So Long and Goodnight.

Мир стёрло в акварельную мазню. За окном происходило изнасилование неба, которое кончалось на земле сплошным, рвущимся в клочья потоком. Водяные кулаки били в стекло, пытаясь выбить его, прорваться внутрь, смыть всё, что заметили. Я стоял, прислонившись лбом к холодному стеклу, и чувствовал, как эта тишина кричит. Кричит внутри черепа, превращаясь в высокочастотный звон, в белый шум моего апокалипсиса. В руке телефон. Ещё тридцать четыре минуты назад это был просто кусок пластика и метала. Теперь — артефакт, в который только что заточили конец одной вселенной. Моей. Его. Нашей? Нет, моей. Потому что его вселенная перестала существовать, а моя продолжила, и в этом заключалась самая чудовищная, самая порочная несправедливость. Звонок. Голос с другой стороны был лишён всего человеческого: ни тембра, ни дрожи, ни даже банальной вежливой жалости, черт… Просто набор слов, выстроенных в убийственное заключение: «авария», «ливень», «не справился с управлением», «лобовое столкновение», «мгновенно». Мгновенно. Какое ёмкое, какое стерильное, какое ебаное слово. Оно как щелчок выключателя. Клик. И нет больше Фрэнка. Нет этой вечно сжатой энергии, этой улыбки, этих нервных, быстрых татуированных пальцев. Всё упаковали в одно слово! Словно его и не было. Словно он был лишь голограммой, которую дождь размыл до небытия. Тишина после звонка была абсолютно вакуумной. Она высасывала из лёгких весь наш нажитый воздух. Мой мозг, этот жалкий, предательский орган, отказался выдавать ожидаемые картинки: перекрученный металл, кровь, смешанную с дождём и стеклом. Вместо этого он, сука, начал генерировать альтернативы. Яркие, кинематографичные, проклятые «что если»! Он вытравливал реальность, подменяя её кошмарами возможного. Что если бы я позвонил? ЧТО ЕСЛИ: Телефон лежит в двух шагах. Он за рулём. Фары выхватывают из тьмы лишь стену воды, бесконечную, как моё самолюбование. Ему скучно. Одиноко. Он тянется к телефону, чтобы набрать мой номер, бросить в трубку своё вечное: «Джи, привет, скучаю по тебе, когда эта хуета кончится?». И в этот самый миг, когда его пальцы отрываются от руля. Что если бы я оказался достаточно сильным, чтобы сказать «останься»? Я ною. Погружённый в свои меланхолические думы, возведённые в ранг философии. Мне паршиво. Мне темно. Не уезжай. Он стоит в дверном проёме. Вздыхает, раздражённый, живой, до одури живой и мой. Я вернусь через два дня, призрак. Не размазывай сопли по холсту. И уходит. И дверь закрывается. И этот звук — щёлк — теперь имеет вес, навечно опустившейся между прошлым и настоящим. ЩЁЛК. ЩЁЛК. ЩЁЛК. ЩЁЛК. Скорбь? Это была не скорбь. Это было холодное, растекающееся по венам осознание простой и чудовищной формулы — я сгнил изнутри. И это внутреннее гниение имеет прямые, материальные последствия в реальном мире. Моё отсутствие в тот роковой час — не случайность. Оно — закономерность. Логичный итог моей фундаментальной, изначальной порочности. Я — червоточина. Я — пустота, завёрнутая в кожу, претендующая на человека. Моя суть — отсутствие. Ненадёжность — яд, который действует исподтишка, годами, пока кто-то рядом не оступится, не собьётся с пути, не уедет в ночь под ливень, потому что оставаться рядом — значит заражаться моим распадом. What’s the worst that I can say? Худшее, что я мог сказать? Моё молчание и было тем самым худшим. Моё погружение в себя, в свои псевдоглубины, пока настоящая, хрупкая жизнь мчалась по мокрому шоссе навстречу своему концу. В отражении, в тёмном зеркале ночи, мне мерещилось не моё лицо. Мне мерещилась дыра… Чёрная, бездонная дыра в форме меня. Дыра, из которой капает яд в мир неверных выборов, слабости и эгоизма. Руки сжались сами собой. Ногти впились в ладони до боли, но боли не было. Было ощущение, будто всё нутро, все органы, все воспоминания замещаются тяжёлым, инертным, тухлым свинцом осознания необратимости. Ангедония. Прекрасное, клиническое слово. Это понимание, что я не заслужил ни капли света. И даже если свет вдруг брызнет из-за туч, он осветит лишь мою вину. Любая потенциальная радость теперь будет разбиваться о простой железный факт: Фрэнк мёртв. А я — жив. И в этом моя основная, прямая вина. Things are better if I stay, — прошептал я чёрной дыре, своему новому, единственно возможному собеседнику. — Так ведь, сука? Всё же лучше, когда я остаюсь в своей норе и никого к себе не подпускаю? В тишине слышался только стук дождя — бесконечный, монотонный, как сердцебиение трупа. Похоронный марш. Начало для меня одного. А значит, это было и началом расплаты.