Луизианское чудо

Маленький домик из пихтовых досок, пропах креозотом. Его запах не выветривался долгие годы, и уже стал частью жителей района бедняков. Если слышишь дымный запах касторки, оседающий сладостью на стенках горла, знай, это луизианские оборванцы бегут по улицам, босыми ногами утопая в грязи, размытой бесконечным дождём. Здесь в низине у самых берегов реки Миссисипи жили цветные креолы в своих креозотных домишках. На улицах в мелких пабах играл джаз, а в такт ему подпевали умирающие от болотной лихорадки грузчики. В маленькой комнатушке метр на метр не больше сидел оборванец-мальчишка, и что-то калякал на полу, шептал тонкими иссохшимися губами непонятные еле слышные слова, хмурил свои крохотные бровки и повторял, повторял, повторял. Тени сгущались, пламя свечи колыхалось, грозясь потухнуть, и наконец исчезло, погрузив комнату в темноту. Мальчишка сжался, поёжился и уставился во мрак. Вдруг, пламя резко загорелось, затрещало и взметнулось до потолка, на стене показалась огромная рогатая тень с мощными крыльями, а затем посреди пентаграммы появился красный демон, скалящий свои острые зубы. Мальчик с сияющими глазами смотрел на этого монстра, застыв и не смея издать и звука. Демон, осознав, что перед ним лишь человеческий ребенок, резко потерял спесь. Огонь сдулся, сам он уменьшился, и стал больше походить на слишком бледного человека с золотыми глазами, обведенными лиловыми тенями. Мальчишка во все глаза рассматривал демона, будто диковинную игрушку. Его внимание привлек хвостик с кисточкой, и он из детского любопытства схватил его. Демон явно не ожидавший такой наглости обомлел и застыл. – Демон? – показывая монстру хвост, спросил мальчик. – Демон-демон, а ты дитё малое, – мужчина высвободил свой хвост и взял ребёнка на руки. – И как только меня призвать умудрился? – Тётя Бубу научила. Она сказала, что если что-то понадобится, то нужно сделать так, и придёт Самаэль. Ты Самаэль? Демон поперхнулся. Ещё с его падения никто не называл его так, а тут этот ребёнок, с большими темными глазами и невинным взглядом. – Я Люцифер, оленёнок. Ну так, и чего же ты хотел? – Но разве это не одно и тоже? – мальчик грустно вздохнул. – Моя мама постоянного работает и мне очень пусто. Вот здесь, – он прижал ладошки к груди. – Стань моим другом. Люцифер захотел приложиться о ближайшую стену головой. Это создание божье вызвало самого Люцифера, чтобы стать с ним друзьями. Мальчик был либо чертовски глуп, либо чертовски самоуверен. Люцифер склонялся к первому, хотя не исключал и последнее. – Ты же знаешь, что за исполнение желаний демоны забирают души? – держа ребёнка на вытянутых руках, спросил Люцифер. – Знаю. Тётя Бубу сказала. Я не боюсь, – насупившись, сообщило маленькое нечто. – Можешь забирать, – ребёнок зажмурился и перестал дышать. – Ха-ха-ха-ха, – Люцифер обнял мальчишку. – Да зачем мне твоя душа, оленёнок, за неё и яблока в аду не купишь, – в руке у падшего появилось красное сочное яблоко, он протянул его ребенку, и тот ничуть не опасаясь, откусил. – Святая наивность, – Люцифер потрепал каштановые волосы мальчишки. – Ладно, я буду твоим другом. – Правда-правда, а цена? – хрустя яблоком, спросило луизианское чудо. – В твоей головушке ещё есть зачатки мозгов, – Люцифер улыбнулся и щёлкнул мальчика по лбу. – Подрастёшь узнаешь, по рукам? Маленькие пальчики обвили два пальца Люцифера и очень значимо потрясли. Какое милое создание. – Теперь мы друзья? – мальчик неверяще посмотрел в золотые глаза. – А ты как думаешь? – Люцифер улыбнулся, подбрасывая мальчишку в воздух, тот со смехом взлетел и удивлённо завис в воздухе. Чарли тоже любила так играть с папой. – Друзья, – улыбнулся мальчишка. – Только, оленёнок, я не всегда смогу быть здесь. Там, в аду, у меня тоже есть дела. – Ничего, ты же будешь ко мне возвращаться, правда? – Правда. Ох, какой же это чистый светлый ребенок. Зачем ему было вызывать Люцифера, чернить