Между приливом и отливом

Квартира пахла тлением. Не явной гнилью, нет — скорее, тонким, едва уловимым запахом увядающих цветов, пыли на неубранных книгах и лекарств, которые уже не помогали, а лишь отсрочивали неизбежное. Запахом застоявшейся жизни. Дейдара сидел у окна, закутавшись в старый стеганый халат, и смотрел, как дождь размывает очертания соседней хрущевки. В руке он сжимал карандаш, но блокнот на коленях оставался пустым. Мысли были такими же размытыми, как город за стеклом. Он пытался вспомнить ощущение ветра на лице — настоящего ветра, а не сквозняка из щели в раме. Вспомнить запах улицы после грозы: асфальт, мокрая листва, озон. Но все воспоминания казались выцветшими фотографиями из чужой жизни. Жизни, которая закончилась год назад с одним коротким словом на бланке анализа: «туберкулез». И не какой-нибудь, а мультирезистентный, изворотливый и беспощадный. Он кашлянул — сухо, надрывно, чувствуя, как что-то когтится изнутри грудной клетки. Протер бескровные губы салфеткой. На ткани остался розоватый след. Он быстро смял салфетку и засунул ее под подушку кресла. Потом потянулся к старому планшету, открыл папку с фотографиями. Не своих работ, а чужих снимков. Океаны. Моря. Бескрайняя синева, уходящая за горизонт. Фотографии, на которых запечатлены пенные гребни волн, скалистые берега Норвегии, бирюзовые лагуны тропиков, серые, суровые воды Балтики. Его коллекция. Его навязчивая идея. Он никогда не видел море. Родился, вырос и, похоже, умрет в этом промышленном городе-гиганте, удаленном от любой крупной воды на сотни километров. В детстве мечтал стать моряком или хотя бы поехать на море с родителями, но денег никогда не хватало, а потом родители ушли, оставив ему лишь эту малометражную квартиру и кучу долгов. Потом учеба, работа, вечная гонка за выживание. Все время «потом». А теперь «потом» не наступит никогда. Теперь есть только «до». До следующего приступа. До следующей пачки таблеток. До конца. Дверь с треском распахнулась, загрохотав о стену. — Эй, привидение! Небось опять целый день проторчал у окна и ныл? Хидан ввалился в квартиру, как ураган. Он принес с собой запах улицы: мокрого асфальта, сигарет, чего-то живого и резкого. На нем была черная кожанка, потрепанная на плечах, и тяжелые ботинки, оставлявшие грязные следы на чистом, как операционная, полу. Дейдара даже не вздрогнул. Он привык. Хидан был единственным человеком, который приходил без стука, говорил без церемоний и не смотрел на него с той жалостливой, давящей осторожностью, которую Дей научился ненавидеть. — Я не ныл. Я философствовал, — отозвался Дей, не отрывая взгляда от планшета. — О бренности бытия. О суете сует. — Звучит как нытье, — отрезал Хидан, скидывая куртку на спинку стула. Он направился на кухню, и вскоре оттуда послышался звон посуды и запах заваривающегося чая. — Что с лицом? Опять не спал? — Спал. Просто сны нехорошие. — Какие? — Будто я тону. А вокруг — не вода. Что-то густое, темное. И нет поверхности. Хидан вернулся с двумя кружками. В одной — обычный чай. В другой — мятный, с ложечкой меда. Он протянул вторую кружку Дею. — Пей. От этой твоей философии еще и сдохнуть можно. На, ешь. Он швырнул на колени Дея сверток с еще теплой, пахнущей корицей выпечкой. Булочки с яблоком. Дей знал, что Хидан специально заезжал за ними в ту кондитерскую на другом конце города, которую он однажды упомянул вскользь, полгода назад. Хидан запоминал такие вещи. И делал вид, что это просто так вышло. — Спасибо, — тихо сказал Дей, отламывая кусочек. Руки дрожали. Он ненавидел эту дрожь. — Не за что. Выбрасывать же жалко, — буркнул Хидан, усаживаясь на пол рядом с