Рождественское чудо

— Вытирайтесь, — не глядя на пациента, бросает Хосок будничным тоном, откладывая сканер и протягивая пациенту несколько бумажных полотенец. — И что со мной? — доносится настороженное сквозь тихий шелест салфеток. — Беременность восемь-девять недель, — сообщает доктор, записывая результаты осмотра в систему и выводя несколько снимков на печать. — Плод развивается нормально… — Вы уверены? — резко спрашивает пациент, спустив ноги с кушетки, но не спешит подниматься. — В том, что плод развивается нормально? — недоуменно переспрашивает Хосок, чуть хмурясь и тут же отвечает: — Более подробно скажет ваш омеголог после постановки на учёт и проведения полного… — Вы уверены, что я беременный?! — перебивает его парнишка, бледнея ещё больше. — Этого не может быть! — Послушайте, — врач запинается и смотрит в карту пациента, заполненную бригадой скорой помощи, которая и доставила омегу в клинику, — Юнги, сомнений нет. Вы беременны, и это абсолютно точно. — Я хочу сделать аборт, — слышит в ответ и вскидывает взгляд на парнишку. Тот смотрит из-под спадающей на глаза ярко-рыжей чёлки, при этом взгляд у омеги будто стеклянный. — Хммм… — задумчиво тянет Хосок, — я бы не советовал… — А я не спрашиваю вашего совета, — обрывает его омега, скрещивая руки на груди. Хосок переводит взгляд на паренька, потом внимательно смотрит результаты анализов, а затем снова на омегу. — Более точно я смогу сказать после внутреннего обследования, — игнорирует резкий тон омеги врач, — но уже сейчас я вижу, что у вас эндометрий истончён. К тому же резус отрицательный. Всё это, учитывая ваш возраст и первую беременность, может привести к вторичному бесплодию в будущем. — Если я сейчас не избавлюсь от… — омега морщится, — этого, то у меня вообще не будет будущего! Отец меня придушит, как котёнка! Пока парнишка выпаливает всё это на одном дыхании, Хосок, чувствуя приближение истерики, поднимается, берёт из шкафчика бутылку с водой и возвращается за стол, протягивая ее омеге. Тот принимает и жадно выпивает сразу половину, а Хосок пользуется возникшей паузой. — Юнги, все так говорят, опасаясь реакции родителей, но на самом деле ещё ни один отец не убил своего сына за то, что… — Вы просто моего не знаете! — снова прерывает его тот. — Он сначала изобьёт меня до полусмерти, а потом всё равно притащит за шкирку в клинику. Договаривает омега уже сквозь слёзы, а у Хосока сердце сжимается от того, какой страх стоит во взгляде парнишки. Он поднимается, обходит стол и, остановившись рядом с Юнги, обнимает его за плечи и прижимает к себе. — Мне всего двадцать, доктор, — сквозь всхлипы глухо бормочет омега. — Я только школу закончил. Да и рожать ребенка непонятно от кого… — Он ещё громче начинает реветь. Хосок понимает, что просто водой тут не обойдется, а потому берёт из шкафчика таблетку успокоительного и заставляет омегу выпить её. И лишь когда истерика отступает, продолжает разговор: — Юнги, я понимаю, что вам страшно. Вы молоды, только начинаете жить, но поверьте, — он делает многозначительный акцент, — прерывание беременности может обойтись вам слишком дорого. И если вдруг возникнут осложнения, Вы потом всю жизнь будете корить себя за эту ошибку. — Я уже корю себя за неё! — выпаливает омега и снова плачет, закрыв ладошками лицо, но спустя минуту берёт себя в руки и поднимается со словами: — Не хотите вы, найду другого врача, который сделает. — Постойте, Юнги, — окликает его Хосок, когда парнишка уже берётся за ручку двери, — пожалуйста, подумайте хорошо, прежде чем принять окончательное решение. — Он протягивает омеге визитку. — Но если вдруг решите избавиться от ребенка, позвоните. Думаю, я смогу вам предложить один вариант. Омега ничего не отвечает, но визитку берёт. И Хосок искренне надеется, что он позвонит. Решение пришло внезапно, альфа даже не уверен, что это правильно. Вот только отделаться от этой мысли не получается даже спустя несколько дней. Особенно когда Юнги всё же звонит. — Ты уверен? — спрашивает Намджун, поправляя галстук коллеги и друга. — Как никогда, — твёрдо отвечает Хосок. — Это, наверное, единственное в жизни, в чём я ни на секунду не усомнился. Он достаёт из кармана пиджака тёмно-синюю бархатную коробочку и проверяет, на месте ли кольца. — Ну не знаю, Хосок-а, — качает головой Намджун. — Это кот в мешке. Ты знаешь парня всего неделю. И ведь это не просто фиктивный брак. Ты пускаешь его в свой дом. — Так он будет на виду. Я буду следить за его питанием, за тем, как развивается малыш. Позабочусь, чтобы Юнги был спокоен, насколько это вообще возможно в его ситуации, — продолжает убеждать друга, который тот ещё перестраховщик. — Тем более мы всё оформили юридически. Или ты не доверяешь своему мужу? — А вот тут я спокоен, — усмехается Намджун. — Тогда на этом давай закончим, — отрезал Хосок. — Не хочу, чтобы Юнги переживал ещё больше. Он и так чувствует себя не в своей тарелке. Считает себя обузой. — По сути, это так и есть, — бормочет Намджун, но друг его уже не слышит, потому что из уборной выходит его жених в сопровождении Сокджина. Всю церемонию он не сводит пристального взгляда с омеги, будто сканирует его. — Прекрати так пялиться на мальчика, — шепчет Джин, дёргая мужа за рукав пиджака. — Это отличный выход для них обоих. Юнги не придется рисковать своим здоровьем, делая аборт, а Хосок получит то, о чём давно мечтал. — И всё же я ему не доверяю, — шипит Намджун. — Слишком быстро всё произошло. И пацан с подозрительной охотой согласился на этот брак. — Ему просто страшно. Хосок же рассказывал, какой скандал учинил отец омеги, узнав про беременность. — Подумаешь, — фыркает Джун, — все отцы так себя ведут, когда узнают, что их любимый омежка