свою душу. Падший ещё долго играл с ребёнком, рассказывал ему сказки, кружил в воздухе, кормил виноградом и печеньем, под конец малец так устал, что заснул прямо на руках у владыки. Люцифер попытался найти в этой лачуге постель, но нашёл лишь циновку и пару картонок. Он аккуратно положил ребенка на циновку и накрыл одеялом с уточками. Бедный ребёнок, он ведь ещё не знает какая судьба его ждёт. *** На засаленном барном стуле с книжкой в крохотных руках сидел ребёнок. Он внимательно щурился, практически дырявя носом страницы и от усердия не замечая ничего вокруг. На кухне гремели бокалы. Бармен разливал дешёвый виски портовым роботягам. На маленьком подмостке за сто раз пересобранным роялем сидел очередной черный джазмен. Ему на саксафоне очень дурно подыгрывал нескладный чернокурый юнец. Фальшивщика освистали, но тот как ни в чём не бывало продолжал играть, пока двое пьяных грузчиков не вытолкнули его на улицу. Мальчишка услышал стук металлической тарелки и поднял голову от книги. Женщина выглядящая прискверно, с иссохшимися руками, похожими на крюки, впалыми щеками, и отсутствием нескольких зубов, мило улыбалась ему. – Поешь, сынок. Я принесла тебе риса с бобами с кухни. – Ты ешь. Тебе нужнее, – упрямо ответил мальчишка, придвигая тарелку к матери. – Ладно, поедим вместе, хорошо? – мама примиряюще улыбнулась и закашлялась. – Как занятия в школе? – Скучно, они такие зануды, и ещё говорят такую чепуху! – Ну, Аната... – Но я ведь прав! – мальчик принялся зло жевать рис. – Ну, чем ты лучше меня или тётушки Бубу? Ничем. Да и мы ничем тебя не лучше, так смысл делить людей из-за цвета кожи? – Глупый Аната, так повелось, и мы не можем это изменить, даже если считаем, что с нами поступают несправедливо. – Но ведь перед Богом мы все равны... – Ладно, лучик мой, маме пора идти работать, а ты возвращайся домой, пока не стемнело. Будешь хорошим мальчиком и на выходных мама приготовит тебе джамбалаю. – Ура! – ребёнок радостно подскочил со стула и вприпрыжку побежал домой. Такой маленький, с этой огромной книгой. Мама смотрела ему вслед и чем прозрачней он становился, тем тускнее становилась её улыбка. Она снова зашлась в приступе кашля, незаметно вытирая выступившую кровь платком. *** Аната сидел на коленях у падшего, пока тот читал ему Маркиза де Сада. Люцифер заботливо укрыл их коконом из крыльев, и теперь ребёнок с упоением купал руки в мягких перьях. Точно маленький зверёк, он млел от тепла и чувствовал душу, не обращая внимание на облик. Для него не было Люцифера, был лишь Самаэль. Их встречи были редкими, но долгожданными, едва ли им удавалось увидеться и пару раз в год, Аната обижался и дулся, но он не знал, что в аду время течёт по-другому и что Люциферу приходится ждать гораздо больше. Мальчик взрослел, но всё также не отлипал от рук, будто дикий зверёк, увидевший ласку. И Люциферу всегда становилось так жалко этого смертного мальчишку, он хотел забрать его с собой, но не мог, да и не желал оленёнку мучений в аду. Иногда он думал, что лучше Анате забыть его, но каждый раз медлил и боялся, не хотел, чтобы лучик света в его адских днях перестал о нём помнить. – Самаэль, почему Бог создал несправедливость? – наивные глазенки принялись выискивать ответ в чертах падшего ангела. – Если бы не было света, могли бы мы сказать, что есть тьма? – Да, наверное, – маленькое лицо исказилось озадаченностью. – Но если ты всю жизнь прожил в мире без света, ты не знаешь о его существовании, можешь ли ты назвать тьму перед твоими глазами тьмой? – Сложно. Не понимаю. Тётушка Бубу слепая, но она знает о свете и тьме и может их различать, хотя не видит. – Ей рассказали зрячие. Объяснили, что есть свет, а что есть тьма. А если бы все были слепые? Кто бы объяснил людям разницу света и тьмы? – Понял, ты хочешь сказать, что справедливость не может существовать без неравенства и лжи. – Верно, оленёнок. Людской мир несправедлив, но