креслом, спиной к батарее. Он достал сигарету, но, поймав взгляд Дея, с раздражением сунул ее назад в пачку. — И что сегодня показывают твои картинки? Дей повернул к нему планшет. На экране бушевал шторм у скалистого побережья Исландии. Вода была цвета стали, небо — цвета свинца, а пена казалась ядовито-белой. — Вот, — сказал Дей. — Представляешь звук? Не просто шум. А грохот. Рев. Будто сама земля дышит. — Громко, наверное, — сказал Хидан, прищурившись. — Холодно и мокро. Романтика говна. — А вот это, — Дей перелистнул на следующее фото: закат над спокойным тропическим морем, небо в огне, вода зеркальная, — тишина. Только шелест у самого берега. И запах... соли, водорослей, свободы. Хидан молча смотрел на экран, потом перевел взгляд на Дейу. На его впалые щеки, тени под глазами, на тонкую шею, где пульсировала жилка. В его собственном грубом, часто злом лице что-то дрогнуло. — И ты хочешь туда? На этот твой шторм? — Хочу просто туда, — прошептал Дей, и в его голосе прозвучала такая голая, детская тоска, что Хидану захотелось разбить что-нибудь. — Хочу увидеть горизонт, который не упирается в бетон. Хочу почувствовать, что мир больше, чем эта комната. Хотя бы раз. Он снова закашлялся, на этот раз приступ был долгим и мучительным. Он согнулся пополам, давясь, хватая ртом воздух. Хидан вскочил, замешкался, потом грубо, но осторожно притянул его голову к своему плечу, одной рукой поддерживая, другой похлопывая по спине. Он чувствовал, как хрупкое тело сотрясают спазмы, как выступает пот на висках. Ненависть, слепая и ярая, подкатила к горлу. Ненависть к болезни, к несправедливости, к собственной беспомощности. Когда приступ наконец отпустил, Дей обмяк, без сил откинувшись на спинку кресла. Дышал прерывисто, со свистом. — Извини, — выдохнул он. — Заткнись, — огрызнулся Хидан, но голос его был хриплым. Он принес стакан воды, поднес к губам Дея. — Пей. Маленькими глотками. Дей послушно пил, его веки дрожали. Хидан смотрел на него, и в этот момент что-то внутри него — что-то упрямое, дикое и безнадежное — окончательно встало на свои места. Решение созрело, выкристаллизовалось, стало твердым и неоспоримым, как гранит. Он не позволит ему умереть здесь. В этой проклятой коробке, глядя на дождь и чужие окна. Нет, черт возьми. Не позволит. Хидан начал готовиться втайне. Это было сложно. Дей слабел с каждым днем. Новые лекарства, которые выбил через знакомых, почти не помогали. Врач на последнем вызове только развел руками и сказал что-то очень тихое и печальное Хидану на кухне. Фраза «паллиативная помощь» повисла в воздухе, как приговор. Но Хидана это не остановило. Остановить его было вообще невозможно, когда он что-то задумывал. Он достал с балкона свой старенький, видавший виды внедорожник — «Ниву», которую когда-то купил для вылазок на природу, но потом забросил. Отвез в сервис, потратив на него почти все свои сбережения. Велел проверить все, поставить зимнюю резину (ведь на дворе была уже поздняя осень), утеплить салон. Купил в аптеке все, что могло понадобиться: обезболивающие, жаропонижающие, антибиотики, которые, может, и не помогут, но пусть будут. Стибрил у того же знакомого медбрата переносной кислородный концентратор на аккумуляторах. Нашел в интернете и заказал портативную раскладывающуюся кровать-трансформер. Продумал маршрут: не по скоростным трассам, а по более тихим дорогам, где можно часто останавливаться. Он делал все это с каменным лицом, как готовится к войне. Войне с невидимым врагом, которого нельзя убить. Ему оставалось только выиграть одно-единственное сражение. Он пришел к Дею в субботу утром. Тот был особенно плох. Ночью был жар, теперь