Не только ель зеленеет

НАЧАЛО

Воздух в бункере, обычно отдающий холодом стали, пылью архивов и горечью старой боли, в этот вечер был напоен иными ароматами. Сладковатым дыханием ванильного печенья, смолистой свежестью хвои и чем-то неуловимым, что можно было бы назвать надеждой. Дин, облаченный в фартук — подарок Сэма, чей тонкий намёк был понятен даже существу, лишённому чувства иронии, — сосредоточенно работал на кухне. Сэм, предоставив им, по его собственному выражению, «пространство для приватных праздничных экспериментов», отбыл к Джессике. Дин тогда ощутил, как жар стыда разливается по шее до самых корней волос, но протест его оказался вялым и нерешительным. Главный «эксперимент» расположился в гостиной. Кастиэль устроился на полу перед низким столиком, загромождённым рулонами упаковочной бумаги, мотками лент и горстями осыпающихся блёсток. Он сидел в позе средневекового скриптора, склонившись над инструкцией по дарообмену, и его лицо отражало предельную степень сосредоточенности. Тёмные пряди волос, взъерошенные от неоднократного проведения сквозь них растерянных пальцев, создавали ореол беспорядочного нимба вокруг головы. Он пытался постичь тайну «изнаночной стороны» атласной ленты. — Дин, — раздался его голос, ровный и лишённый сомнений, хотя взгляд не отрывался от текста. — В данном руководстве утверждается, что «эстетика презентации является неотъемлемой частью дара, усиливающей его эмоциональную ценность». Позволю себе не согласиться. Эмоциональная значимость новых охотничьих ботинок для Сэма вряд ли должна коррелировать с моей способностью к формированию симметричного банта. Из кухни донесся ответ — тёплый, бархатистый смех. В дверном проёме возник Дин, вытирая ладони о грубую ткань фартука. — Не морочь голову, Кас. Упаковку он вскроет за мгновение. Суть — в намерении. — Намерение присутствует, — кивнул Кастиэль, вновь погружаясь в изучение диаграмм. — Однако в данный момент я веду диалог с материей. Она демонстрирует удивительное своенравие. Дин приблизился и опустился рядом на ковёр, отодвинув мешающий моток. Он наблюдал, как ангел, в неподдельном усилии высунув кончик языка, пытается совершить идеально ровный разрез скотча. В груди у Дина сжалось нечто острое и щемящее — волна нежности, граничащей с болезненной ясностью чувства. — Дай-ка я, — предложил он, но вместо инструмента его пальцы коснулись всклокоченных тёмных волос. — Ты весь в этой мишуре. — Это представляется неизбежным сопутствующим явлением, — с непоколебимой серьёзностью ответил Кас, наконец оторвав взгляд от своего занятия. Его голубые глаза, обычно подобные глубоким озёрам, смягчились, утратив ангельскую непроницаемость. — От тебя же исходит аромат корицы и счастья. Дин фыркнул, маскируя смущение под прагматизмом. — Это печенье. Твоё, с тем «небесным мёдом», уже готовится. — Я ощущаю его. Как ощущаю и тебя. Ты… излучаешь сегодня. Разумеется, в метафорическом смысле. Хотя… — Кастиэль слегка прищурился, и его взгляд, тот самый, что был способен проникать сквозь плоть к самой сути, скользнул по лицу Дина. — Наблюдается и минимальное буквальное свечение. Слабое. Приятное. Дин знал, что его щёки заливает румянец. За годы он отчасти привык к бесфильтровой прямолинейности ангела, но она по-прежнему обладала способностью заставать его врасплох, особенно когда речь касалась… их. — От гирлянд, наверное, — пробормотал он, кивая в сторону скромной гирлянды, чьи разноцветные огоньки мерцали на бетонной стене. Рядом стояла небольшая, но густая ель, украшенная в спартанском винчестерском стиле: несколько десятков шаров, парочка дешёвых игрушек и одинокий, потрёпанный временем ангелок из стекла — реликвия, которую Дин по неизвестной даже самому себе причине сохранил с далёкого детства. — Нет, — просто возразил Кастиэль. Он отложил ножницы и повернулся всем корпусом, положив ладонь на колено Дина. Простой тактильный контакт вызвал на коже мурашки, пробежавшие стремительной волной. — Источник — в тебе. Твоя внутренняя радость. Она обладает красотой. Дин не нашёл слов. Вместо ответа он наклонился вперед, приникнув лбом к виску Кастиэля, и вдохнул знакомый, неизменный запах — озон после грозы, ветошь древних фолиантов и что-то неуловимо, фундаментально