Контракт на «Авось»

Первую половину дня они посвятили бумагам. Айзава, с его аналитическим складом ума и опытом чтения между строк геройских контрактов и уставов, оказался неоценимым союзником. Он выявил три ключевые нестыковки в договоре с субподрядчиком и указал на вероятную ошибку в трактовке норм инспекции, которую можно было оспорить. Дмитрий, сначала скептически наблюдавший за «японскими каракулями» на полях, к концу разбора смотрел на Айзаву с неподдельным уважением, граничащим с благоговением. — Надо же... Целиком в деле, — сказал он сыну по-русски, указывая подбородком на гостя. — И работает учителем... Таким в школе памятники ставят. — Повезло мне, — сухо отозвался Изуку, но глаза его светились гордостью. Когда основные юридические «узлы» были намечены, и Дмитрий, воодушевленный, отправился к своему адвокату с четким планом действий, Инко выставила их за дверь. — Идите, гуляйте! — настаивала она. — Солнце светит, хоть и сквозь тучи. Покажи гостю город. А я тут борщом вас встречу. Питер в открытие сезона «белых ночей» был особенным. Воздух был прохладным, но не холодным, и в нем витала прозрачная дымка, размывающая границы между днем и ночью. Айзава шел молча, впитывая все, как губка. Его поражало не только масштабное величие Дворцовой площади или стрелка Васильевского острова, но и детали: львы на набережной, шпили, уходящие в молочно-белесое небо, массивные чугунные решетки мостов. Центр города словно являл собой одну сплошную достопримечательность, которую невозможно было обойти, как бы ни старался. Ведь именно в этом историческом наследии буквально и жил город. — Это все пережило, — произнес он, глядя на массивные стены Петропавловской крепости. — Войны, революции, наводнения. Просто стоит. В Японии… многое сносят, перестраивают. Здесь время ощущается по-другому. Оно не бежит. Оно оседает. Как этот туман. Изуку слушал, и его сердце пело. Он водил Айзаву не по Невскому проспекту, а по дворам-колодцам, по узким каналам, по брусчатке, стертой миллионами ног. Показывал ему граффити с цитатами Бродского и скрытые от туристов садики. На одном из мостов они стали свидетелями сцены, которая заставила Айзаву нахмуриться. Молодой парень с причудой — электрических разрядов на кончиках своих пальцев — явно пытался запугать девушку, тыча в ее лицо искрящейся рукой и что-то выкрикивая. Окружающие спешили по своим делам, бросая лишь косые взгляды. Прежде чем Айзава успел среагировать или что-то спросить, Изуку шагнул вперед. Он не закричал, не принял бойцовскую стойку. Он просто встал между ними, спиной к девушке, и произнес что-то низким, ледяным тоном по-русски. Айзава не понял слов, но понял интонацию — она была как удар тупой стороной топора: коротко, тяжело, не оставляя места для дискуссии. Парень с причудой замер, оценивающе посмотрел на Изуку, что-то буркнул в ответ, но искры на его пальцах погасли. Он плюнул себе под ноги и нехотя удалился. Девушка что-то сдавленно поблагодарила и почти бегом скрылась. Изуку вернулся к Айзаве, лицо его было спокойным, но в глазах горел знакомый холодный огонь. — Все в порядке, — сказал он по-японски. — Просто местный гопник, решил покрасоваться. Разобрались. — Что ты ему сказал? — спросил Айзава, впечатленный скоростью и эффективностью «разборки». — «Убери свои дешевые фокусы, пока я не позвонил дяде Васе из пятого подъезда, он как раз любит утилизировать электромусор». Дядя Вася — это наш сосед, у которого причуда — магнитное поле. Он «собирает металлолом». Врет, конечно, но звучит убедительно. Работает на уровне городской мифологии. Айзава усмехнулся. Это был именно тот прагматичный, локальный подход, который он ценил. Настоящее испытание для его ушей и для переводческих способностей Изуку ждало их в метро. Спустившись в невероятно глубокую, похожую на дворец подземку, они ждали поезда. И тут из толпы к Изуку буквально врезался здоровенный парень в спортивном костюме, с сияющей улыбкой. — Мидо! Блядь, какой мелкий! Ты ли это, наш «Зеленый призрак»? — загремел он, обнимая Изуку так, что у того хрустнули кости. Изуку, сначала застыл ошарашенный, а потом рассмеялся, отбиваясь. — Серёга, чёрт, отпусти! Ты же мне все тело сломаешь! Начался стремительный, абсолютно не поддающийся пониманию для Айзавы диалог. Серёга (он же Сергей) говорил громко, эмоционально, щедро пересыпая речь такими конструкциями, от которых Изуку сначала хохотал, а потом начал смущенно поглядывать на Айзаву. Айзава стоял в стороне, с невозмутимым видом изучая мозаику на стене и пытаясь улавливать обрывки диалога. Каждое второе слово звучало как ругательство, но произносилось с такой сердечной интонацией, что явно было частью дружеского общения. — ...