Баллада о бункере и ангеле

Пахнет сталью и тленом подземелья привычный приют. Здесь обитают тени, кофе и усталая грусть. Но сегодня в железных чертогах — иная есть суть: Запах хвои, печенья, и надежда, что в сердце зажглась. Один — в фартуке грубом, с мукой на смуглой руке, Пряник месит с корицей, будто месит свою судьбу. Взгляд его суровый смягчает огонь в уголке: Тот, кто бьётся с мирами, нынче выпечке предался вполне. Второй — в луже блесток, с лентой в запутанных пальцах, Вопрошает бумагу: «Где тут изнанка, а где — лик?» Ангел, падший с небес, в земных ритуалах пропал, Чтоб бант кривенький связать для чужого охотничьего ботинка. «Эстетика дара, — читает он с важным лицом, — Есть величина ключевая…» — «Брось, Кас, это всё лишь слова. Мы ведь дарим не ленты, а то, что храним под щитом: Мысль, что ты — не один, что твоя оборона крепка». «Я сиянье твоё, — говорит ангел, — я вижу сейчас. Не от лампы оно, и не от гирлянды цветной». И рука на колене — невесомый, но верный причал. И губам его в ответ: «Ты — мой дом. Ты всегда был такой». Ночь спустилась, как страж, за бетонную толщу стены. Мир снаружи затих, замело все дороги и след. На полу, под ёлкой, где шары отражают огни, Двое тел и одно беспокойное, новое «Мы». Боль была их ремнём, и разлука — их горький хлеб, И дорога их ложем, а смерть — собеседником лет. Но сегодня их мир — это потрескиванье пластинок, Шёпот кожи на коже и тайный язык одних лишь примет. Он уже не слуга небес, он — земной человек, Чья вселенная ныне — в дыхании этого рта. Он же, искавший покой на дне каждого стакана, Обрёл его в синих глазах, что как будто из другого света. За окном — тишина, белый снег, беспредельная гладь. А в груди — метель, но в ней нету больше разлук. Пахнет миром, печеньем. И спят, наконец, не втроём, А как двое — солдат и его беспокойный ангел-друг. И ангелок стеклянный, что висит на суку в углу, Знает: главное чудо — не там, где рождаются боги. Главное чудо — здесь: в этом хрупком земном волшебстве — Забыть о вселенной, склонившись к единственные отныне щеки.

КОНЕЦ