его. — Рад, что ты здесь, — выдохнул он, и слова, застряв в горле, прозвучали сипло. — Именно так. Вместе. Без апокалипсисов на горизонте. Почти. — Элемент «почти» мы традиционно оставляем Сэму, — с непоколебимой серьёзностью констатировал Кастиэль, и Дин рассмеялся, откидываясь назад, напряжение растворилось в этом смехе. — Ладно, господин «Эстетика презентации». Помоги закончить, и мы предъявим этой квитанции (он указал подбородком на свёрток для Сэма), кто здесь главный. Упаковка была завершена под сдержанный смех над творением Каса — бантом, чьи очертания скорее напоминали раненую морскую птицу, нежели декоративный элемент. Затем Дин извлёк из духовки противень. Момент, когда Кастиэль откусил первый кусочек своего «небесного» печенья, следовало бы увековечить. Его глаза расширились, тело замерло на долю секунды, а из груди вырвался звук, балансирующий на грани вздоха и глухого стона — звук, от которого дыхание Дина перехватило уже по совершенно иной причине. — Дин, — прошептал ангел, созерцая лакомство с благоговением аскета. — Это… опыт трансцендентного порядка. — Обычный пряник, Кас, — засмеялся Дин, но был польщён до самых кончиков ушей. — Ошибаешься. Ты вложил сюда акт творения. Заботу. Намерение доставить удовольствие. — Кастиэль отложил печенье и сократил расстояние между ними до нуля, так что Дин ощутил исходящее от него сухое тепло. — Я чувствую это в каждой молекуле. Благодарю. Их первый поцелуй в тот вечер стал логическим продолжением этого момента — неторопливым, сладким от привкуса мёда и пряностей, исполненным тихого исследования. Дин обвил руками его талию, притянул ближе, и всё, что существовало за стенами бункера, потеряло всякую актуальность. Остались лишь они, призрачное мерцание гирлянд и тихое потрескивание виниловой пластинки с рождественским джазом, обнаруженной в одной из заброшенных кладовых. Позже, когда посуда была вымыта, а крошки сметены со стола, они устроились на диване под одним одеялом. На экране старого телевизора беззвучно мелькали кадры некоего сентиментального праздничного фильма, но их взгляды были обращены внутрь. — Знаешь, я никогда не постигал суть этой традиции в полной мере, — тихо проговорил Кас, его пальцы переплетались с пальцами Дина. Голова его покоилась на плече охотника. — Рождение того праведника. Я присутствовал. То был день, исполненный страха, боли и крови. Не было ни снега, ни хвойного дерева, ни… печенья. — Суть не в исторической достоверности, — возразил Дин, касаясь губами его макушки. — А в идеале. В свете, являющем себя среди тьмы. В тепле, что противостоит внешнему холоду. В понятии… дома. Кастиэль поднял на него взгляд. В его глазах отражались огоньки гирлянд, словно далёкие звёзды. — Ты и есть мой дом, Дин Винчестер. Слова повисли в воздухе, обретая вес и плотность, простые и неопровержимые, как молитва. Дин с трудом сглотнул подступивший к горлу ком. — И ты — мой, — выдавил он, голос сорвался на хрипоту. — Чёрт возьми, Кас. Всегда им был. Он наклонился, и на сей раз поцелуй претерпел метаморфозу. Исчезла робость первоисследования, ему на смену пришла иная жажда — глубокая, ненасытная. В нём сконцентрировалась вся накопленная за годы тоска, все невысказанные слова, весь страх утраты, трансформировавшийся в fierce, почти отчаянную уверенность. Дин вложил в это соприкосновение губ обещание, которое не решался озвучить: «Я здесь. Это навсегда». Кастиэль ответил с равною силой, с той самой ангельской мощью, что всегда сдерживалась нежностью к хрупкой, несокрушимой человеческой сущности перед ним. Его руки вцепились в ткань футболки Дина, оттягивая её, прижимая тела так плотно, будто он стремился стереть границы, растворить одно в другом. Дин позволил этому произойти, сдался этому напору, чувству, превосходившему простое желание. Это была необходимость. Подобная воздуху. Подобная соли земли. Они соскользнули с дивана на одеяло, расстеленное перед ёлкой. Разноцветные огни гирлянд отбрасывали на обнажённую кожу Дина подвижные узоры, когда Кас стянул с него футболку. Его пальцы, твёрдые и безошибочно уверенные, прокладывали путь по груди, животу, рёбрам, заставляя Дина выгибаться в немом стоне. — Кас… — успел он прошептать, прежде чем губы