраине этой маленькой, злобной вселенной. Его отец, обнищавший дворянин, женился на вдове с дочкой, а через год умер, оставив сына на попечение женщины, чьё сердце было из камня, а сводная сестра была её точной копией. Ричард вставал затемно, колол дрова, носил воду из замёрзшей реки, чистил хлев. Ел объедки, спал на холодной лежанке у печи. Его одежда — поношенные вещи отца, слишком лёгкие для суровых талигских зим. А мачеха с дочкой лишь попрекали его: «Дармоед! Всю жизнь за тобой убирать! И глаза у тебя слишком большие, и руки слишком нежные для парня!» И вот в лютый мороз, когда даже вороны замирали на ветвях, мачеха приказала: — Ступай в лес, бесполезный мальчишка. Принеси хворосту для камина. Без полной вязанки не возвращайся, — и затем на грани шёпота добавила.— Сгинь, наконец. Ричард не стал спорить. Что пользы? Он вышел в тонком дырявом кафтане и стоптанных сапогах, взял тупой топор и верёвку. Лес встретил его белой, безмолвной стеной. Снег хрустел под ногами, колкий ветер пробирался до самых костей. Он брёл, уже не надеясь найти хоть сухую ветку, не то что набрать вязанку. Мысли путались от холода. «Может, она права. Может, и впрямь сгинуть. Тихо. Никому не в мешая…» Он забрёл так далеко, что даже шум ветра в соснах казался чужим голосом. Силы покидали его. Он прислонился к старому, могучему дубу, покрытому инеем, и медленно стал сползать на снег. «Всё. Конец. Хотя бы не в доме мачехи» Внезапно воздух вокруг сгустился, заискрился миллиардами ледяных бриллиантов. Мороз стал почти осязаемым, разумным. Из лесной чащи, обходя стволы, словно они расступались перед ним, вышел мужчина. Он был высок, строен, одет не по-зимнему легко — в тёмно-синий кафтан, отороченный серебристым мехом, напоминающим иней. Его волосы были цвета воронова крыла, а глаза были как два осколка январского неба — синие, ледяные, пронизывающие насквозь. — Юноша, — голос его звучал низко и звонко, как удар сосульки о камень. — А ты далеко от тепла забрёл. Иль тебе жизнь надоела? Ричард, дрожа всем телом, с трудом поднял голову. Страха не было. Было лишь пустое, ледяное спокойствие. — Жизнь не надоела, мой эр, — прошептал он, и зубы его выстукивали дробь. — Но дома тепла нет. А здесь так тихо и красиво. Ледяные глаза сузились, изучая его. Рокэ подошёл ближе. Его взгляд скользнул по дырявому кафтану, по посиневшим пальцам, по лицу, прекрасному даже в полуобмороке. — Дрожишь? — констатировал он. — Трудно не дрожать, мой эр, — честно ответил Ричард. — Уж очень холодно. Что-то промелькнуло в этих ледяных глазах. Что-то вроде интереса. Или насмешки. — А ты попробуй. Согрейся. Ричард посмотрел на него с немым вопросом, но послушно стал тереть ладони, дышать на них, притопывать ногами. Движения были жалкими, беспомощными, но он делал это без ропота, с тихим, стоическим упорством. Рокэ наблюдал. Минуту. Две. Потом он вдруг махнул рукой. Воздух вокруг Ричарда вдруг перестал жечь лёгким. Мороз как будто отступил на шаг, образовав вокруг юноши невидимый купол. Дрожь стала утихать. — Ладно, — сказал Рокэ, и в его голосе появились первые, едва уловимые нотки чего-то, кроме льда. — Вижу, ты не ноешь. Это хорошо. За терпение положена награда. Он щёлкнул пальцами. На соседней ели, где секунду назад висели лишь шишки, вспыхнули и заискрились настоящие ледяные украшения — хрустальные звёзды, замёрзшие в падении капли, сверкающие гирлянды из инея. Это было волшебно и безумно красиво. Ричард никогда не видел ничего прекраснее. — Красиво? — спросил Рокэ. — Очень, — тихо сказал Ричард, и в его глазах, впервые за долгое время, вспыхнул искренний, неподдельный восторг. Алва был поражён такой искренностью и невинностью. Как давно он не видел в глазах людей чистую радость от красоты, а не алчность и жажду выгоды. Мальчик, и без того завораживающий, стал ещё милее. Он кивнул, будто отметив это про себя. Щёлкнул пальцами снова. Рядом с Ричардом вырос, пробив снег, небольшой, но яркий костёр. Не обжигающий, а ровно такой, чтобы согреть заледеневшие конечности. А рядом на заснеженном пне появилась тёплая дублёнка из серебристого меха и корзина с едой — свежий хлеб, сыр, горячий чай