после смерти каждый получит своё, не переживай, – Люцифер убрал книгу и лёг на пол, а Аната свернулся на его туловище в клубочек, положив голову на сердце. – Оно бьётся. – Как и твоё. – Красиво, – мальчик протяжно зевнул. – Спи. – Когда я проснусь, тебя не будет, – сонно прошептал оленёнок. *** Тётушка Бубу – местная вуду колдунья, психолог и знахарка. Она покровительствовала их району и следила за местными порядками. Тучная женщина лет пятидесяти в круглых черных очках, напоминающих глазки крота, разноцветных тряпках и с дрэдами, в которые вплетены камушки, монеты и кусочки стекла. Она гадала и делала заговоры, лечила и проклинала. С любой проблемой все шли к тётушке Бубу. Аната не был исключением, он как и многие часто ходил к тётушке за советом. Она поила его мерзким кислым дешёвым кофе. Мальчик морщился, но продолжал пить, делая вид, что ему всё ни по чём. Женщина гремела склянками и курила трубку, то и дело кашляя и сбивая вещи своим тучным задом. В её тесной лачуге было столько барахла, что за ним невозможно было разглядеть стены. – Тётушка Бубу, что мне делать?! Она умирает! – юноша хватался за голову и расхаживал из стороны в сторону. – Не мельтеши, тошно от твоих шагов. Тут сделать ничего нельзя. Суждено умереть, значит, умрёт. Я со смертью не воюю. Не той масти, – женщина отвернулась от своих склянок и повернулась к юноше, точно находя его в пространстве. – И тебе не советую. – Но как же так тётушка? Неужели совсем ничего нельзя сделать? – Аната раздосадованно пнул жестяную банку, откуда недовольно выползла толстая гусеница и заковыляла куда-то вглубь жилища. – Почему же нельзя, я ничего сделать не могу, но вот твой друг, – тётушка многозначительно усмехнулась. Аната тут же выбежал из лачуги и побежал к себе домой. *** С их первой встречи он ни разу не призывал Самаэля, то всегда приходил сам, но теперь Анате пришлось вспомнить те старые речи на латыни, которые он когда-то произносил, чертя круг призыва. В соседней комнате в полубреду лежала его мать, единственное, что наделяло смыслом его маленькую никчемную жизнь. Для Самаэля он был всего лишь глупым смертным, а для этой женщины целым миром. Аната судорожно произносил старинные слова, молясь, чтобы он ответил, чтобы услышал, чтобы пришёл. Отчаяние поглотило его. По щекам текли слёзы беспомощности, но он их не замечал, лишь вторил слова и надеялся, что падший придёт. – Эй, что случилось, Бэмби? – знакомый голос послышался над ухом. – Самаэль! – юноша бросился в родные объятия и зарыдал. – Ну ты чего, плакса-олененок. Что случилось? Расскажи папочке. Юноша шмыгнул носом и посмотрел в добрые золотые глаза. Только сейчас он заметил, что мужчина, обнимающий его, был одет в один лишь розовый шелковый халат. Аната смутился и спрятал лицо в изгибе шеи падшего. – Она умирает... Ты можешь что-нибудь сделать? – глаза полные надежды – ночной небосвод. – Я не могу продлить ей жизнь, оленёнок, но могу сделать так, чтобы она не страдала. – Она попадёт в ад? – Не знаю, милый, но даже если попадёт, то я позабочусь о ней, твоя мама будет под моей защитой, не переживай. – Тогда забери её. – Уверен? – Да, – мальчик вытер слёз и разомкнул объятия, отворачиваясь от Люцифера. Он прошёл в другую комнату, безмолвно приглашая за собой. На тонкой циновке под одеялом с уточками лежала маленькая женщина еле-еле живая, она то и дело кашляла , отхаркивая полный рот крови. От неё пахло болезнью и смертью. Обстановка была более чем угнетающая. Люцифер вошёл в комнату уже в своём привычном белом костюме и совершенно не чураясь упал на колени перед больной женщиной рядом с мальчишкой. Аната бережно держал её горячую руку и гладил. – Всё будет хорошо, мама, скоро не будет больно, обещаю, – он кое-как сдерживал слёзы, но голос всё равно подвёл и задрожал. – Ты уверен? – ещё раз спросил Люцифер. – Действуй. Падший накрыл глаза женщины своей когтистой ладонью, и та медленно, но