Утолять жажду, издали глядя на сливу

      — Э-э-эй, — нарочито медленно тянул мальчишка лет десяти, похожий на неправильной формы снеговика: вот маленький круг головы в чёрной шапке-ушанке с белым мехом, вот большой из-за объемного чёрного пуховика, а вот поменьше, да и не совсем круг, а скорее квадрат образовывали темно-синие штаны-дутыши, шуршащие на каждом шагу забияки, и сапоги резиновые, синие, но с теплым мехом внутри, — ты случайно в лошадь не обращаешься?       Сказано это было с глумливой усмешкой, намекающей на его вытянутое лицо, и смотрел этот снеговик сверху вниз на спину семилетнего мальчика, прячущего голову в снегу. Только красные варежки торчали сбоку. Ими Хоуп закрывал лицо, словно мог таким образом спрятаться от задиристого, будто злой петух, мальчишки.       Да только не спрячешься. Мальчишка не один. Собралась толпа омег. Если бы он был один, то скорее всего только б плечом толкнул, мимо Хоупа проходя, а при такой толпе надо показать себя крутым, иначе жертвой толпа уже назначит тебя.       Хоупу оставалось лишь закрывать глаза, сильно сжимая веки. Красные круги расползались. Лучше за их причудливой трансформацией следить, чем зацикливаться на мысли, что они все смотрят на него. От одной мысли тошнота подкатывала к горлу и сердце сжималось в тисках страха.       А они ведь и вправду смотрели на хлюпика-альфу. Они оценивали, собравшись вокруг него словно за Круглым столом короля Артура. Совещались. Мол, попинать ещё нерыпающееся тело или заломить руки, чтобы посмеяться альфе в лицо?       «Лучше пните, — хотел прошептать Хоуп, но знал, что так сделает только хуже, — но не смотрите на меня!»       Он привык к тому, что его задирают. Потому выходя на улицу в крайней необходимости (мама послала в магазин, а маме перечить было страшно, она как взглянет на тебя сверху вниз тёмными, грозными глазами навыкате…), он каждый раз пытался незаметно прошмыгнуть мимо забияк. Конечно, бывало и такое, что его ловили и домой он возвращался помятый и с наливающимися синяками.       Но к чему он, кажется, никогда не привыкнет, так это к тому, что окружающие на него смотрели. Каждый раз, как ощущал на себе чей-то взгляд, Хоуп становился деревянным. И обязательно что-то ронял, ломал или путал. И мама наказывала его. Не била, не ругала. Просто смотрела этим грозным взглядом, после которого желудок бурлил, а Хоуп понимал: «Мне конец». А если его ошибку видел кто-нибудь ещё, то взглядом мама обещала: «Дома поговорим».       Постепенно он стал бояться смотреть на маму. Да и на всех. И их взглядов он боялся. Страшно было даже проходить мимо людей, не говооя уже о группе или целой толпе. Всё казалось, что они не просто мажут взглядом, а с каким-то умыслом оценивают его деловито с головы до пят и, что-то для себя решив, усмотрев неловкость в его движениях или пятно на футболке, высмеивают его. До паники их взоры доводят. Хосок, желая спрятаться от всех, закрывал глаза. И чтобы поскорее уединиться, убегал.       Этот страх навязала ему мама. Повзрослев, он избавился от этого страха, ведь увидел, что она совсем не страшная, а просто неимоверно завистливая и злопамятная тупая пизда. Помнила и перечисляла наизусть каждый чужой, даже милипиздрический проеб. Свой же, даже размером с галактику, не видела и не осознавала. Это она тут жертва, понятно вам? Её бросил муж из-за чего? Из-за того, что родился проклятый альфа, а не омега! Это он виноват! Он! Он! Он!       Она видела, что её сын рос хоть и слабым, но подающим надежды ростком, и пыталась его задавить, пока он ещё не окреп.       Потому сейчас он и боялся, когда мама бычила глаза на его малейшие оплошности. Это и привело к тому, что от чужих взглядов у него учащенное сердцебиение, липкий пот, дрожь в руках и ногах, тошнота, сухость во рту, случались и паническик атаки…       Сейчас он застыл в полусогнутом положении и изо всех сил пытался подавить тошноту.       Один.       В глазастой толпе.       Хоуп хотел раскачаться, зажимая глаза руками, и выть, выть, выть от отчаяния. Ещё желательно получить вторую пару рук, чтобы закрывать ими уши. Это для того, чтобы не слышать издевательских гигиков этих дебилов.       И когда он уже смирился, потерял надежду и всё такое, на поляне с затоптанным снегом появился рослый не то кошка, не то медведь, а то и что-то среднее, короче говоря, бинтуронг. Внешне схож с кошачьими, а манера передвижения по земле косолапая, совсем как у медведя, потому бинтуронгов и называют «кошачьими медведями».       