нагулял… — Намджун! — возмущённым шёпотом обрывает его Джин. — В жизни разные ситуации бывают. Ты не знаешь наверняка, что он… — А как ещё это называется? — Намджун остаётся непреклонен. Он злится. И на Юнги, и на ситуацию в целом. Но больше всего — на Хосока, у которого будто шоры на глаза упали. А вот Сокджин сразу же поддержал его, несмотря на то, что знакомы они были намного меньше, чем альфы, которые ещё в университете учились вместе. И как юрист, сделал всё, чтобы обезопасить всех участников сделки. В итоге Юнги получит независимость, а Хосок — ребёнка без лишней бюрократии и бумажной волокиты. Намджун не разделял такого фанатичного желания друга заиметь ребёнка. Возможно, потому что у них с Джином есть двое замечательных деток. А вот у Хосока, которому врачи три года назад подписали приговор, диагностировав бесплодие, это стало навязчивой идеей. На усыновление он рассчитывать не мог — одинокому альфе, даже такому обеспеченному финансово, ни за что не оформить опеку. Тут попечительский совет проявлял удивительное упрямство. А вот ребёнок, рождённый в браке, вполне может остаться под опекой отца, если второй родитель не против. И Сокджин сделал всё, чтобы обошлось без эксцессов — он составил просто идеальный брачный договор, который гарантировал Юнги выплату крупной денежной суммы после рождения малыша и официального оформления развода. А взамен он обязался подписать отказ от прав на ребёнка в пользу Хосока. Выплаты вполне хватит на оплату обучения и жизнь, чтобы Юнги не зависел от отца. В итоге все довольны, а Хосок так вообще светится от счастья. После церемонии они вчетвером едут в небольшой ресторанчик, чтобы отметить вроде как торжественное событие, однако уже через полчаса Хосок замечает, что его новоиспеченный муж бледен больше обычного, ещё и зевает часто, прикрывая рот ладошкой. — Простите, друзья, но, видимо, нам лучше поехать домой, — извиняется он, поднимаясь из-за стола, и берёт Юнги за руку. — Тебе надо отдохнуть. В такси он заботливо приобнимает мужа за плечи, позволяя задремать у себя на плече, а потом поддерживает за талию, пока они идут к лифту. Юнги неловко топчется на пороге квартиры, не решаясь пройти дальше. Хосок понимает, что вроде бы надо поговорить, обсудить правила совместного проживания, но так же видит, что у омеги на это просто нет сил. Слегка касается пальцами подбородка, чуть приподнимая голову, и тихо произносит: — Прими душ и ложись отдыхать, а завтра мы решим, как быть дальше. Юнги кивает и тянется за сумкой, в которую уместились те скромные пожитки, которые он успел собрать, прежде чем отец вышвырнул его из дома, но Хосок перехватывает её. — Тебе надо беречь себя, — шепчет и по-отечески целует в лоб, чувствуя, как омега сжимается от этого простого прикосновения. — Обещаю, всё будет хорошо, — пытается подбодрить он, а в ответ доносится лишь глухое «угу». Когда Юнги скрывается в своей спальне, которую Хосок переоборудовал из кабинета, альфа заваривает себе крепкий кофе и выходит на балкон. Просто сидит и смотрит, как на тёмном небе зажигаются звезды, и думает обо всём, что случилось за минувшие полторы недели. Думал ли он, что его жизнь так круто развернётся и то, что казалось несбыточной мечтой, вот-вот превратится в реальность? С того дня как Сувон ушёл от него, Хосоку казалось, что жизнь разрушена и ничего уже не восстановить. Прошло уже три года. Он научился жить со своей болью и даже не показывать, насколько ему тяжело видеть другие семьи. Уговорил себя, что и в одиночестве люди живут, находя радости в другом. И в тот момент, когда он практически смиряется, появляется этот рыжеволосый омега. Хосок улыбается. Парнишка кажется таким хрупким и ранимым, что его хочется оберегать от всех невзгод. Он до сих пор не может поверить в жестокость его отца, который вышвырнул сына за порог только за то, что тот ждет ребёнка. А ведь это такое счастье! Прежде чем лечь спать, Хосок заглядывает в спальню к Юнги. Омега кажется таким маленьким на огромной кровати в ворохе одеял, но альфа сдерживается. Прикрывает дверь и идёт к себе.

***

Утро радует ярким солнцем и приятным теплом. Хосок поднимается раньше обычного, даже несмотря на то, что обычно в свой выходной предпочитает подольше поваляться в постели. Но сегодня успевает переделать кучу дел. Когда сонный Юнги выползает из своей спальни, его встречает аромат свежей выпечки и какао. — Доброе утро, — улыбается Хосок, умиленно глядя на взъерошенного как ёжик омегу. Ярко-рыжие прядки торчат в разные стороны, а бровки нахмурены, выдавая не очень хорошее настроение. Но мысль о том, что внутри этого парнишки растёт новая жизнь, согревает даже больше, чем солнечные лучи, проникающие сквозь открытое окно. — Я надеюсь, ты не ждёшь, что я буду прилежным мужем, — ворчит омега, усаживаясь за стол. — Предупреждаю: готовить я не умею. — А я и не прошу, — пожимает плечами Хосок. — Сам прекрасно справляюсь с этим. — Стирать и гладить терпеть не могу, — продолжает перечислять всё, что считает своими недостатками Юнги. — Прекрасно. — И убирать тоже! — Послушай, — прерывает его Хосок, усаживаясь напротив, — если мне нужно будет, чтобы кто-то всё это делал, я найму уборщика и повара. Для этого необязательно заключать брак. Юнги вздыхает, видимо, разочарованный, что не получилось испортить альфе настроение. — Какие на сегодня планы? — интересуется Хосок, отломив кусочек булочки и сунув в рот. — Спать, — бурчит омега и делает глоток какао. Не сдерживается и таки улыбается, едва заметно, чуть дёргая уголками губ, но всё же. — А как насчёт прогуляться по набережной? — предлагает Хосок. — Тебе нужен свежий воздух. Да и лежать в постели — не лучшее времяпрепровождение в твоём