необратимо застыла. Мамы больше нет. Люцифер тихо отошёл в сторону, давая ребёнку проститься. Он так не хотел видеть, как это наивное солнце ломается, но Аната будто с каждой секундой покрывался тысячами трещин. – Оленёнок... – Уходи. *** – Слушай, данные у тебя неплохие, но для радио-ведущего имя уж очень нескладное, может, возьмёшь псевдоним? – режиссёр передачи деловито поправил очки, пролистывая резюме. – Аластор. Пусть будет так. Зовите меня Аластор, – голос сладкий баритон с глубокими нотками пряностей востока. Говор чисто белый, но харизма искромётно чёрная, но откуда буржуазным снобам это знать. Деловой костюм, белые манжеты, скромная но чистая квартира в центре. Рестораны, женщины в блестящих платьях, Шопен и вист. Дорогой сазерак, вместо дешёвого виски, утиные шейки и ананасы в шампанском. Звукозаписная студия и эфиры утром, вечером званные ужины в лучших ресторанах. Жизнь, к которой многие стремились, жизнь, о которой многие не смели мечтать. Для выходца из трущоб это была сказка. Для Аластора всего лишь инструмент. Он не питал слабости ни к женщинам, ни к изысканным явствам. Он бы всё отдал лишь за то, что бы ещё хоть раз отведать джамбалаю, приготовленную её иссохшимися руками специально для него. Его детство – далёкая сказка. Если бы не тётушка Бубу Аластор так и остался бы её частью, не дожив и до пятнадцати лет, но сейчас он блистает, он звезда. Ему открыты все лучшие залы Нового Орлеана, но душа, душа жаждала совсем иного, тёмного, мерзкого, порочного. Его домик в лесу не мог долго пустовать. Нож в кармане пел, прося крови. На кухне варилось мясо, в графине стояла кровь. Аластор убивал, упивался своей властью, страхом в глазах, предсмертными мучениями, и осознанием, что никто, ни единый человек не сможет поймать его. Он простой радиоведущий приветливый и вежливый со всеми, он озвучивает новости, говорит о погоде и читает детям сказки перед сном. Аластор был воплощением двуличия. Пока в студии он улыбался и в расслабленной манере, попивая пшеничный виски, писал очередной эфир, где-то в хижине его ждало ещё не до конца расчлененное тело. – Зачем, зачем ты убиваешь нас? – А зачем вам слуги? Зачем рабы, сэр Клинтон? – Аластор резал мясо своей предыдущей жертвы, напевая джазовую мелодию. – У вас пока есть и руки и ноги, вы всё можете делать сами, но ведь в этом нет удовольствия, правда? Такие скучные бытовые вещи как готовка, их ведь можно переложить на других, можно упиваться властью, мучать, пытать, всё равно никто не поможет, ведь вы – власть, закон, – Аластор лучезарно улыбнулся, наклоняясь к связанному на полу мужчине. – В этой хижине закон – я, и вам суждено стать моим ужином. А-ха-ха-ха! – Аластор безумно рассмеялся, вгоняя мужчину в полный ужас. Через час в комнате уже был один человек. *** – От тебя несёт кровью, не заляпай мне пол, – ворчала старушка, попивая из старого сервиза кислый кофе. – Ну что ты, тётушка Бубу, как бы я посмел явиться к тебе, перемазанный кровью? – Аластор прошёл вглубь комнаты, огибая горы хлама и устроился на кресле напротив. – Всё равно смердишь, – тётушка недовольно поморщилась. – Чего пришёл? – Да так, зашёл проведать, неужели нельзя? – Аластор склонил голову на бок, широко улыбаясь. – Ах, гад. Сам хочешь чего поди. Другие просто так придут, а ты нет, только нужда притащит к старой. Говори уж, покуда тут. Помогу. – Я хочу узнать о ней. Ты можешь спросить лоа? – голос его стал тоскливым и скорбным. – Ах, детка, – тётушка Бубу встала и обняла радиоведущего. – Бедный ребенок, совсем один, но я же тебе уже сто раз повторяла, что со смертью не работаю. Папа Легба забрал её, значит, он и позаботиться, а ты живи своей жизнью, – тётушка подошла к шкафу со всякими склянками и загремела посудой в поисках чего-то. – Тем более, если бы душа её была неупокоенной, я бы знала, а раз она не шалит, то всё у твоей мамы хорошо, и тебе не стоит так переживать, и кровь лить тоже