ангела спустились к его соску, лаская влажным жаром языка. — Боже… — Только я, — поправил его Кастиэль, и в низком голосе прозвучал отзвук былой, нечеловеческой власти, ныне направленной исключительно на то, чтобы довести этого человека до предела. — Иных божеств в этом месте нет. Лишь мы. Дин запрокинул голову, его пальцы впились в тёмные волосы Каса, в то время как тот двигался ниже, расстёгивая замок джинсов. Контрастные ощущения — прохлада воздуха и жар прикосновений, шершавость одеяла под спиной и шелковистость губ — сливались в головокружительную симфонию. Он закрыл глаза, но даже сквозь веки воспринимал мелькание света — алого, кобальтового, изумрудного. Подобного их первому совместному Рождеству. Подобного их личному, малому чуду. Затем слова окончательно утратили силу. Остались лишь звуки: прерывистое дыхание, приглушённые стоны, шёпот имени, будто заклинание. Остались взгляды, говорящие volumes больше, чем способен вместить любой лексикон. Возникло единение, столь же древнее и простое, как звёзды над крышей бункера, и столь же новое, как первый снегопад сезона. Когда пульсация в висках отступила, и они лежали, сплетённые в причудливый клубок из конечностей и ткани, Дин ощутил, как по его шее скользнули губы Кастиэля. — Дин, — произнёс ангел, и его голос, хриплый, глубоко человеческий, был полон безмолвного изумления. — Это… также представляет собой опыт трансцендентного свойства. Дин фыркнул, беззвучно смеясь, и притянул его ещё ближе, чувствуя, как влажная кожа прилипает к его собственной. — Мог бы просто сказать, что тебе понравилось, придурок. — Мне понравилось, — без тени сомнения подтвердил Кас. — Крайне. Однако трансцендентность отрицать невозможно. Ты трансцендентен. Дин осознавал тщетность любых возражений. Он лишь крепче обвил его руками, наблюдая, как отблески гирлянд играют в тёмно-зелёной глади ёлочных шаров. — С Рождеством, Кас. — С Рождеством, Дин. Они лежали в тишине, пока виниловая пластинка не закончила свой цикл, оставив после себя лишь монотонное шипение иглы. И тогда Кастиэль приподнял голову; в его глазах вспыхнула та самая искра, что обычно предвещала либо гениальное озарение, либо совершеннейший абсурд. — Дин. — М-м? — Я пришёл к заключению, что с учётом пережитого нами интимного ритуала, символом нашего союза должна служить не исключительно ель. — …И что же ещё? — спросил Дин, в голосе его прозвучала знакомая, усталая предосторожность. — Омела, — провозгласил Кастиэль с торжественностью, подобающей объявлению важнейшего догмата. — Согласно установившейся традиции, она служит стимулом к поцелуям. Мы могли бы разместить её над ложем. В целях повышения эффективности. Дин закатил глаза, но не смог сдержать улыбки, растянувшей его губы. — Только при условии, что ты самостоятельно доставишь её. И без использования козьей крови на сей раз, ясно? — Козья кровь являлась обязательным компонентом для того конкретного ритуала, — невозмутимо возразил Кас, хотя в уголках его глаз притаилась тёплая усмешка. — В данном случае, уверен, достаточно ягод и… наших взаимных намерений. — Ладно, договорились, — потянулся Дин, ощущая во всём теле приятную, ленивую тяжесть. — Завтра. А сегодня… — он потянул Кастиэля за собой, на подушки дивана, — сегодня давай просто проверим, кто из нас окажется выносливее и не поддастся сну под этот бессмысленный фильм. — Это не состязание, Дин. — Всё в нашей жизни — состязание, — пробурчал Дин, уже наполовину отдаваясь наступающей дремоте, чувствуя, как ангел устраивается в изгибе его тела, возлагая ладонь на грудь, точно над местом, где билось сердце. — В таком случае, я уже одержал победу, — тихо произнёс Кастиэль, но Дин этого уже не слышал. За толстыми стенами бункера, в холодной канасской ночи, тихо падал снег. Неторопливый, девственный, укутывающий землю белым саваном. А внутри, под неровным светом гирлянд, в комнате, пропахшей хвоей, сдобным тестом и глубоким, обретённым покоем, два солдата бесконечной войны, нашедшие наконец своё перемирие, спали, сплетённые воедино. И потрёпанный временем стеклянный ангел на ветке, казалось, хранил на своих безликих чертах след усталой, мудрой улыбки. Всё было хорошо. Было совершенно. Было окончательно и подлинно.

КОНЕЦ