положении. — Может, составишь мне расписание, по которому мне придется жить в ближайшие несколько месяцев? — ворчит омега, отодвигая чашку, словно это не просто вкусный напиток, а взятка за хорошее поведение. — Я-то могу, — дёргает бровями Хосок, — вот только мне почему-то кажется, что жизнь по расписанию — не для тебя. — И добавляет, когда омега упрямо поджимает губы: — Ты его не будешь придерживаться как минимум мне назло. — Я не… — Послушай, — прерывает его Хосок, — давай сразу договоримся. Наш брак — не более чем взаимовыгодное соглашение. Ты получаешь финансовую свободу и возможность не зависеть от других людей, я — ребенка. Никто не ждет от тебя исполнения супружеских обязанностей, но что касается здоровья — тут я буду непреклонен. — Он пристально смотрит на омегу, давая взглядом понять, что не шутит. — Прогулки обязательно, хотя бы через день. Здоровое питание. Никаких сигарет и алкоголя. — Вообще-то я не пью и не курю, — обиженно ворчит Юнги. — Вот и замечательно. — Хосок поднимается из-за стола и ставит свою опустевшую чашку в мойку. — Ах да, и обязательно зарядка. — Какая ещё зарядка? — пищит омега, выпучив глазенки. — Самая обычная. Немного растяжки, правильное дыхание и… — Не дождёшься! — омега вскакивает из-за стола и почти убегает в свою комнату, бросая на ходу: — Я тебе не цирковая мартышка! — Это всё гормоны, — усмехается Хосок, чувствуя, что с парнишкой придётся несладко. Он понимает, почему тот такой дёрганный. Принять такие кардинальные перемены в жизни может не каждый. А уж молоденький омега, которого загнали в тупик, и подавно. И всё же Хосок намерен наладить с ним как минимум дружеские отношения. Ни на что большее он и не рассчитывает. Да и не хочет. Одного нормального брака ему хватило с головой. Уж лучше дождётся рождения малыша, выплатит Юнги обещанную сумму и отпустит его в свободное плаванье. А пока запасётся терпением. Но думая так, он даже предположить не мог, насколько много терпения ему понадобиться, чтобы не сойти с ума в ближайшие несколько месяцев. Чем дольше Юнги жил у него, тем более капризным и дерзким становился. Каждая прогулка превращалась в испытание Хосока на прочность. Омега придумывал разные отговорки — от разболевшейся головы до распухших ног, которые не влезают в кроссовки. Дошло до того, что на прошлой неделе Хосок буквально силой выволок его на улицу впервые за три дня — в тапочках и куртке, наброшенной поверх пижамы. — Я не хочу гулять! — всю дорогу причитал Юнги, пока они обходили жилой комплекс. — Дома тепло и хорошо. — Ты скоро задохнёшься там, — спокойно ответил Хосок, держа его ладошку в своей. — И для малыша свежий воздух полезен. — Меня тошнит, — проскулил омега, поморщившись, когда в нос ударил аромат еды из кафе. — Я голодный, а есть не могу. — Значит, надо найти то, что ты сможешь скушать, — предложил альфа, улыбнувшись. Будь на его месте кто другой, злился бы на постоянные капризы омежки, а всё, чего хотелось Хосоку — обнять его и погладить уже заметно округлившийся животик. Но он не решался позволить себе подобную вольность, чтобы не нарушать границ, которые тщательно выстроил вокруг себя Юнги. Хосок чувствовал его недоверие и даже страх, вот только откуда те взялись, не понимал. Любые разговоры о прошлом и об отце малыша Юнги пресекал сразу же, и Хосок не напирал. — И как семейная жизнь? — интересуется Намджун, усаживаясь на стул напротив Хосока. — Бьёт ключом, — усмехается Хосок, откидываясь на спинку кресла. — И как всегда по голове? — Точно. И всё же Хосок не может сдержать улыбки. Увиденная утром картина до сих пор стояла перед глазами. Прежде чем уйти на работу, он по обыкновению заглянул в спальню Юнги, проверить, всё ли с ним в порядке, и замер. Омега лежал в своей любимой позе, скрутившись калачиком на большой постели, и прижимал к груди его, Хосока, толстовку, которую тот уже пару недель не мог найти. А Юнги уткнулся в неё носом и довольно сопел, кутаясь в чуть терпкий запах альфы. — Ты влюбился, — тянет вдруг Намджун, не спрашивая, а утверждая. — Нет! — выпаливает Хосок, на что друг мотает головой. — Точно влюбился — протестуешь слишком рьяно. Хосок обречённо вздыхает, потому что отрицать смысла нет. Намджун настолько хорошо его знает, что видит буквально насквозь. А потому кивает. — Даже если так, это не имеет никакого значения, — пространно произносит он и трёт большим и указательным пальцем переносицу. — Когда малыш родится, мы разведёмся и каждый пойдёт своей дорогой. Намджун щурится, с подозрением поглядывая на друга. — А кто сказал, что этого нельзя изменить? — Брось, Джун-а, — отмахивается Хосок. — Ему всего двадцать один. Зачем ему такой старик, ещё и… — Он осекается, не решаясь вновь задеть больную для себя тему вслух. — Он спокойно закончит университет, встретит хорошего альфу, с которым построит настоящую семью. — Возможно, я покажусь сейчас глупым и излишне романтичным, — негромко тянет Намджун, — но такой, как ты выразился, старик, который любит по-настоящему, намного лучше любого молодого альфы. Мне кажется, один печальный опыт у него уже был. За те четыре месяца, что Хосок и Юнги женаты, Намджун кардинально поменял мнение об омеге, хотя встречались они нечасто. Несколько раз Намджун с Джином и детьми приезжали к ним домой, а дважды Хосок просил друга помочь Юнги пройти анализы, когда сам он вынужден был читать лекции в университете. Видимо, этого хватило, чтобы Намджун увидел то, чего раньше не замечал. Юнги только с виду вздорный, но на самом деле, и Хосок давно понял, это маска, за которой омеге удобно прятаться. — И всё же я сам не хотел бы для него такого мужа, — бормочет Хосок. — А если в будущем он захочет ещё детей? И всё же он сказал это