не стоит, – старушка достала сигару, зажгла её о свечу и закурила. – Тогда не хворай, тётушка Бубу, – Аластор раздражённо ушёл, оставив на низком столе свёрток с шоколадом. *** – Слышал о пропаже сэра Клинтона? – в студии звукозаписи сидели трое, жёлтый, приглушённый свет, шорох помех и запах пыли. – Да, хороший был человек. Ходят слухи, будто он связался с торговцами оружием. От них ничего хорошего ждать нельзя. – В подворотне прирезали, а тело в реку. А ты что думаешь, Аластор? – Официальной версии пока нет, но ваше предположение я нахожу весьма разумным. Надеюсь, что и полиция сможет дать нам что-нибудь стоящее для новостей. *** Молодой наследник семьи Уит по обыкновению собрал луизианскую интеллигенцию на своей вилле. Юноши и девушки танцевали, играли в карты, алкоголь лился рекой. Яркая роскошь, картины известных классиков, резные балясины и винтовая лестница из мрамора, ведущая на жилой второй этаж. Слуги в единой форме, паркет из красного дерева. Аластор не любил весь этот шум, но отказать в присутствии не мог, публика его любила, а он любил потешить своё эго, смотреть им всем в глаза, зная, что на выходных убьёт вот этого, а на следующих вон того. Аластор был хозяином их судеб, это до ужаса заводило, но всё же для него здесь было слишком людно, поэтому по средине обеда он выскользнул на второй этаж. Там было тихо, никто не забредал, лишь слуги изредка бегали, да и всё. Его внимание привлек солнечный свет, падающий на мраморную статую в нише. Аластор подошёл ближе и замер. На золотой таблички внизу было выгравировано "Люцифер". Безбожно. Прекрасно. Статуя падшего Самаэля, совсем непохожая, ни единой чертой, но к ней так безбожно хотелось прикоснуться. Холодные мраморные губы на миг показались мягкими и тёплыми , будто статуя могла отвечать со всей нежностью возможной в этом мире. Запах яблок и корицы наполнил воздух. Горячие влажные губы пленили, так не хотелось открывать глаза, не хотелось видеть это безжизненное ничуть не похожее лицо. Самаэль – его персональный дьявол, его искуситель. Аластор обнимал холодную безжизненную статую, но ему чудилось живое создание, биение сердца и тяжёлое яблочное дыхание. Он не хотя отстранился от статуи, заслышав шаги. Его не должны были здесь видеть. Аластор быстро и естественно удалился на балкон, закурив тонкую сигару. – Эй, радиоведущий! Есть закурить? – голос полупьяный шальной, пошатываясь на балкон ввалился молодой продюсер. – Доброго дня, мистер Рут. Как ваша жена, как дети? – Аластор нацепил дружелюбную улыбку. – Какое тебе дело до этих блядей? Ноют как обычно, – продюсер закурил протянутую сигарету, оперевшись о перила балкона. – Оу, – Аластор замолчал, слегка отстраняясь. Он никогда не любил компанию полусознательных людей особенно такого толка. Радиоведущий попытался покинуть балкон и вернуться обратно в общую залу, но горячая рука продюсера остановила его побег. – Мм, куда же ты собрался? – речь еле связная, противная. Мужчина навис над Аластором, впечатывая того в стену. – Мне скуучноо, составь компанию, повесели. Это же твоя работа, – пьяное дыхание обдало шею, стояк упирался в бедро. Противно. – Мистер Рут, вы путаете меня с ночными бабочками, – Аластор попытался вразумить мужчину и выйти из захвата. – Моя работа вести эфиры, а не водить столь тесное знакомство с другим мужчиной. – Аластор высвободился из горячих рук и вновь направился к выходу, но был с силой повален на пол. – Ха-ха, глупый радиоведущий, неужели, ты хочешь продвигаться по карьере и дальше, не подставляя никому свою тощую задницу? Неужели ты не знаешь, как устроен этот мир? Чтобы чего-то достичь, нужно уметь глубоко брать и раздвигать ноги, уясни, – мужчина принялся снимать с радиоведущего штаны. – Ты пожалеешь, – прошипел Аластор, пытаясь вырваться. – Расслабься, красавица, дай папочке пару раз кончить в тебя, и можешь не беспокоиться о своих эфирах, – мужчина подтянул Аластора