его бил озноб. Он лежал на диване, укрытый двумя одеялами, и смотрел в потолок пустыми глазами. — Вставай, — сказал Хидан без предисловий. Дей даже не повернул голову. — Оставь, Хидан. Не до шуток. — Я не шучу. Мы едем. Только тогда Дей медленно перевел на него взгляд. — Куда? — К морю. В комнате повисло молчание. Дей смотрел на него, словно не понимая слов. — Ты с ума сошел, — наконец выдавил он. — Я не могу даже в туалет дойти без тебя. Я… я раздавлю тебя, Хидан. Своим умиранием. В дороге. Ты не представляешь… — Представляю! — Хидан врезал кулаком в косяк двери. Громко, резко. Дей вздрогнул. — Я все прекрасно представляю! Ты думаешь, я не вижу? Не вижу, как ты таешь на глазах? Не слышу, как ты по ночам задыхаешься? Я все вижу! И я не позволю тебе сгнить здесь, как последнему нищему! Ты хочешь увидеть море? Так увидишь его. Наяву. Понял? Он подошел к дивану, наклонился, его лицо было близко к лицу Дея. В красноватых глазах Хидана горел не просто гнев. Горел вызов. Судьбе. Болезни. Смерти. — Ты умрешь, когда я скажу. А я еще не сказал. Собирайся. Сейчас. И что-то в тоне, в этой безумной, фанатичной решимости сломало сопротивление Дея. Может быть, потому что в глубине души он тоже этого хотел. Отчаянно, до боли. Слабая искра затеплилась в его потухших глазах. Страх, да. Ужас перед дорогой, перед неудобствами, перед тем, что он станет обузой. Но сильнее была та самая детская, неистребимая мечта. Увидеть море. Он кивнул. Один раз, едва заметно. Хидан действовал быстро и эффективно. Он одел Дея, как ребенка: теплые штаны, толстый свитер, шапку, шарф. Потом, не церемонясь, поднял его на руки. Дей был легким, жутко легким. Кости, обтянутые кожей. Хидан стиснул зубы и понес его к лифту. Первые метры до машины, припаркованной прямо у подъезда, были самыми страшными. Холодный воздух ударил Дею в лицо, и он закашлялся, прижимаясь к груди Хидана. Прохожие оборачивались, но Хидан палил их таким свирепым взглядом, что они тут же отводили глаза. Он устроил Дея на пассажирском сиденье, застеленном мягким пледом и подушками, пристегнул ремнем, накинул сверху еще одно одеяло. Установил рядом кислородный концентратор, положил в ноги сумку с лекарствами и термосом с бульоном. — Готов? — спросил он, садясь за руль. Дей, бледный как полотно, с закрытыми глазами, кивнул. — Тогда поехали. Двигатель зарычал, и мир за окном поплыл. Сначала знакомые дворы, потом улицы, потом трасса. Город остался позади, расплываясь в серой дымке. Дей открыл глаза и смотрел, прижавшись лбом к стеклу. На его губах играла странная, неуверенная улыбка. Он ехал. Он покинул свою тюрьму. Путешествие было не походом к мечте, а скорее тяжелой, изматывающей работой. Дей плохо переносил дорогу. Его укачивало, каждый толчок на кочках отзывался болью во всем теле, кашель не отпускал. Они останавливались каждые час-полтора. Хидан вытаскивал его из машины, чтобы тот мог подышать другим воздухом, сменить положение. Часто Дей был слишком слаб, чтобы есть, и Хидан кормил его с ложки теплым бульоном или жидкой кашей. Давал лекарства, делал уколы обезболивающего, когда видел, что боль становится невыносимой. Они почти не разговаривали. Не потому что было не о чем, а потому что все слова казались лишними. Хидан сосредоточенно вел машину, его руки в грубых перчатках крепко сжимали руль. Иногда он бросал взгляд на Дея: спит ли он, не бледнее ли, не начался ли новый приступ. Ночью они остановились в дешевом мотеле на окраине какого-то маленького городка. Хидан внес Дея в номер на руках. Тот был почти без сознания от усталости и боли. Хидан уложил его на кровать, сам устроился на полу рядом, на одеяле. Ночью