вслух. Да, именно поэтому Хосок даже мысли не допускал о том, чтобы построить с Юнги настоящие отношения. Он сколько угодно может быть заботливым, бережным и внимательным, но настоящую семью никогда не сможет подарить. Уже проходил, знает. — А кто тебе мешает спросить у него? — всё ещё не унимается Намджун, видя насколько больно Хосоку. — И услышать, что ему всё это не нужно? По крайней мере, сейчас. Он всё ещё помнит, как Юнги плакал в первую их встречу, говорил, что ему нужно закончить учебу, что он просто не готов стать папой. Намджун больше ничего не говорит, но всё же его слова поселяют в Хосоке зерно сомнения. По дороге домой он заезжает в кофейню и берёт несколько пирожных, зная, какой Юнги на самом деле сладкоежка, хоть и тщательно скрывает это. Выходит с большой пластиковой коробкой в руках и замирает, видя цветочный магазин на противоположной стороне улицы. И понимает, что за четыре месяца совместного проживания ни разу не подарил омеге цветов. Да что там! Он вообще не делал ему никаких подарков. И чувствует себя паршиво. Юнги хоть и показывает всем своим видом, что ему всё это не надо, но всё же он омега. И не просто омега, а тот, кто подарит Хосоку долгожданного ребёнка. Одно за другим он отметает предложения продавца цветочного, который то пытается всучить ему огромный букет кроваво-красных роз по цене крыла от самолета, то ещё более дорогую корзину экзотических цветов, и покупает те, которые кажутся ему самыми подходящими для строптивого рыжика. Заботливо кладёт букет на пассажирское сиденье вместе со сладостями и пока едет, то и дело поглядывает на эту красоту, предвкушая реакцию Юнги. Тот наверняка будет ворчать, что они женаты понарошку и Хосок вовсе не обязан дарить ему цветы. Или, что ещё хуже, просто проигнорирует. Но в душе надеется, что омеге будет приятно, даже если тот не подаст виду. В квартире темно и подозрительно тихо. Хосок включает свет в коридоре, снимает обувь и уже открывает рот, что позвать Юнги, как взгляд выхватывает в тусклом отблеске уличного света маленькую фигурку, сидящую прямо на полу у дивана в комнате. — Юнги, — встревоженно зовёт он, бросая цветы и коробку с вкусняшками на стол, и присаживается около омеги, — тебе плохо? В ответ слышит тихий всхлип и замечает, как вздрагивают плечики парнишки. — Малыш, — зовёт он и осторожно касается плеча, — почему ты плачешь? Что случилось? — Я устал! — вдруг вскрикивает тот, вскидывая голову. — Устал, понимаешь?! — Юнги-я, лисенок, — милое прозвище, которым Хосок едва ли не с первого дня про себя называет омегу, само срывается с губ. — Когда уже я избавлюсь от него?! — сквозь слёзы сипло выпаливает парнишка. — Я ненавижу всё это! Уродский живот, постоянная тошнота, усталость! — Он бьёт альфу кулачками в грудь. — Я хочу, чтобы это всё поскорее закончилось! — Эй, тише, — Хосок осторожно обнимает Юнги за плечи и притягивает к себе. Гладит взъерошенные волосы и слегка касается их губами. — Потерпи ещё немножечко, — просит, чувствуя, что истерика эта не случайна. Просто всё то, что так долго копилось в этом крохе, прорвалось наружу слезами и криками. Он подхватывает омегу на руки и усаживается вместе с ним на диван. Прижимает к себе, пока Юнги не затихает, и позволяет отстраниться. — Расскажи, что случилось, лисёнок, — просит, вытирая подушечками пальцев мокрые дорожки со щёк. — Этот уродский живот ни в одни штаны не влезает, — шмыгая носом, ворчит омега. — У меня поясницу постоянно ломит. Да я даже шнурки самостоятельно не могу завязать! Хосок старается оставаться серьёзным, понимая, насколько неуместной будет сейчас улыбка, которая так и просится наружу. Юнги выглядит настолько трогательно милым! Но в то же время Хосоку жаль его. И проблемы вовсе не надуманные. А он, глупый, даже не подумал о том, чтобы обновить гардероб, учитывая, что животик омеги растёт с каждым днём. Он дожидается, пока Юнги окончательно успокоится, натягивает на него свои спортивные штаны с мягкой резинкой на поясе, удостоверившись, что она не сдавливает живот, надевает свою же толстовку и помогает обуть кроссовки. Не обращая внимания на слабое сопротивление, выводит его из квартиры и везёт в ближайший торговый центр. Без преувеличения скупает полмагазина для беременных, передавая консультанту все вещи, при взгляде на которые глазки омеги загораются, расплачивается, хмыкнув при виде раскрытого от удивления рта, когда кассир озвучивает сумму, и просит доставить покупки домой. — Проголодался? — спрашивает, замечая, как Юнги сглатывает при виде витрины в ближайшей кофейне. — Нет, — мотает головой омега, но Хосок чувствует, что он врёт. Просто берёт его за руку и заводит внутрь. — Просто сладенькое или хочешь что-нибудь посущественней? — Мне вообще есть нельзя, — смущённо краснеет омега, — я и так уже на бегемота похож. — Не говори глупости, — фыркает Хосок и раскрывает перед Юнги меню. — Выбирай всё, что хочешь, и даже не думай о том, что тебе чего-то нельзя. — Он заправляет за ухо длинную, отросшую за четыре месяца рыжую прядку. — Ты в прекрасной форме, лисёнок, — уговаривает. — Я толстый, — шмыгает носом омега и снова едва сдерживает слезы. — Ничего ты не толстый, — продолжает успокаивать его Хосок. — Просто малыш крупный. — Ну да, конечно, — ворчит Юнги, — а то я в зеркало не смотрюсь. Щёки как у хомяка. — У тебя просто очаровательные щёчки. — Хосок ласково проводит подушечками больших пальцев по тёплой коже. — И вообще ты очень красивый. — Тебя не учили, что врать нехорошо? — прищурившись, спрашивает омега и снова шмыгает носом. — Я не вру, лисёнок, — качает головой Хосок. — Мне можешь верить. Я за годы работы в клинике столько омег повидал, что мне есть с чем сравнивать. Ни одному из них