к себе и несколько не заботясь вошёл внутрь, игнорируя тихие всхлипы и кровь. Толчки были напористыми и резали будто наждачкой. Тело болело, но сильнее душа. Аластор знал, что отомстит, но было так больно. Хотелось чтобы кто-нибудь спас, кто-нибудь, хоть кто-нибудь. Самаэль. Нет. Он больше не ребёнок, у него больше нет права беспокоить столь могущественное существо из-за своих проблем. В мире тысячи таких же людей страдают и ничего. Ах, толчки стали сильнее, член внутри него дёрнулся и выплеснул горячее семя. Пьяный мистер Рут навалился на него сверху шепча какие-то пошлости, а липкая сперма вытекала из ведущего вместе с кровью, образуя лужу на белом мраморе плитки. Мистер Рут отерся о его брюки и покинул балкон, бросив его вот так вот лежать. Аластор попытался подняться, но тело пронзила боль, и он со стоном упал вниз. Вновь послышались шаги. Совсем тоненькие тихие. И не спрятаться, не избежать позора, что же делать. От бессилия Аластор заплакал. Тихо, молча, просто слёзы, всего лишь жидкость. – Господи! – тоненький женский голос! – Господин, не двигайтесь, сейчас-сейчас я помогу, – девчонка ещё совсем зелёная с грохотом уранила поднос и убежала. Через пару мгновений она вернулась с какими-то тряпками в руках и принялась крутиться и вертеться, будто сумасшедшая. Сначала она оттёрла пол, а потом подошла к радиоведущему, зачем-то потрогала лоб и недовольно цыкнула. – Бедный господин, я вас почищу. Только Нилли маленькая. Вас не донесу. Дойдёте до моей комнаты? Она недалеко, – девочка протянула свою руку, совсем сумасшедшая, и Аластор поднялся. Он опирался о стену и шёл за маленькой девочкой, не зная зачем, и как она может ему помочь. Служанка привела его в маленькую, но добротную комнату, уложила на свою кровать и вновь исчезла. Внутренности Аластора горели, а сознание было пусто. Он не до конца понимал, что происходит и где находится, но вот служанка вернулась, и радиоведущий почувствовал что-то мокрое у себя между ног. Он зашипел, хотел было начать отбиваться, но услышал девчачий писк. – Не дёргайтесь, господин. Если не протереть, будет хуже. Я осторожно, не бойтесь. Всё хорошо, – голос тоненький-тоненький. – Я вас очищу, лежите. Аластор не хотел думать, что делает с ним эта маленькая служанка. Он даже не знал её имени, но она помогала. Странно. Просто так помогала, мыла, убирала за каким-то мужчиной. Аластор впервые за долгое время вспомнил слово "добрая". Вот такой она была. *** Месть не заставила себя долго ждать. Не то чтобы Аластор был злопамятным или долго держал на кого-то обиды, нет, он просто расчётливо запоминал каждую деталь, выслеживал, а затем устронял любого, кто посмел перейти ему дорогу. Лишь с женщинами он был чуть более снисходителен, и даже мог им покровительствовать, так как редко видел в них угрозу. Для прекрасных дам радиоведущий умел находить терпение. Мистер Рут не был прекрасной дамой. Да и слово "прекрасный" не подходило для его описания. За время слежки за ним Аластор неоднократно в этом убедился. Свой выбор мистера Рута в качестве следующей жертвы юный палач оправдывал его расизмом и садистическими наклонностями. Аластор был не первым, кто пострадал от властолюбия и похоти мужчины. Заманить такого домой под предлогом страстной ночи было несложно. Конечно же, такой самоуверенный сноб никому не сообщит своё местонахождение на вечер, ведь слухи никому не нужны. Бутылка вина, яд, и вот уже готовое тело, которое можно перевести в хижину. Теперь время Аластора показать у кого настоящая власть. Мужчина очнулся довольно быстро, он был подвешен к крюку за руки и еле-еле касался носками ботинок пола. Радиоведущий сидел напротив, поедая консервированные глазные яблоки. Мистер Рут затрепыхался и замычал сквозь кляп. Полутьма хижины сгущала тени, и радиоведущий обсасывающий и разгрызающий глазные яблоки выглядел жутко. – Я пригласил вас на ужин, мистер Рут, – начал Аластор, вытирая