Вернемся к нашим баранам…       Понятно стало всем присутствующим, даже Хоупу, ведь он хоть и не увидел, зато почуял запах поп-корна, что это взрослый оборотень. Взрослыми бинтуронги считались после шестнадцати, когда начинают обращаться и контролировать свою звериную сущность.       Так вот представили, будто на вас несется огромный, как вам кажется из-за вашей «маленькости» кошачий медведь? Как он с рычанием сбивает вас с ног мощным хвостом? А маленьким уродцам не лицом, а душой и представлять не нужно. Ударом их вкинуло прямиком мордами в сугроб.       А Хоупа этим же хвостом только обхватили да так осторожно, что не верилось, будто только что этим же хвостом удар нанесен был. Наверное, не хотели, чтобы кости сломались. А то ещё пасть поцарапает, когда его лопать будет. И понесли куда-то через лес, которого словно в вате изваляли. На каждой ветке что-то да белело. Цвет лица Хоупа сравнялся с этим лесом. Выпученными от ужаса глазами он следил за дорогой да сжимал хвост там, где ухватился варежками. Только краснели они на чёрной шерсти.       Как кровь.       Мурашки поползли под одеждой. Да ещё и свитер, гад такой, колол, натирал спину острой этикеткой.       «То меня били, — под дикий стук дрожащего сердечка думал Хоуп, чуть не плача, — а теперь совсем убьют! Небось, разогнал всех помельче, чтобы самому всласть поиздеваться!»       Но оказалось, что несли его домой. Джин, честно говоря, его пугал, поскольку заставлял следовать за собой, потому как был искренне уверен, что движется в правильном направлении. И прыгнули они прямиком на их с мамой радужное, но теперь, конечно же, снежное дерево. Там «стоял» домик на достаточной высоте, пышная крона шелестела над их крышей летом, а сейчас шлепались друг о друга голые заледеневшие ветки. Сам домик был белым, но не от снега, а просто так, и словно проткнут стволом дерева. На штуке, которая в улье пчел называлась летка, служившей бинтуронгам порогом, и поставил Сокджин, а это был именно он, только этот омега преследовал его так настойчиво, что Хоуп узнал бы его с закрытыми глазами.       Тогда Хоуп в смешанных чувствах: вроде бы и благодарность за то, что спас от других, но и сам не упустил шанс поиздеваться, а значит, и обида присутствовала, плюс навязчивый страх, что он смотрел на него, — прогнал его.       — Уйди! Отстань от меня хотя бы ты! Уйди! — опустив голову и закрыв горящее от мороза лицо руками, повторял Хоуп, зацикленный на одной мысле.       Как ребенок он мог долго повторять одно и то же, не полностью обдуманное и оформленное в предложение, потому и повторяющееся, будто зависшее, пока не поймёт, что его услышали. Ну или «Хватит! Да как же ты достал! Заткнись! Задолбал уже!»       И Джин с иглой, пронзившей болью сердце, оставил того, кого обещал защищать. А вернувшись домой, согласился на ранее отвратительное ему предложение. Раньше он думал: «Как это так: бросить альфочку и согласиться с родителями, которые долго уговаривали его вместе с ними ехать в столицу?»              А вот так.       Навсегда.       С глаз долой — из сердца вон.

***

      Звенели переливчатым голосом такие разные, полные и покусанные с разных боков, хрустальные луны, ведя звонкие хороводы над колыбелькой. Джин на цыпочках уцепился за высоченный деревянный бок люльки и уставился на беззубо улыбающееся ему дитя.       «Ты моя последняя надежда», — сказала госпожа Чон и нарекла его Хоупом.       — Какой маленький, — едва слышно прошептал омега.       Ему дыхание перехватило от вспыхнувшего в груди желания защитить этого беззащитного малыша, рождённого в клане Чон. Джин протянул руку, и малыш, словно откликнувшись, ухватил его палец своей полненькой ручкой.       — Обещаю, я буду твоим хранителем, — выдохнул он задержанный — стоять, бояться! —воздух.       Мама говорила, что они идут в гости к Хоупу как представители своего клана Ким, чтобы поздравить с рождением долгожданного омеги. Джин уже тогда понимал, недаром он как сын-омега главу клана наследовал, что на Хоупа с колыбели возложили надежды возродить свой вымирающий клан. Недалече в Рождество, когда все и позабыли про него, на свет омега появился.       Тогда ещё никто не знал, несколько переменчива Царица-Луна. Повернувшись однажды, она показала бинтуронгам свою тёмную сторону и омега обратился альфой.       Из самой желанной надежды клана Чон он мгновенно стал его главным разочарованием.