Дей застонал, начал метаться. Хидан включил свет, увидел, что у того жар. Он молча принес влажное полотенце, обтер его лицо, шею, руки. Потом сел на край кровати, взял его горячую, сухую руку в свои и просто сидел, пока жар не спал, а дыхание не стало ровнее. — Хидан? — слабо позвал Дей в темноте. — Я тут. — Зачем ты это делаешь? — голос был тихим, полным недоумения и какой-то вины. — Я же… я тебе ничего не дам взамен. Только проблемы. Только… увидишь, как я умру. Зачем? Хидан долго молчал. В темноте было слышно, как он переводит дыхание. — Потому что хочу, — наконец прозвучал грубый, но тихий ответ. — Потому что не могу иначе. Потому что ты — мой. Мой друг. И я решаю, где и как тебе умирать. Понял? Дей не ответил. Он просто сжал пальцы Хидана, слабо, едва ощутимо. Этого было достаточно. Утром они снова двинулись в путь. Пейзаж за окном менялся. Города сменились полями, потом потянулись леса, уже тронутые осенним пожаром: желтые, красные, рыжие пятна на фоне темной зелени сосен. Воздух стал чище, холоднее. Дей чувствовал себя чуть лучше. Возможно, от смены обстановки, возможно, от таблеток, а может, от самой этой безумной идеи, которая придавала ему сил. Он смотрел в окно, и в его глазах снова появился интерес, острота. — Смотри, вон озеро, — сказал он, указывая пальцем на синеву вдали. — Маленькое, — буркнул Хидан. — Но все же вода. Представляешь, сколько таких озер, рек… и все они текут куда-то. В океан. Несут туда капельки себя. Может, и капля отсюда там будет. Хидан посмотрел на него сбоку. «Ты несешь туда себя, дурак, — подумал он. — Весь. И я тебя несу». К вечеру второго дня в воздухе повеяло чем-то новым. Сначала это было едва уловимо — просто влажность стала другой, плотнее. Потом, когда они проехали очередной перевал и выехали на равнину, Дей вдруг вдохнул полной грудью и замер. — Чувствуешь? — спросил Хидан, не глядя на него. — Да, — прошептал Дей. — Это… это оно? Он не мог описать этот запах. Не соль, не рыба, не водоросли по отдельности. Это был сложный, многослойный, живой запах пространства, свободы, древней силы. Запах моря. Сердце у Дея забилось чаще. Он привстал, насколько позволяли силы, вглядываясь в даль. Дорога вела через сосновый бор, редкий, с песчаной почвой. И вот между стволами мелькнула полоска чего-то несоизмеримо огромного, серого, сливающегося с небом. Хидан свернул с асфальта на грунтовку, ведущую прямо к обрывистому берегу. Он остановил машину на самом краю. Внизу расстилался широкий, почти пустой пляж из темного песка и гальки. А за ним… Дейдара перестал дышать. Он видел его тысячу раз на фотографиях. В кино. В своих снах. Но реальность превзошла все ожидания. Это было не просто «большое озеро». Это была стихия. Живая, дышащая, бесконечная. Вода простиралась до самого горизонта, где сливалась с низким, облачным небом. Она не была синей или бирюзовой. Осеннее, северное море в этот пасмурный день было цвета мокрого асфальта, свинца и серебра. Волны, невысокие, но мощные, с глухим, непрекращающимся рокотом накатывали на берег, рассыпаясь белой пеной. Ветер, резкий и соленый, раскачивал верхушки сосен и гудел в ушах. Дей просто смотрел. Его глаза были широко открыты, губы приоткрыты. Он словно пытался впитать в себя этот образ всеми органами чувств, запечатлеть навсегда. В его истощенном лице было столько изумления, благоговения и чистой, безудержной радости, что Хидану сжалось горло. Он видел это выражение только на фотографиях детского Дея, того, что был до болезни, до усталости, до боли. — Ну что, — хрипло проговорил Хидан, заглушая двигатель. — Похоже на твои картинки? — Нет, — выдохнул Дей, не отрывая