и вот этот мудак, понимаешь, думал, что мы его проекту все три буквы не покажем, а мы ему, мать его, такой многогранный пиз-дец на педсовете преподнесли, что он до сих пор из глубокого а-хуя выйти не может! Аха-ха-ха-ха! А твой папаша потом нам ещё за бутылкой водки раскадывал, как сам в молодости подобных преподов в овраг садил, да так, что те сами из уника увольнялись! Легенда! Изуку кивал, улыбаясь, задавал вопросы. Разговор касался их старой компании, школьных времен, работы Сергея (он, как выяснилось, был инженером-строителем, отсюда и знал близко отца Изуку). Потом Сергей, немного опомнившись от долгой разлуки с другом, бросил оценивающий взгляд на Айзаву. — А это кто? Твой японский бойфренд? Выглядит серьезно, как то самое «последнее китайское предупреждение», что мамы произносят, прежде чем начать лупить детей. АХА-ХА-ХА-ХА! Изуку покраснел до корней волос. — Серьезно, заткнись. Это мой… друг. Учитель из Японии. Айзава Шота. Шота, это Сергей, старый друг. Айзава кивнул, произнеся заученное: «Здравствуйте». Сергей просиял еще шире и протянул руку. — О, говорит по-нашему! Рад познакомиться, учитель! Ты своего парня береги, он у нас хоть человек пизде-цки серьёзный и правильный, но иногда лезет, куда не надо. Как в девятом, помнишь, с теми выродками с соседнего двора?.. Изуку отчаянно замотал головой. — Сергей, все, хватит воспоминаний. У нас дела. Лучше позвони потом, да? — Да, да, — Сергей похлопал Изуку по плечу, кивнул Айзаве. — Понял, не буду мешать вашему страстному «меж-языковому» свиданию. Заходи как-нибудь, выпьем за старые времена! Только не водку, а то ты от нее, как совсем двинутый, сразу в горизонтальное положение переходишь! Когда поезд уехал, унося хохочущего Сергея, в противоположную от их маршрута сторону — на платформе воцарилась тишина. Айзава поднял бровь. — Интересный друг. Очень… экспрессивный. Изуку закрыл лицо ладонью. — Прости. Он всегда такой. Добряк, но… его словарный запас… — он вздохнул. — Он использовал примерно больше пятнадцати идиоматических выражений, часть из которых являются замаскированным, но по большей части очень прямым крепким матом. Перевести это… нет, я не могу. Это как переводить похабные хайку. Теряется весь колорит. — «Многогранный пиз-дец»? — цитировал Айзава с каменным лицом. — Да, — Изуку фыркнул. — Это, если очень культурно и в данном контексте, означает: «очень разноплановое развитие событий, что приведет к негативному концу, для определённого человека». — А «состояние глубокого а-хуя»? — «Быть в такой жопе, что непонятно, как выбираться оттуда». — Понятно, — Айзава кивнул, усваивая. — А «горизонтальное положение»? — «Отключаешься, падаешь и засыпаешь где попало». Айзава вдруг рассмеялся. Тихим, хриплым смехом, который он редко позволял себе. Это было так неожиданно и так искренне, что Изуку сначала опешил, а потом тоже рассмеялся, чувствуя, как неловкость испаряется. — Ваш язык, — сказал Айзава, отдышавшись, — это настоящее боевое искусство. Маскировка смысла под цветистые обороты. Я впечатлен. Позже, сидя в уютной столовой, где они ели шаверму и пышки с кофе, Айзава спросил: — Тот парень… он назвал тебя «Зеленый призрак». Почему? Изуку покраснел снова, но на этот раз с улыбкой. — В школе. Я был беспричудным, но… упрямым. Если кого-то травили, я не мог пройти мимо. Не дрался, нет. Но мог так внезапно появиться, вмешаться словом, организовать что-то, а потом раствориться. Говорили, что я как призрак — появляюсь из ниоткуда, порчу всем нервы и исчезаю так же бесследно. Ну, и зеленые волосы… — Защитник-невидимка, — констатировал Айзава, и в его голосе звучало одобрение. — Еще в школе. Это многое объясняет. Вечером, возвращаясь домой, они купили мороженое в вафельном стаканчике и ели его, идя по набережной. Белая ночь окрасила все в сиреневые, пастельные тона. Айзава остановился, глядя на разведенные мосты — гигантские крылья, замершие в ночном небе. — Здесь есть своя… суровая романтика, — сказал он. — И я начинаю понимать, откуда у тебя эта стальная прослойка под мягкостью. Это место ее кует. Изуку молчал, просто смотря на него, на этого угрюмого японца, впитывающего его город, его прошлое, его сумасшедших друзей, и превращающего все это в понимание. — «Авось», — вдруг произнес Айзава, пробуя слово. — Я думаю, я начинаю понимать. Это не надежда. Это… решение действовать, несмотря ни на что. Как ты сегодня с тем гопником. Как твой отец борется со своей стройкой. Как вы все здесь живете. «Авось» — это толчок к действию. Изуку улыбнулся, и в его улыбке было столько тепла, что оно могло растопить питерский туман. — Ты схватываешь суть, Шота. Быстрее, чем я ожидал. Когда они вернулись, дома пахло борщом и теплом. Дмитрий, уже более бодрый, встретил их рапортом: адвокат был впечатлен их разбором, и ситуация сдвинулась с мертвой точки. Инко смотрела на них обоих, на их раскрасневшиеся от набережного мороза и ветра щеки, на спокойные, умиротворенные лица, и просто улыбалась, догадываясь, что за день они прожили события не просто как гид и турист. Перед сном Айзава, уже лежа на разложенном диване, тихо произнес в темноту: — Спасибо. За сегодня. За… «культурные восприятия» и за «шаверму с пышками». — Всегда пожалуйста, — ответил Изуку. — Завтра покажу тебе, где можно съесть лучшие чебуреки. И, возможно, встретим еще кого-нибудь из моего красочного прошлого. — Я жду с нетерпением, — честно сказал Айзава, и это было, пожалуй, самое романтичное, что он мог сказать в данный момент. Засыпая под приглушенные голоса родителей за стеной и далекий гудок теплохода на Неве, Изуку думал, что никогда еще он не чувствовал себя настолько цельным. Его два мира — суровый, честный Питер и сложный, дорогой для него человек из Японии — начинали не просто соприкасаться, а сплетаться в нечто новое, прочное и невероятно ценное.