Собери для меня 1000 бумажных журавликов

Дождь барабанил по стёклам, смазывая темнеющий пейзаж за пыльным окном моей машины. Стрелки наручных часов перевалили за шесть, неспешно двигаясь все дальше. Хлопья снега хрустели под колёсами, придавая внутренней нервозности ещё больше веса. Я смахнула чëлку с лица, пытаясь не уснуть за рулём и не врезаться в кого-нибудь. Проблески света уже больше походили на тающие пятна. Пахнет сигаретами. Хочу курить, но нельзя, не сейчас. Руки слегка подрагивают под тяжестью усталости. Путь казался бесконечным, бессвязным. И я заметила силуэт у обочины, склонившийся над чем-то. Блядство, кровь. Презрительно прищуриваюсь, объезжая медленно то существо, что с взаимным интересом глядело на меня глазами-монетами, как две дыры. Не хочу спугнуть, поэтому стараюсь как можно лучше рассмотреть, натягиваю на лицо слащавую улыбку. Окно опускается, дабы произнести: – Хочешь, подвезу? – мой голос звучит хрипло, прерывисто. Будто я скуриваю по пачке сигарет в день и постоянно кричу. Впрочем, так и есть. – А вы можете? – послышался жалобный возглас, как трехзвучное мурлыканье. Необычно. Рукой уже собираюсь открыть дверь, чувствуя прожигающий взор стеклянных глаз. Вроде девушка, с черными волосами, кусками стекающими по окровавленной ночнушке. Затылок пробит, расколот, а нижней челюсти и вовсе нет – слова существа слышались, как бы, извне. Она хитро прищурилась, залезая на сидение рядом со мной. – Мне... А куда вы едете? – На работу. Я исследователь. – фыркаю, выискивая в бардачке какую-нибудь приторную жвачку, что ослабит мой приевшийся невроз и удушающее желание покурить. Существо приникает головой к моей выцветшей куртке, принюхиваясь – запах табака довольно чёткий, мерзковато навязчивый. Её нос подёргивается – ненавидит курящих. – А меня возьмёте с собой? – радостно хлопает в ладоши, отдалившись. Я невольно замечаю, как на белоснежном подоле расстилается тело сгнившей кошки. Так это были не волосы? Рвотный позыв почти выплеснулся на мои ноги, но я задерживаю дыхание, словно я не привыкла к этому запаху, к ощущению чужой крови на своих руках. Она не вымывается, а лишь глубже въедается в вены, паразитом сжирая изнутри. И госпожа Совесть ехидно усмехается, стоит мне потереть запястья и прижать пальцы крепче к рулю. Существо с интересом оглядывает выцветшие кольца, либо шарниры, пересекающие линию стыков на каждой фаланге. Я горько усмехаюсь, мысленно выкуриваю уже восьмую сигарету за это короткое утро. – Возьму.. – и неловкий кивок, сопровождаемый пробивающим ребра пульсом. Передо мной распласталось хрупкое тело, что презрительно шипело, обнажив калёные зубы. Хорошо, что оно приковано железными наручниками к кровати, а то моя шея точно лишилась бы своей передней части. Я вздыхаю, пересекая границу душного кабинета и спасительного коридора с приоткрытым окном. Воздух казался ещё тяжелее чем обычно. Рука лихорадочно рыскает по затертой почти до дыр сумке, выискивая излюбленную мною пачку сигарет. Открываю окно на всю, наклонившись в сторону промозглой улицы. Ветер холодный, хлестающий по щекам в качестве наказания за все мои грехи. Но я не обращаю внимания — в конце концов ветер не живое существо, а лишь воздействие с призрачной волей, так что его гнев можно и перетерпеть, и не заметить. Сзади меня раздаётся раздражённый голос Синьоры: — Марионетка, какого хуя ты дверь постоянно не закрываешь!? — шипит как ебаная кошка, почти встав на четвереньки и выгибая спину в гневе. Я закатываю глаза, махнув рукой, мол, «мне поебать», и женщина гнусно хмыкает, закрывая дверь. — Опять куришь? Сейчас даже не