взгляда. — Оно… живое. Хидан вышел, обошел машину и открыл пассажирскую дверь. Холодный, влажный воздух ворвался в салон. — Можешь идти? — Не знаю. Хидан наклонился, обхватил его руками и вытащил наружу, как ребенок вытаскивает свою самую хрупкую, самую ценную игрушку. Он понес его по узкой, песчаной тропинке вниз, к самому краю воды. Там, на сухом песке выше линии прибоя, он уже заранее, еще в городе, купил и сложил в багажник толстое походное одеяло, подушки, плед. Он расстелил все это, устроив нечто вроде импровизированного ложа с видом на воду, и усадил Дея, закутав его с головы до ног. И они остались вдвоем перед лицом бесконечности. Дей не мог наглядеться. Он смотрел, как волны набегают одна за другой, каждая со своим характером: одна — лениво и плавно, другая — яростно, с грохотом разбиваясь о гальку. Он следил за чайками, которые парили на ветру, издавая пронзительные крики. Вдыхал полной, насколько это было возможно, грудью соленый, резкий воздух. Казалось, он пьет им жизнь. — Громко, — сказал он наконец. Его голос был почти унесен ветром. — Что? — Хидан наклонился к нему. — Громко! — повторил Дей, и в его глазах вспыхнули озорные искорки. — Оно кричит! Ты слышишь? Как будто говорит: «Я здесь! Я было всегда и буду всегда!» — Да уж, болтливое, — проворчал Хидан, но уголок его рта дрогнул. Он сел рядом на песок, не на одеяло, спиной к ветру, словно пытаясь заслонить Дея от его порывов. Достал сигарету, на этот раз закурил. Дым тут же уносило в сторону. Они молчали. Но это была не неловкая тишина. Это было совместное, глубокое присутствие в моменте. Хидан курил и смотрел на Дея. На то, как тот оживал. Как румянец, вызванный холодным ветром, выступал на его бледных щеках. Как глаза, обычно тусклые и усталые, теперь блестели, отражая серую воду и небо. В этот момент, несмотря на болезнь, на худобу, на тени под глазами, Дейдара был прекрасен. Хрупко, трагично, неземно прекрасен. День клонился к вечеру. Тучи на западе стали тоньше, и сквозь них пробился низкий луч заходящего солнца. Он упал на воду, превратив ее в расплавленное золото, прочертив огненную дорожку прямо к их ногам. Дей ахнул. — Смотри… Хидан смотрел. Но не на море. На лицо Дея в этом золотом свете. Он видел, как тот улыбается. Настоящей, беззаботной улыбкой, какой не было, наверное, годами. И сердце Хидана сжалось от такой боли и такого счастья одновременно, что он сомневался, выдержит ли оно. Когда солнце скрылось, оставив после себя багровые и лиловые полосы на небе, стало холодно. Дей начал мелко дрожать, несмотря на одеяла. Кашель вернулся, тихий, но настойчивый. Хидан поднес к его лицу кислородную маску на несколько минут. Дей отстранился. — Позже. Дай… дай еще послушать. Ночь опускалась быстро. На небе, расчистившемся от облаков, зажглись первые, яркие звезды. Далеко в море мигал огонек какого-то судна. Шум прибоя в темноте казался еще громче, еще таинственнее. Хидан лег рядом на песке, повернувшись на бок, чтобы видеть лицо Дея. Его рука нашла под одеялом руку Дея и сжала ее. Дей ответил слабым пожатием. — Хидан? — М? — Расскажи мне что-нибудь. Про что-нибудь хорошее. Из твоего детства. Хидан фыркнул. — Хорошего не было. Сплошное дерьмо. — Ври больше. Было же. Хотя бы раз. Хидан задумался, глядя на звезды. — Был… один раз. Летом. Сбежал из дома (дом — это громко сказано, халупа какая-то) и ушел в лес. Заблудился, конечно. Сижу, голодный, злой на всех. А потом… вышел на поляну. А там озеро маленькое. И солнце садится. И тишина… абсолютная. Только комары звенят. И я сидел и смотрел на воду. И впервые за долгое время… было спокойно. Никто не орал, не бил, не требовал. Просто я и