беременность так не шла, как тебе. — Правда? — робко, все еще неверяще переспрашивает Юнги, а когда Хосок кивает, улыбаясь, интересуется: — Тогда можно мне бургер? — И добавляет ещё тише, будто извиняясь за собственные желания: — Двойной. — Можно, — ласково шепчет Хосок. — И даже тройной. Они выходят из кафе и направляются в ближайший Макдональдс. Юнги с аппетитом уминает огромный бургер, две порции картошки фри и запивает всё это стаканом колы. Откидывается на спинку диванчика и довольно улыбается, потирая животик. — Наконец-то мы наелись! — блаженно прикрывает глаза, а у Хосока самого слёзы наворачиваются от той нежности, что затапливает его изнутри. — А дома пирожные, — с ехидной ухмылкой сообщает он, перегнувшись через стол. — Твои любимые. Однако про сладости Юнги даже не вспоминает, стоит увидеть огромный букет больших ромашек, лежащий рядом. — Эт-то что? — спрашивает он, с опаской поглядывая на альфу. — Цветы, — пожимает плечами тот, будто извиняясь. — Не знал, какие ты любишь. Юнги молча берёт букет и зарывается лицом в большие цветы, а когда поднимает голову, Хосок замечает на кончике носа жёлтую пыльцу. Легонько смахивает её, задевая кнопочку, и всё ещё ждёт ответа, хотя судя по тому, как глаза омеги наполняются слезами, понимает, что угодил. — Спасибо, — шепчет срывающимся на сиплый голосом Юнги, прижимая букет к груди. — Мне раньше никто и никогда… Он осекается, шумно сглатывая подступающие слёзы, и снова прячет лицо в ромашках. С того дня всё меняется. Свежие цветы в вазе на тумбочке у кровати Юнги не переводятся. Он даже не замечает, как одни сменяются другими. А ещё они часто выходят вместе. И не просто прогуляться для здоровья омеги и малыша, а чтобы провести вместе время. Они ходят в кино, потому что, как выяснилось, Юнги был лишён нормального детства. Воспитываясь тираном-отцом, он знал только школу и дом. Никаких развлечений, никаких друзей. Хосок удивляется, как же тогда омега умудрился залететь? Но по-прежнему не лезет с расспросами, зная упрямый нрав Юнги. Он просто ждёт, когда омега сам раскроется ему. В этот вечер они решили никуда не идти. И хотя изначально Хосок запланировал совместный ужин с Намджуном и Джином, но Юнги выглядит настолько уставшим, что извиняется перед друзьями и заказывает доставку. Погода тёплая, несмотря на конец октября, и они располагаются на балконе. Бросают на пол подушки и неторопливо жуют пиццу, так полюбившуюся Юнги — с курицей, ананасом и перцем чили. Для Хосока сочетание довольно странное, но омега с таким аппетитом уплетает один кусочек за другим, что ему и самому вкусно. Налопавшись, Юнги довольно откидывается на стену и едва не мурчит, прикрыв глаза и поглаживая живот. И вдруг ойкает и негромко стонет, морщась. — Что? — тут же реагирует Хосок, настораживаясь. — Он опять решил моими внутренностями в футбол поиграть, — ворчит Юнги, умащиваясь поудобней, но никак не может устроиться. Тогда Хосок притягивает его, усаживая между согнутых в коленях ног и прижимая спиной к своей груди. Кладёт ладони на живот и начинает неторопливо поглаживать его, будто желает успокоить расшалившегося малыша. Это ощущается так интимно, что в первые минуты омега настораживается, сжимаясь в комочек, но когда ничего больше не происходит, расслабляется. А еще спустя минут пятнадцать кладёт свои ладошки поверх больших рук альфы. — Я не спал со всеми подряд, — произносит вдруг Юнги так тихо, что Хосок едва различает слова, и снова замолкает. — Я и не… — начинает альфа, но Юнги прерывает его: — Это была первая вечеринка, куда меня пригласили, — говорит он уже чуть громче, и Хосок даже дыхание задерживает, чтобы не спугнуть омегу, решившего вдруг открыться ему. — Мне польстило, что самый популярный альфа, ещё и старшекурсник обратил на меня внимание. — Он гулко сглатывает. — Я не мог не пойти. — Замолкает на несколько секунд, прежде чем продолжить: — Так волновался. Внутри всё дрожало. Хосок чувствует, что даже сейчас омега переживает. Его ладошки вспотели, а пальцы подрагивают. Он действует инстинктивно — прижимается губами к виску, чувствуя, как отчаянно бьётся пульс. — Помню, как пришёл, выпил коктейль, который мне дал Сухо, — хрипло говорит Юнги и запинается. — Не надо, лисёнок, — шепчет Хосок, понимая, насколько тяжело омеге даётся это признание. Он уже весь дрожит в его руках, а голос срывается. Ещё немного и он заплачет, а Хосок не хочет видеть его слёзы. — Проснулся утром в чужой постели, — всё же договаривает Юнги. — Один. — Тяжёлый вздох. — Ну а дальше ты знаешь. Теперь-то Хосок понимает, почему Юнги ненавидит ребёнка, которого носит под сердцем. Для него это вечное напоминание о человеческой подлости. А ещё чувствует себя эгоистом. Ради собственных желаний он подверг омегу такому испытанию, которое ещё надолго оставит в памяти тот случай. Конечно, можно сколько угодно оправдываться тем, что в первую очередь заботился о здоровье самого Юнги. И возможно, если бы срок беременности был меньше и можно было бы обойтись медикаментозным прерыванием, он бы сделал это. Но в то же время стоило мысли о том, чтобы забрать ребёнка себе, поселиться в голове — избавиться от неё было уже невозможно. — Потерпи ещё немного, лисёнок, — ласково поглаживая омегу по волосам, просит Хосок. — Скоро всё закончится, и ты сможешь забыть об этом. В ответ раздаётся лишь фырканье, и Хосок в общем-то не может не согласиться с Юнги — такое не забудется, даже если избавиться от вечного напоминания в виде ребёнка. Можно попытаться вырвать из памяти одну ночь, как факт. Но девять месяцев жизни просто так не вытравить. Они сидят ещё какое-то время молча, а когда Юнги уходит к себе, ссылаясь на усталость, Хосок просто отпускает его.