перерыв. — Вспомни-ка, а когда мне было не похуй? — Да ебать тебя в рот.. — мученически вздыхает, накрутив прядь сливочных волос на палец. Её лицо выглядит даже изнеможённее моего: впалые щёки, стеклянные глаза, едва прикрытые тоналкой синяки под глазами, а так же искусанные до крови губы. Забавно её жизнь помотала. — Сегодня пораньше уйдёшь? — Да, что-то плоховато себя чувствую в последнее время.. — дым струится из моих губ, пока пепел падает на пальцы, что вызывает брезгливое выражение на лице Синьоры. Невольно принюхиваюсь к рукаву привычной рубашки — табак и какая-то дешёвая спиртяга. Теперь ясно почему её так перекосило. — Надеюсь, что ты завтра не проснёшься. — Проснусь и приду к тебе распивать самую дешёвую водку, которую найду. — Фу блять, надеюсь тебя камаз собьëт по дороге домой. — и дальше следует лишь цокот массивных каблуков, ставший для меня привычным, даже родным. Он заменял мне посиделки с родными, которых у меня, конечно, никогда и не было, но все же. Четыре часа дня. Голова болит так, словно из неё собирается что-то вылезти и сожрать меня с потрохами. То тут, то там мелькают силуэты расчленённых тварей, гниющих людей с отсутствием некоторых конечностей, а так же образы глаз. Пожалуй, это самое ужасающее — внимательно следующие за мной тяжёлым взглядом, прожигающим насквозь. Я чувствовала, как по моим пальцам пробежал холодок, скрывшийся под рукава мятой рубашки. Дорога постепенно теряла ясность, перенимая образы из самых худших кошмаров — будь то ад в том проявлении, от вида которого уже хочется размажить черепушку об шальной руль, иль рай с неправильными, пугающими ангелами, чьи образы явно не таили в себе добрые намерения. Моя голова уже почти полетела в сторону руля, возжелав окончить ежедневные страдания, но вдруг все исчезло, став нормальным. На шоссе стало слишком темно, поэтому внутри меня что-то задрожало, вытянулось струной. В стороне леса замечаю одинокую фигуру в белом одеянии, которая удаляется в мрачную чащу. Я не знаю какая сила заставила меня выйти из машины и направиться за той фигурой, наплевав на все риски, но сопротивляться ей я не могла. Луна светила блекло, как бы в качестве последней воли, после осуществления которой она определённо бы растворилась. Передо мной простиралась огромная поляна цветков-полуночников, которые склонили хрустальные головы к земле, припадая к ней, как губами. Я остановилась где-то на середине, невольно выискивая белоснежный силуэт среди моря цветов. И нашла. Она стояла сзади меня. Расстояние между нами едва ли превышало метр. Скрытый под более темными прядями розовый поблёскивал от света луны, ангельские крылышки на макушке трепыхались от порывов ветра. Когда он успел так разбушеваться? И когда я уже собиралась пасть в бездну вслед за луной, прозвучал мелодичный голос: — Меня зовут Коломбина, а тебя? — ангел развернулась, позволяя рассмотреть её во всей красе. Пушистые ресницы оттеняли налет румянца на фарфоровых щеках, тонкие губы растянулись в завораживающей улыбке, руки слегка подрагивали — она явно нервничала из-за чего-то. — Сандроне. — я была по детски уверена, что могу доверить этой первой встречной свое имя. И эта вера заставила меня остановиться в шаге от пропасти. От той пропасти, которой здесь не было. Мой взгляд снова пал на склонившиеся к земле цветки. Коломбина улыбнулась, и в её улыбке было то ехидство, которое обычно выражают садисты по отношению к своей жертве. Я знала, что она не имела уязвимости к этому мраку, к человеческой слабости, к самой примитивной жалости. Поэтому я чувствовала, что именно она сейчас держит меня от шага в пропасть.