***

      Своё юношество и подопечного Джин и вспоминал, когда доглядел родителей, смог вернуться обратно и обустроить их давно заброшенный, а потому и страшно запущенный домик заново.       И первым же делом он увидел, неся покупки к пустырю перед изгибом дороги к своему дому, как какого-то альфу окружили омеги.       Он бросил пакеты и бросился по глубокому снегу к взрослым детинам. Только длинный синий пуховик растегнулся (по пути Джин случайно сломался замок), захлопотал краями как крыльями. Слишком уж болезненные воспоминания пронеслись перед глазами.       Эти тоже издевались. И над кем… Кто же там свернулся, закрывая голову руками?       — Хоуп?! — издали узнал его Джин и захотел отрубить руки, которые тянулись к нему.       Ветер донес до него отчаянные крики Хоупа, который уткнулся головой в снег, закрывая лицо руками:       — Не смотрите! Не смотрите на меня!       — А ну съебались! — Джин зашипел на уродцев не телом, а душой, затравил брыкающихся и недовольных феромонами контроля, тщательно контролируя, чтобы они не окутали альфу.       Ну они и съебались. Себе дороже выводить омегу, который вступается за альфу.       — Я не смотрю, я не смотрю, — шептал Джин успокаивающе на подходе к альфе, которого била крупная дрожь.       «Хотя немножечко и смотрю, но только, когда ты не видишь!» — признал он и на всякий случай, для верности отворачиваясь в сторону, мягко, но настойчиво повёл в свой старенький, но добротный домик (на радужном дереве!), украшенный к Рождеству, где помог снять мокрую одежду и сапоги, повесил её сушиться на веревку над печкой, а сапоги постал на припечек, а Хоупу предложил одежду и, чтобы согреться, выпить горячий шоколад.       Несколько замороженный Хоуп не сопротивлялся.       А чтобы успокоить его, Джин добавил магическую добавку. Сам берег эту бутылочку для особого случая. Ну, ладно. Для встречи с Хоупом он её берег. По словам тетеньки-продавщицы, храбрости она прибавляла.       Кто ж знал, что у Хоупа будет такая реакция на неё!       Кто ж знал, что, выпив горячий шоколад с магической добавкой, он начнет слышать мысли?!       Потом-то Джин понял, почему Хоуп, сидя за столом, прятал свои глаза от него, уткнувшись в большую и толстую, точно бочонок меда, кружку. И опять он протянул правую руку ко рту, взявшись покусывать, отягивая кожу, костяшки. Слюна блестела на тех местах и колеях, где отпечатался кружок от сомкнутых зубов. Хорошо хоть человеческих. А если бы альфа рвал на себе плоть клыками?..       Омегу словно окатило ушатом ледяной воды решимости.       Джин остановил Хоупа, было потянувшего и левую ладонь к зубам, перехватив её и оставив на каждой костяшки яркие, как искры, убегающие из костра, поцелуи. И на последнем закрыл глаза, встав на колени и приложившись уже лбом о ладонь.       — Позволь мне стать твоей защитой от всего зла.       «Ялюблютебяялюблютебятаксильночтоумрузатебя».       Опосля прикосновения омеги Хоуп замер на мгновение, считывая его мысли, а далее из его рта вырвался дрожащий вздох, он затрепетал и ещё ниже опустил голову. Осознал. Прочёл свою судьбу. Взамен ложной надежды Царица-Луна дала своему несчастной ребенку способность читать мысли своего возлюбленного при прикосновениях. Уж как она постаралась с этой магической добавкой, любо-дорого поглядеть!              Глубоко внутри Джин волновался: как Хоуп отреагирует? В испуге сбежит? Прогонит?       Но теперь Джин не уйдет.       Он, уверенный в своих намерениях, подцепил Хрупа подбородок, прося посмотреть на него.       Краснючий, что те раскаленные угли в очаге, Хоуп непоседливой стрекозой — быстро-быстро — бросал взгляд на него, а после, смущенный пристальным вниманием, косил глаза.       Джина это забавляло. Счастье тихонько поселилось в груди, окутывая всего омегу теплом.       — Прости, — тихо прошептал Хоуп, — за тот случай, — ему стыдно, что сейчас, что тогда. — И… спасибо.       — Я прощу тебя, но…       Хоуп поднял голову в порыве надежды. И быстро опустил, отчаявшись.       — …только если ты проведещь со мной Рождество!       «Пожалуйста, согласись!» — читал Хоуп мысли Джина как на ладони.       — Я согласен, — сказал Хосок своим носкам с божьими коровками.       — Обещаешь? — в этом слове было твк много надежды…       — Обещаю, — опять божьим коровкам.       — Клянёшься на мизинчиках? — недоверчиво так.       — Клянусь, — кивнул Хоуп своим божьим коровкам и, зажмурившись, протянул согнутый мизинец.       Его поймали и несколько раз потрясли.       Хоуп ещё долго ощущал тепло кожей.       И альфа не солгал.       Мерно сияли разноцветные огоньки на пышной, цвета Рождества елке, которая украшала собой правый угол комнаты. Там, по правде сказать, отслоились обои и мыши прогрызли дыры, потому стратегическим решением Джином было принято решение закрыть сие безобразие елкой.       А в левом углу ринга, простите, комнаты, свалили зелёные, по правде говоря, не очень приятные по ощущению, потому как подушки были декоративные, с дивана. Вышивкой к стене к этим подушкам были прижаты спины омеги и альфы. У омеги жн на жопе, простите, на джинсах, были вышиты созвездия.       Они были прижаты друг к другу плечом. Уткнулись каждый в свои книги. Джин подарил Хоупу «Жребий Салема», а тот ему «Синих людей». За вечер они почти проглотили подаренные книги. И света от гирлянды им было достаточно, чтобы не только различить мелкие строчки, но и понять суть.       —… Оттого и грустно мне, потому как главное зло не было побеждено, — говорил Джин, качая головой и закрывая книгу. Тяжёлое послевкусие оставалось на душе. Он запил его кофе с молоком, чашку с которым поставил обратно на ковёр, надеясь не пролить.       Чтение захватило его с головой. Похищение детей, расследование да не простое! Детектив даже своим ребёнком пожертвовал. И всё ради чтобы всё осталось на своих местах!       — Удивительно, — вскидывал брови Хоуп и не глядя хватался за ручку чашки чая с бергамотом, отхлебывал и убирал, — у меня мурашки по коже бегали от всех этих вампиров, а в конце книги они такие хиленькие…       — Это как раз-таки потому, что главное зло герои победили, — важничал Джин. Гирлянды мигали на его прекрасном лице.       Все-таки его любимая книга у Кинга. Были, конечно, и «Сияние, и «Воспламеняющая», и все части «Противостояния», и " Институт»… Но именно «Жребий» вызывал в нём те самые эмоции, как при первом прочтении, когда дрожишь под одеялом, читая про зловещий дом, про то, как следит кто-то за мальчиками, как постепенно зло захватывает всё вокруг и лишь благодаря самоотверженности героев не побеждает.              Хоуп же чувствовал себя так, как будто сам готовился спуститься в подвал к древнему злу. А не поцеловать Джина. Его желанные, пухлым сердечком губы уже некоторое время маячили перед глазами и Хоупу некуда было деться.       — Ты чего? — вывел из транса вопрошающий голос Джина.       — Ничего, — Хосок, вспыхнув, отвернулся.       А после он повернулся и прижался к пораженному Джину всем телом, пышущим жаром, и обхватил его руками. Ладони сжались в замок за его спиной на удобной подставке из подушки.       — Просто ты мне нравишься, — теперь, после всех объяснений, что было на самом деле, после того, как Хоуп понял намерения Джина…       «Нравишься… Нравишься», — эхом проносилось у него в голове.       И Хоуп хихикнул, жутко довольный такой реакцией омеги. И прижался своими губами, пахнущими бергамотом, к чужим. На вкус как кофе с молоком.       Теперь уж Джин очнулся. Обхватил, посасывая одну, словил другую, он, задыхаясь от жара, опустил альфу на сбитые подушки и провел руками по горячей коже под футболкой…       В общем, наступило долгожданное «Наводнение рождественскими книгами». В канун Рождества все дарили и получали новые книги, а потом, в Рождественскую ночь, вместе читали и обсуждали за чаем, кофе, какао и горячим шоколадом.       Так и Хоуп с Джин, проведя уютный вечер с книгами, создали воспоминания, которые останутся у них на всю жизнь.       А Хоуп понял, что от любящего взгляда совсем не страшно. И улыбнулся, совершенно счастливый.