So Long and Goodnight.

Время потеряло свои свойства. Оно разлагалось. Как и всё вокруг. Как те части Фрэнка, что соскребли и положили в могилу. Как и я. Мой дом превратился в архив улик. В музей моей токсичности, каждый предмет перестал быть собой и стал вещественным доказательством. Экспонат А: Полупустая пачка сигарет на подоконнике. Его. Его, сука, пачка красных «Lucky Strike». Он забыл её в прошлый раз, торопясь, отвлечённый моими нытьём о том, как мне одиноко. Я оставил, как трофей, как подтверждение своего влияния. Смотри, — шептала мне стена. — Ты оставил себе частичку его, чтобы контролировать. Эгоист. Паразит. И теперь эта частичка мертва, как и он. Ты убил её. Экспонат Б: Незаконченный эскиз на мольберте. Набросок его рук. Я не смог передать их живую энергию тогда. А теперь и подавно не смогу. Бумага выглядела грязной, я пытался поймать, законсервировать, присвоить его движение. Забрать его огонь и заключить в двухмерную тюрьму бумаги для себя. Ты хотел сделать из него артефакт, — сказал мне угол комнаты. — Превратить человека в музейный экспонат для личного пользования. И ты преуспел. Теперь он экспонат на кладбище. Я бродил по комнатам, и мой взгляд натыкался на эти доказательства, одно за другим. Приоткрытая дверь шкафа, где висела его фланелевая рубашка. Пятно от кофе на столе, которое он назвал «абстракцией». Каждый объект был крючком, на который цеплялась и разворачивалась новая теория заговора. Моего заговора против него. Это не паранойя. Это дедукция. Логика. Я собираю факты. Пазл складывается. Картина очевидна. Я был чёрной дырой, которая притягивала свет, чтобы погасить его. Я был воронкой, в которую стекалась его энергия, его жизнь, и где всё это превращалось в ничто. В сырую, холодную глину на дне могилы. Корм для червей. Can you hear me? Тишина ответила скрипом, как будто старый фильм залагал. И в этом глитче стали проступать обрывки. ...Джи... слишком темно... Его голос внутри черепа говорил со мной. Беззвучный и от того ещё более реальный. Галлюцинация? Нет. Это было воспоминание, вывернутое наизнанку. Не то, что он говорил, а то, что я заставил его почувствовать... Своим нытьём. Своей потребностью в темноте, которой я делился, как заразой. Are you near me? В отражении в стекле, среди сумерек комнаты, я увидел движение. Смутный силуэт за моим плечом. Мелькнул и исчез. Но запах... Запах остался. Смесь лака для волос, сигарет и его кожи. Ипохондрический бред — это когда ты думаешь, что болен. Но что, если болезнь не в теле? Что, если болезнь — это сама твоя душа, и она заразна? Я дышал на ладонь и принюхивался. Нет, не то. Я подошёл к комнатному растению на полке — жалкому фикусу. Прикоснулся к листу, а через день он почернел по краю. Совпадение? Внутри всё сжалось в ледяной комок уверенности: я его отравил. Тогда я поставил эксперимент. Налил в стакан чистой воды, поставил перед собой. Сел и смотрел на него. Если я токсин — это я, то моё дыхание должно изменить свойства воды. Я смотрел до взрыва капилляров в глазах, пока тени в комнате не сползлись в одну сплошную психоделическую лужу. Вода оставалась прозрачной. И этот факт был не доказательством моей невиновности, а доказательством хитрости моего яда. Я не менял воду, я менял смысл воды. Теперь это была слеза, которую я не смог выплакать. Застывшая, холодная и отравленная слеза вины в стакане. Я строю из каждого воспоминания, каждого пятна, каждого случайного звука незыблемую крепость, в центре которой на троне из костей восседаю я, Верховный Виновник. Я не просто виноват в его смерти. Я виноват во всём. Потому что моя порочность — первородная. Она была всегда, значит, все несчастья, которые когда-либо случались вокруг, всего лишь её отголоски. Я вспомнил, как год назад у Майки сломался усилитель перед важным шоу. Моя вина. Я тогда был угрюм и мысленно желал провала, потому что завидовал его лёгкости. Я вспомнил, как Рэй заболел гриппом в турне. Моя вина. Я думал, что он фальшивит на репетиции, и внутри меня всё ехидно злорадствовало. Каждая мелочь, каждый сбой — это были не случайности. Это были волны, расходящиеся от эпицентра. От меня. Can you hear me? — теперь этот вопрос стал обращением внутрь. К той части, которая слышала скрип и чувствовала запах ржавчины. И однажды ночью я получил ответ. Это было знание, снизошедшее, как откровение. Он не просто умер. Он сбежал от меня. От моего внутреннего смрада. И эта авария... это не было несчастным случаем. Это был порыв. Последний, отчаянный, лихой порыв к свободе. Он дал газу и вырвался навстречу той стене, лишь бы не ехать обратно. Эта мысль была настолько чудовищной, настолько безупречной в своей логике, что я сел на кровати, охваченный холодным, леденящим восторгом. Да. Наконец-то. Истина. Он сбежал. А я остался. В заточении. Я встал и подошёл к окну. На улице был обычный городской вечер. Люди. Машины. Жизнь. Они не знали, что среди них живёт персонифицированная порча. Что я здесь, за стеклом, дышу на него и оставляю мутные следы — отметины заразы. Are you near me? — прошептал я в отражение. В глубине стекла, в отражении тёмной комнаты за моей спиной, что-то мелькнуло снова. Быстрее. Чётче. Я не обернулся. Я боялся. Боялся, что увижу его. И ещё больше боялся, что не увижу ничего. Я могу убить его ещё раз? Доказательства были везде. Они соткали новую реальность — плотную, липкую, неопровержимую ткань моего безумия. Я был не просто виноват. Я был причиной. И теперь мне предстояло жить в мире, где каждый атом воздуха, каждый луч света, каждый тикающий секундомер в моих часах шептал на забытом языке одно и то же: Ты. Ты. Ты.

So long... And goodnight... So long... And goodnight...