озеро. Может, с этого и началась моя любовь к таким местам. К тишине. Дей слушал, не перебивая. Потом прошептал: — Спасибо. — За что? — За то, что привел меня в свою тишину. Хидан не ответил. Он просто крепче сжал его руку. Он лежал и думал, что сейчас, в этот момент, он был бы счастлив умереть. Прямо здесь, рядом с ним, под шум этого проклятого и прекрасного моря. Но умирать предстояло не ему. Ночь стала холодной до костей. Хидан принес из машины еще один плед, термос с горячим чаем. Дей пил маленькими глотками, но уже почти не мог глотать. Силы стремительно покидали его. Но глаза его, обращенные к темному силуэту моря, по-прежнему горели каким-то внутренним светом. — Я не жалею, — тихо сказал Дей. — Знаешь, я думал, буду жалеть. О несделанном, о неснятом, о ненаписанном. А сейчас… сейчас я просто здесь. И это… это достаточно. Больше, чем достаточно. Хидан не мог говорить. Ком стоял в горле. Он только кивнул, прижимая ладонь его холодной руки к своему лбу. — Спасибо тебе, — продолжал Дей, и его голос становился все тише, словно растворяясь в шуме волн. — За все. За булочки. За то, что не боялся ругаться. За то, что не жалел. За эту дорогу. За… за то, что ты есть. — Заткнись, — прохрипел Хидан, но в его голосе не было злости. Была только агония. — Не прощайся. — Я не прощаюсь. Я… благодарю. Он замолчал, переводя дух. Дышал он теперь поверхностно, часто, с тихим свистом. Хидан знал, что знаки. Он видел их у своей бабки, когда та умирала. Угасание. Он придвинулся ближе, обнял Дея за плечи, притянул к себе, чтобы тот мог опереться на него. Дей с благодарностью прижался к его груди, к теплу его тела. Так они и сидели: один — уходящий в вечность, другой — остающийся, чтобы нести ее груз. Перед самым рассветом, когда темнота была самой густой, а на востоке только-только начинала брезжить бледная, сизая полоса, Дей пошевелился. Он ослабевшей рукой потянулся куда-то вперед, к морю, которого почти не было видно, но которое громко заявляло о себе голосом прибоя. — Хидан… — его шепот был едва слышен. — Я тут. Я с тобой. — Прислушайся… — Дей повернул к нему лицо. В предрассветных сумерках оно казалось почти прозрачным, как у ангела на старинной гравюре. — Ты слышишь? Хидан наклонился, прижав ухо к его губам. Ветер выл, волны гремели. Но сквозь этот шум пробивался слабый, прерывистый голос: — Это… что?.. Вопрос был полон такого изумления, такого детского, чистого любопытства, будто он видел что-то невероятное, что-то, что не поддается описанию. И Хидан понял. Он понял, что Дей уже не здесь. Он уже там, на той грани, где звуки этого мира смешиваются с музыкой другого. И этот последний вопрос — о том, что открывается ему за завесой. Хидан обнял его крепче, прижал губы к его холодному виску. Его собственный голос, когда он заговорил, был грубым от сдержанных слез, но невероятно, невозможным образом — нежным. — Это море, Дей, — прошептал он прямо в его ухо, чтобы тот точно услышал сквозь шум внутри и снаружи. — Море. Твое море. Он почувствовал, как тело в его объятиях чуть вздрогнуло. Как легкий выдох коснулся его шеи. И затем, тише ветра, но для Хидана громче любого грома, прозвучал последний отклик, полный удивления, узнавания и покоя: — Море?.. — Да, — выдохнул Хидан, закрывая глаза, и по его грязным, обветренным щекам потекли горячие, соленые, как та вода внизу, слезы. — Да, это оно. Ты видишь? Но ответа уже не было. Только тело в его руках стало тяжелее, безвольнее. Только дыхание остановилось. Только шум моря — вечный, равнодушный и величественный — заполнил собой все. Хидан не знал, сколько он так просидел. Держал его на руках, как ребенка, прижимая к себе, пока