***

Хосок не волновался так сильно, наверное, никогда. Несколько минут просто стоит перед дверью, не решаясь войти. Думает, правильно ли поступает, потому что теперь идея уже не кажется такой грандиозной. Самочувствие Юнги с каждым днём все хуже. Он устаёт буквально от всего — даже поход до кухни высасывает из него все силы. Живот стал таким огромным, что парнишка не может даже сам переодеться. Часто приходится дожидаться, пока альфа вернётся с работы и поможет. И вдруг эта совершенно дурацкая идея! А ведь Хосок просто проезжал мимо и не смог удержаться. В итоге стоит, как дурень, с огромной ёлкой и коробкой красных, белых и золотых шаров разных размеров. Но с другой стороны скоро Рождество и Новый год. Не может же он оставить Юнги без праздника? Он делает глубокий вдох, как перед прыжком в воду, сильнее сжимает ствол дерева и открывает замок ключ-картой. Тут же до слуха доносятся негромкие ругательства и кряхтение. — Юнги? — зовёт он, поставив ёлку в углу у двери, скидывает обувь и куртку и проходит на голос. — Ты в порядке, лисёнок? — Не входи! — раздается писк из-за приоткрытой двери в ванную, но Хосок не обращает внимания на просьбу, переживая, как бы не случилось беды. Всё же последние недели беременности самые сложные, и можно ожидать чего угодно. Он заглядывает внутрь и натыкается взглядом на омегу, который, раскорячившись в неестественной позе, пытается стянуть штаны, наступая то на одну штанину, то на другую. — Господи, лисёнок, — тянет он, — давай помогу. — Нет! — вскрикивает омега, прикрывая руками всё, что может прикрыть. — Выйди! — Юнги, я не сделаю ничего плохого, — обещает Хосок, стараясь не разглядывать парнишку слишком пристально, но взгляд то и дело падает на хрупкое по сравнению с огромным животом тело. — Чёрт, я даже душ сам не могу принять! — разражается слезами омега, обессиленно свесив руки вдоль тела. — Ну, маленький, не плачь, — просит Хосок, которого распирают изнутри абсолютно противоречивые чувства. С одной стороны, он просто по-человечески хочет помочь, а с другой… Приходится тряхнуть головой, чтобы прогнать неправильные мысли и сосредоточиться на главном — на комфорте Юнги. — Давай, я помогу тебе, — Хосок поддевает резинку штанов, но пальцы Юнги вцепляются в него до белых пятен. — Нет! — мотает парнишка головой. — Послушай, лисёнок, — не оставляет попыток Хосок, — не думай, что я альфа. Сейчас я — врач, а ты — мой пациент, которому нужна помощь. Ничего больше. — Я… — выдыхает омега и сглатывает. — Я… П-попробую, — шепчет, заикаясь, и крепко жмурится, чтобы не смотреть на Хосока. — Вот и умница, — хвалит альфа и стаскивает штаны. — Держись за меня, — предлагает, присаживаясь и, когда омега, упираясь ладошками в его плечи, поочередно поднимает ноги, снимает их. Поддерживает под локоть, помогая войти в душевую кабинку, и заходит следом. Регулирует воду до комфортной и усмехается на возглас: — Ты же намокнешь! Но Хосоку плевать. Да, джинсы и свитер тут же тяжелеют, напитываясь водой, но всё это — неважно. Главное — Юнги. А потому Хосок осторожно поливает его, держа душ в руке, потом снова закрепляет лейку на стене, берёт немного шампуня и намыливает волосы, уже немного утратившие яркость. Мягкими движениями моет густую шевелюру, массирует кожу головы и слегка улыбается, когда омега тихо урчит от удовольствия. Тщательно промывает водой и наносит маску, на которую Юнги тычет пальцем. Берёт губку, щедро наливает гель для душа с ароматом экзотических фруктов и моет омегу, не пропуская ни сантиметра. Когда добирается до паха и попки, парнишка смущённо краснеет и пытается прикрыться, но Хосок успокаивающе шепчет: — Помни, лисёнок, я сейчас просто врач. И вижу только человека, которому нужна помощь. — Только сейчас? — спрашивает вдруг Юнги, и Хосок замирает на мгновение. Делает глубокий вдох и возвращается в своему занятию, ничего не отвечая. А в голове мысли табуном бегают — хочется прижать к себе этого кроху, ткнуться носом в шею, втягивая чуть терпкий аромат. И поцеловать красиво очерченные розовые губы. Хосок перекрывает воду, когда Юнги оказывается чист, помогает ему выйти из кабинки, придерживая, чтобы не поскользнулся на плитке, и закутывает в махровый халат, доходящий ему до пят. — Иди в комнату, — командует, шутливо щёлкая его по кнопке-носику пальцем. — Я через пять минут приду и помогу тебе одеться и просушить волосы. Юнги хихикает, морща нос, и кивает. А Хосок едва сдерживается, чтобы и правда не поцеловать его. Но не позволяет себе такую вольность. Он просто не имеет права нарушать свои же слова. Он — врач, Юнги — пациент. Всё, что больше — под запретом. Однако когда остается один, быстро скидывает с себя мокрую одежду и становится под воду, делая её не просто прохладной — холодной, чтобы привести в порядок мысли и остудить тело. Как ни крути, а он — альфа. И оставаться равнодушным к такому очаровательному омежке просто не в состоянии. — Ты давно ел? — интересуется, входя в спальню Юнги с феном и щёткой. — Да я только и делаю, что ем круглые сутки, — ворчит омега и поджимает губы. — Даже ночью просыпаюсь от голода! — Это всё малыш, — усмехается Хосок. — Будет настоящий