в дорожной фляге. — Погрейся. Подкрепись, — приказал Рокэ, уже скорее мягко, чем сурово. Пока Ричард, осторожно и с благодарностью, грел руки и ел, Рокэ сидел напротив на соседнем валуне, наблюдая. Его ледяной взгляд оттаивал с каждой минутой, превращаясь в изучающий, заинтересованный. — А что дома-то тебя ждёт? — спросил он наконец. Ричард, обжегшись чаем, всё рассказал. Без жалоб, просто констатируя факты: мачеха, сводная сестра, работа, холод, голод. — И зачем ты возвращаешься? — удивился Рокэ. — А мне больше некуда, — просто ответил Ричард. Рокэ задумался. Потом встал. — Ладно. Возвращайся. Но не с пустыми руками. — Он махнул рукой. Рядом с Ричардом выросла огромная, аккуратная вязанка самого лучшего сухого хвороста. А поверх дублёнки появился ещё и тёплый плащ. — Это тебе. И помни: ты теперь под моим взглядом и защитой. Если что — я найду тебя и приду на помощь. Ричард хотел поблагодарить, спросить, кто он, но Рокэ уже растворялся в зимней дымке, как мираж. Остался лишь его голос, донёсшийся со всех сторон: — До встречи, Ричард. Юноша, закутавшись в невероятно тёплый плащ, с изумлением взвалил на спину невесомую, казалось, вязанку и пошёл назад. Его сердце грело не только пламя костра, но и странная встреча. Мужчина покорил его своей красотой и добротой. Ричард очень хотел поскорее увидеть его вновь. Дома его ждал, разумеется, скандал. Как он посмел принести такую малость? Где он взял плащ? Украл? Но когда сестра в ярости дёрнула за плащ, чтобы сорвать, её обдало таким холодом, что она отскочила с криком. А мачеха, попытавшаяся выбросить «жалкие прутики», обнаружила, что вязанка не поддаётся, будто вросла в пол. И еда, которую Ричард принёс в подарок (часть из корзины), на глазах превратилась в ледяные статуэтки невиданной красоты. А ту же секунду на место ярости пришёл жуткий страх. На Ричарда стали смотреть с суеверным ужасом. После встречи с прекрасным духом в Ричарде будто бы что-то перемкнуло, он стал меняться. В нём появилась тихая уверенность. Он больше не дрожал от страха. Он знал: в лесу есть тот, кто его заметил. Через неделю мачеха, обезумев от страха и злости, снова выгнала его в лес, уже насовсем. «Иди к своему покровителю! Нам такой не нужен!» Ричард вышел. И снова оказался на том же месте у старого дуба. Он ждал. И Рокэ пришёл. На этот раз он выглядел не как дух, а как благородный господин, только одетый в свои ледяные цвета. — Ну что, юноша? Окончательно тебя выгнали? — спросил он, и в уголке его губ дрогнула почти что улыбка. — Кажется, что да, мой эр, — ответил Ричард. Он смотрел на него прямо. Глаза в глаза. И видел нежность, скрывающуюся в глубине синевы. — А ко мне идти не побоишься? Мороз я. Холодный. И бессердечный, как говорят. — Вы согрели меня, когда все другие оставили замерзать, — сказал Ричард просто. — Вы дали мне тепло и пищу. Какой же Вы бессердечный? Лёд в глазах Рокэ растаял окончательно. Он шагнул вперёд и взял Ричарда за подбородок, заставив посмотреть на себя. — Ты неблагодарной мачехе не нужен. Холодной сестре — тоже. А мне — он сделал паузу, и его голос стал тише, но твёрже. — А мне ты очень даже нужен. Будешь жить у меня. В моём дворце изо льда и звёзд. Согласен? Ричард смотрел в эти тёплые глаза, в которых уже неприкрыто сияла нежность и любовь, и кивнул. — Согласен. Рокэ улыбнулся по-настоящему — ярко, почти по-юношески. Он обнял Ричарда, и вокруг них завертелась метель, но она не холодила. Она была как любящие объятия, подобные тем, в которых он уже находился. А когда вихрь утих, они стояли в огромном, сверкающем хрустальном зале. Во дворце Морозко. Их новом доме. — Вот и хорошо, — прошептал Рокэ, целуя его в макушку. — Теперь ты всегда будешь в тепле. В безопасности, в моих объятиях. Больше никто тебе не навредит, я обещаю. А в доме мачехи тем временем поселился вечный, непроглядный холод. Какой бы огонь они ни разжигали, он не давал тепла. Ибо там, где нет места доброте, не может быть и настоящего тепла. Оно теперь жило в ледяном дворце, в сердце Морозко, который нашёл своё самое драгоценное сокровище — милого, доброго и очень целеустремлённого юношу, который полюбил в ответ.