окрававленные руки о белое полотенце. – Но, ох жалость, забыл сказать, что приглашаю вас на ужин в качестве закуски, – радиоведущий кровожадно улыбнулся. В глазах мужчины отразился страх. В руках Аластора оказался заточенный охотничий нож. Он красовался. Смотри, смотри на того, кто будет пытать тебя. Смотри на человека, которого ты посмел осквернить. Смотри!! Аластор подошёл к мужчине. Он держался близко, но на расстоянии. Омерзительно. Радиоведущий срезал брюки и исподнее мужчины, оставляя того обнажённым на половину. Тот забился, замычал и кажется заплакал, понимая, что его ждёт. Однако Аластора это совсем не волновало. Здесь удовольствие получает только он, и он хочет крови. Мистер Рут познает их боль. Резкое движение и член вместе с яйцами мужчины оказались на полу. Тот взвыл и потерял сознание от боли, но Аластор не хотел, чтобы тот так быстро погиб от кровопотери. Он поднёс горящую свечу к ране, прижигая её. Запахло жариным. Пара пощёчин и нашатырь, и мистер Рут уже вновь в сознании. Замечательно. – Продолжим веселье! Лезвие ножа проникло в анус мужчины. Аластор имитировал движения члена, разрезая мужчину изнутри. Он так увлёкся, что, кажется, просто прорезал мистера Рута изнутри, залив весь пол кровью и испражнениями. Аластор смеялся и продолжал резать. Удар за ударом. Ему было так хорошо, так легко. Умиротворение, словно в детстве пух ангельских крыльев. Аластор закрыл глаза. Прекрасно. Это тело он есть не будет. Слишком много чести, поэтому от него нужно было избавиться. Аластор наскоро умылся и потащил тело в лес. Яма уже была приготовлена. Он был в одной лишь тонкой рубашке с жилеткой, которая не грела, из-за чего радиоведущий сильно продрог. Тело уже было погружено в яму, осталось только закопать и навести порядок, чтобы земля выглядела более менее нетронутой. Резкая боль. Сначала Аластор не понял, что произошло, но тело моментально упало на землю, затем до мозга начало доходить. Его подстрелили как глупо. Всё в тумане, беспросветная луизианская сырость. Свет. Он видит золотую макушку, склонившуюся над ним. Глаза, обрамлённые сиреневыми тенями, родное лицо и слёзы. – Эй, глупая птица, тебе не идут слёзы, – Аластор попытался их вытереть, но только размазал свою кровь по ангельскому лицу. – Я же всё равно попаду в... ад, – голос совсем затих, глаза остеклянели. *** Ад. Что это за место? Там жарко и холодно, нет законов, убивай, грабь, насилуй – рай для маргиналов, которые туда попадают. Иронично, что даже всем этим скопом заправляет ангел, пусть павший, но всё же пернатый ангел – сильнейший среди обитателей преисподней. Аластор очнулся в объятиях. Его крепко до боли в груди обнимали. Запах яблок и корицы. Новоиспеченный грешник поднял свои глаза, чтобы столкнуться с золотом. Море солнечных лучей, утопающих в сладкой карамели. Самые красивые. Аластор вздохнул. – Ты не приходил. – Ты не звал. – Кажется, мы оба облажались, оленёнок, – Люцифер уткнулся носом в плечо грешника. – Кстати, теперь действительно оленёнок, хах, – Аластор не понимающе уставился на падшего. – В зеркало посмотришь и узнаешь. – Но ты ведь не отпустишь? – сказано небрежно, но с большой надеждой в глубине. – Нет, – Люцифер улыбнулся и повалил Аластора на кровать. – Не бойся, Бэмби. Я не трону. Просто обниматься лёжа удобнее. Аластор усмехнулся, притягивая владыку к себе и утыкаясь носом в макушку. Послышался шорох перьев и их накрыло куполом из крыльев. Аластор выдохнул и провёл рукой, словно шёлк, как он и запомнил. – На мне всё ещё долг, – напомнил радиоведущий. – Правда? А я уже про это и забыл, – Люцифер глупо улыбнулся. – Мм, по нашему договору я должен быть твоим другом, но ты не обязан быть моим. Так вот моё условие, даже не так, предложение. Согласишься ли ты, оленёнок, стать моим другом? – Да, – Аластор смущённо буркнул, прикрыв глаза. – Милый глупый оленёнок. – Глупый пернатый Самаэль, – вторил ему наступившийся грешник.