богатырь, — констатирует факт, учитывая, сколько омега набрал в весе за последние месяцы, но при этом не сильно поправился, если не считать огромного живота. Упоминание о ребенке стирает улыбку с губ омеги, и Хосок решает перевести тему. — Сейчас подсушим твою шевелюру, и я покажу тебе кое-что, — загадочно обещает. — Что?! — тут же вспыхивает любопытством Юнги. — Увидишь, — улыбается, видя искренний восторг на лице парнишки. — Надеюсь, тебе понравится. И не зря. Юнги едва ли не пищит от счастья при виде огромной ёлки и блестящих шариков. Тут же забывает про свои страхи и слёзы, рассматривая украшения, пока Хосок устанавливает ёлку. И уже вместе они начинают её украшать. Юнги спорит, топает ножкой, когда Хосок пытается повесить шары на верхние ветки, но не так, как нравится омеге, тычет пальчиком в другое место. — Тут три красных шарика и ни одного белого, — капризно ворчит и довольно улыбается, когда Хосок исправляет свою оплошность. — Надень верхушку! — командует, протягивая серебристую звезду, и улыбается, довольный результатом, когда Хосок приглушает освещение в комнате, оставляя лишь небольшой светильник. Ёлка мерцает мягкими огоньками, отражающимися в блестящих шариках, а Хосок смотрит в глаза омеги, которые светятся ещё ярче, чем гирлянда. И впервые видит в них счастье — чистое и незамутнённое грустью. До Рождества ещё несколько дней, но уже сейчас в доме воцаряется уютная атмосфера. Квартира впервые ощущается настоящим домом. И от этого у Хосока подозрительно щиплет в глазах. Следующие несколько дней пролетают незаметно. Хосок берёт отпуск, чтобы всё время быть рядом с Юнги, понимая, что срок, когда малыш может захотеть появиться на свет, уже очень близок. Омега становится капризным, его постоянно кидает из одной эмоциональной крайности в другую. То он весел, хочет пройтись по заснеженным аллеям парка через дорогу от дома, то в одно мгновение меняется, оказываясь на грани слёз, и поводом для этого служит любая мелочь — от невкусной булочки до снежинки, упавшей на нос в неподходящее время. Тогда Хосок обнимает его, прижимает к себе и ласково зовет лисёнком. Это успокаивает омегу, как будто прозвище — заклинание от плохого настроения. Он оттаивает, вытирает слёзы и снова улыбается. А Хосоку с каждым днём всё сложнее держать себя в руках. Он буквально силой заставляет себя сохранять дистанцию. Особенно, когда сжимает этого кроху в своих объятиях, не позволяет фантазии разгуляться. Он и так уже привязался слишком сильно. Расставание будет тяжёлым и болезненным. Но он — альфа. Не бесчувственный, но достаточно сильный, чтобы пережить потерю. А Юнги… Хосок не может позволить, чтобы омега привязался к нему. В канун Рождества он дожидается, когда омега уснёт, и принимается за упаковку подарков, которые уже несколько дней спрятаны в шкафу. Увидев реакцию омеги на ёлку, он понял, насколько этот праздник важен. И захотел сделать его ещё более ярким. Накупил кучу всяких мелочей, которые уж точно порадуют Юнги. Здесь и новые наушники с рыжим мехом и очаровательными лисьими ушками. И чехол для телефона взамен старого, потертого. И набор для зимы, которая в этом году разошлась не на шутку — шапка, шарф и рукавицы из мягкой шерсти. А ещё любимые сладости, серьги, цепочка с кулоном-лисёнком и браслет с маленькими серебряными звездочками. Хосок старательно упаковывает всё это в коробки разных размеров, которые заворачивает в яркую упаковочную бумагу и перевязывает красными лентами. А когда расставляет их под ёлкой и придирчиво осматривает результат, слышит из спальни Юнги вскрик. Омега сидит на кровати, держась за живот, и поскуливает, жмурясь. — Что, лисёнок? — спрашивает Хосок, присаживаясь рядом с ним на корточки и заглядывая в лицо. — Началось? — Больно, — сквозь слёзы, сипло говорит Юнги. — Приляг, малыш, — просит альфа, — дай посмотреть. Он быстро осматривает омегу, осторожно ощупывает живот, а когда Юнги морщится от очередного болевого спазма, кивает. — Нам надо в больницу. Он надевает на Юнги ботинки и набрасывает куртку прямо на пижаму, вешает через плечо сумку со всем необходимым, которая уже недели две ждёт своего часа. И вот уже выходит из квартиры с омегой на руках. — Я сам могу, — причитает Юнги, но альфа не слушает его, прекрасно понимая, что тот в который раз пытается геройствовать. Но с ним, Хосоком, это необязательно. С ним Юнги может быть слабым и беспомощным. Хосок будет сильным за них двоих. Уже из машины звонит в больницу и просит подготовить всё, что необходимо. Когда паркуется у входа, их уже ждёт медбрат, который помогает пересадить Юнги из машины в кресло и везёт в родильное отделение. Пока Юнги готовят, Хосок и сам переодевается, но на вопрос коллеги, хочет ли принять роды, отказывается. Сейчас он не хочет быть для Юнги всего лишь врачом. Сейчас он тот, кто будет рядом, чтобы помочь пройти через это. Он позволяет омеге вцепляться в себя до царапин на коже, утешает, когда тот от боли начинает плакать, и шепчет, не переставая: — Я рядом, лисёнок. Я с тобой. А когда появившийся на свет малыш издает пронзительный крик, прижимается губами к покрытому испариной виску омеги и выдыхает: — Ты справился, малыш.