первые лучи солнца не тронули верхушки волн, окрасив их в розовый и перламутровый цвет. Новый день рождался над морем, которое наконец обрело своего вечного зрителя. Он осторожно уложил Дея на одеяло, поправил ему волосы, закрыл глаза. Потом встал, его тело заныло от холода и неподвижности. Он подошел к самой кромке воды, туда, где пена лизала песок. Достал из кармана маленькую, заранее припасенную баночку (керамическую, красивую, которую Дей однажды хвалил в магазине) и наполнил ее морской водой и пригоршней мокрого песка. Потом вернулся, сел рядом и просто смотрел на лицо друга, на котором застыло выражение глубочайшего, безмятежного удивления. Он не плакал больше. Внутри была пустота. Но странным образом — не горькая. А тихая. Как та тишина на лесном озере из его детства. Он выполнил то, что должен был. Он довез его до моря. Он подарил ему последний образ, последний звук, последнее ощущение. Он сказал ему то, что не успел сказать при жизни. Он был с ним до конца. Когда солнце поднялось выше, осветив пляж и темную, спокойную теперь воду, Хидан собрал вещи. Осторожно, с неожиданной даже для него самого бережностью, завернул тело Дея в то одеяло, на котором тот лежал, и понес к машине. Он увозил его от моря. Но он знал, что теперь море будет всегда с ними обоими. С одним — как вечный покой. С другим — как вечная память о самом важном путешествии в его жизни. О путешествии, которое закончилось там, где начинается бесконечность. А море шумело. Как оно шумит уже миллионы лет. Как оно будет шуметь и после. В его рокоте были и скорбь, и вечность, и обещание, что ничто по-настоящему важное не исчезает бесследно. Оно просто становится частью этого великого, неумолчного голоса. Хидан вернулся в город через три дня. Он организовал все тихо, без лишних людей. Сказал, что Дей умер дома, во сне. Никто не стал вдаваться в подробности. У Дея почти никого и не осталось. Квартира Дея показалась Хидану невыносимо пустой и тихой. Он пришел туда на следующий день после похорон. Сегодня должен был приезжать риелтор — нужно было решать с продажей. Хидан бродил по комнатам. Вот кресло у окна. Вот пустой блокнот на столе. Вот незаконченный рисунок на планшете — абстрактные волны, уходящие вдаль. Он подошел к полке, где стояла та самая керамическая баночка с морской водой и песком. Рядом он поставил маленькую, напечатанную на хорошей бумаге фотографию. Не Дея больного. А ту, которую нашел в старом альбоме: Дей лет двадцати, смеющийся, с мольбертом на фоне какого-то парка. Живой. Хидан взял в руки баночку. Потряс ее. Песок закружился в воде, потом медленно осел. Он поставил ее обратно, рядом с фотографией. На обратном пути он не ехал по трассе. Он ехал вдоль реки, которая, как он теперь знал, где-то далеко впадала в то самое море. Он открыл окно, и в салон ворвался холодный воздух, пахнущий уже не городской пылью, а речной сыростью и обещанием далеких просторов. Он не чувствовал себя опустошенным. Он чувствовал себя… выполнившим долг. Самый важный долг в своей жизни. И в этой выполненной миссии была странная, горькая, но настоящая полнота. Он не знал, что будет дальше. Может, когда-нибудь он снова поедет к тому морю. Сядет на том же пляже, послушает тот же шум. И скажет ему что-нибудь. Или просто помолчит. Но сейчас он ехал по дороге домой. В кармане его куртки лежал небольшой, гладкий камешек с того пляжа. И когда его пальцы нащупывали его шероховатую поверхность, ему казалось, что он снова слышит тот голос, тихий и полный изумления: Это… что?.. И его собственный ответ, теперь навсегда запечатленный в его памяти, в его сердце, в самой его сути:

Это море, Дей. Море.