***

Хосок отставляет опустевшую бутылочку на пеленальный столик и укладывает малыша себе на плечо, поглаживая спинку. Юнги с ребенком выписали три дня назад. И за это время он из своей спальни выходит только до туалета и обратно. Он бы с голоду умер, если бы не Хосок, который регулярно приносит ему еду. Однако омега будто боится увидеть ребёнка, не то что взять его на руки. Хосок понимает, почему всё так. Он не настаивает. Но при этом разрывается между малышом и омегой. Оба нуждаются в его заботе. Но всё же малыш-альфа пока в приоритете, как бы Хосоку ни хотелось больше времени проводить с Юнги. Уложив ребёнка в кроватку, он прикрывает его голубым одеяльцем и, погасив верхний свет, выходит, прикрывая дверь. Останавливается возле спальни Юнги, прислушиваясь — ни звука. Заходить не решается, чтобы не тревожить омегу, всё ещё не до конца пришедшего в себя после беременности и родов. Тем более что, пока малыш спит, надо успеть съездить в магазин. Хосок одевается и покидает квартиру. По дороге созванивается с Намджуном, чтобы узнать, как дела в больнице. В ближайшие пару месяцев он оформил отпуск, передав основных своих пациентов другу, но всё равно старается следить за их состоянием. Возвращается спустя полтора часа, нагруженный огромными пакетами с подгузниками, детской смесью и продуктами, и замирает в коридоре, слыша кряхтенье младенца и тихий голосок Юнги: — Ну вот видишь, ничего страшного не случилось, — негромко говорит омега, и Хосок уверен, что тот улыбается. — Чего было кричать? Сейчас наш альфа вернётся и снова всё будет хорошо. У Хосока сердце сжимается, а на глаза накатывают слёзы. Он прислоняется спиной к двери и, чувствуя, как колени подкашиваются от услышанного, сползает на пол. Он так хотел услышать эти слова, но в то же время боялся. Потому что теперь отпустить Юнги будет ещё сложнее. Больно! Всё равно, что отрывать по живому. — Хосок? Ты в порядке? — доносится сквозь оглушающий гул в ушах, и альфа вскидывает голову, натыкаясь взглядом на Юнги с малышом на руках. Перед глазами всё плывёт от накативших слез, а внутри всё сжимается от увиденного. Хосок дышит тяжело, прерывисто, руки дрожат, и он, чтобы скрыть это, сжимает ладони в кулаки так сильно, что ногти впиваются в кожу. А Юнги разрывается между малышом, что тихонько кряхтит и морщится, чувствуя тревогу папы, и альфой, который сидит на полу в прихожей среди вороха пакетов. — Подожди минутку, — выпаливает он и убегает, возвращается почти сразу и тут же бросается к Хосоку, опускаясь перед ним на колени. — Тебе плохо? Тёплые ладошки ложатся на щёки, и альфу будто током прошибает оттого, сколько в этом прикосновении заботы и ласки. Он пытается выдавить хоть слово, но горло будто железный ошейник сдавил. Ему даже дышать трудно. — Хосок, скажи что-нибудь! Не пугай меня! Юнги встревоженно осматривает его на предмет, видимо, повреждений, но сердца, которое разрывается на части, не увидеть. Оно бьётся заполошно в грудине от распирающих чувств и противоречий. И тогда вместо ответа Хосок просто сгребает Юнги в охапку и прижимает к себе, утыкаясь носом в изгиб шеи. Вдыхает лёгкий аромат так глубоко, что лёгкие начинает саднить. — Ну ты чего, Хосок-а? — шепчет омега, чуть отстранившись. Он сидит на его коленях и с отчаянием во взгляде смотрит на него. А Хосок просто мотает головой и жмурится, пытаясь прогнать предательские слёзы, но они всё равно срываются с тёмных ресниц. «Скоро наш альфа вернётся…» — всё ещё звучит на повторе в ушах. «Наш альфа…» — Если ты немедленно не скажешь мне, что произошло, я позвоню Сокджину, а он расскажет Намджуну, — тараторит Юнги, и это работает. Хосока прорывает. Он берёт лицо омеги в ладони и притягивая к себе, целует щёки, лоб, кончик носа, а после жадно припадает к его удивлённо приоткрытым губам. — Я так люблю тебя, лисёнок, — шепчет, прерывая поцелуй, и снова касается его губ. Отрывается, когда воздуха перестает хватать, и утыкается носом в его шею. Надышаться не может таким Юнги — от которого пахнет младенцем и… Любовью? — Люблю, — хрипло шепчет, обжигая кожу на шее своим дыханием, и омега хихикает от щекотки. — Я тоже, Хосока, — отвечает сипло, чуть слышно, потому что ему тоже сложно говорить от навалившихся эмоций. От понимания того, как сильно он желал услышать эти слова, почувствовать снова тёплые объятия. Но боялся. Боялся, что как только малыш появится на свет, Хосок выставит его за порог, как это сделал отец, как поступил тот альфа, что воспользовался его состоянием. Но сейчас всё меняется. Юнги впервые чувствует себя желанным и любимым не за то, что хорошо учится или потому что его тело вызывает желание. А просто потому что он есть. И так тепло ему здесь, на полу в прихожей, прижимаясь к сильному телу и подставляясь поцелуям. Первым настоящим в его жизни. — Никуда я тебя не отпущу, — обещает вдруг Хосок, отстраняясь и заглядывая в подёрнутые пеленой слёз глаза омеги. — А я никуда и не собираюсь уходить, — отвечает Юнги, кривовато улыбаясь. Нижняя губа подрагивает, потому что хочется плакать, но всё же добавляет: — От вас двоих. И в этот момент Хосок понимает, что бояться уже не надо. Малыш, который должен был стать напоминанием о человеческой подлости, превратился в того, кто свяжет их навсегда. Спустя пару часов Хосок сидит на диване с малышом на руках и с улыбкой наблюдает за Юнги, который наконец добирается до рождественских подарков, что так и стоят уже неделю нетронутые. С каким нетерпением омега разрывает яркую бумагу и восхищённо улыбается каждой мелочи. А когда раскрыт последний, подползает к дивану, кладёт руки на колени Хосока и утыкается в них подбородком. — Прости, Хосок-а, — шепчет, виновато улыбаясь, — мне нечего тебе подарить. Хосок перекладывает малыша на одну руку, а второй тянет Юнги на себя. Тот с удовольствием забирается к нему на колени и прижимается щекой к широкой груди. Берёт ладошку малыша и, поднеся к губам, целует крохотные пальчики. — Ты уже сделал это, лисёнок, — хрипло шепчет Хосок, целуя Юнги в рыжую макушку, — подарил самое ценное, о чём я и мечтать не смел — семью. Малыш недовольно фыркает, когда альфа сжимает его чуть сильнее, кряхтит и начинает хныкать. Но затихает, когда Юнги гладит маленькую щёчку подушечкой большого пальца и начинает негромко напевать колыбельную. А впервые за много лет Хосок не испытывает боли. У него в жизни есть всё, чтобы быть безмерно счастливым. Есть те, кому можно подарить свою нерастраченную любовь. И почувствовать себя любимым в ответ. То, что начиналось так печально, превратилось в настоящее рождественское чудо.