на языке цветов.

Ему бы держаться подальше. Не лезть бы к той, от чьей искренности зубы сводит, не касаться бы белизны невинности, не оставлять бы липких, кровавых следов на нетронутой пороком душе. Дитя цветов, танцующая в мареве заката. Ангельская чистота помыслов была дарована ей давно почившей богиней. Набу Маликата бережёт свою названную дочь. Пустыннику грех даже думать о ней, что уж говорить о большем. И всё же это не его вина. Не его вина, что обречённые всегда тянутся к свету. Выкормыш пустыни, обагрённый кровью и опалённый солнцем. Он научился держать нож раньше, чем подчинил себе речь, а резкие углы лишь дополняются острым языком. Дешрет внемлет редким просьбам одного из двоих своих потомков. И единственное, что молитвой роится в сознании, не срываясь на язык – «прошу, пусть она посмотрит на меня». Не заговорит и не коснётся – посмотрит. Увидит. О большем Сетос просить не смеет. Он наблюдает – издали, боясь приблизиться. Никто прежде не заставлял сердце болезненно щемиться, но этот ангел – Сетос всё ещё не знает её имени – этот ангел освещает самые тёмные уголки души пустынника. Странное чувство. – Чего застыл? – хрипотца чужого голоса сбивает с мыслей. Сайно находит его даже в густой толпе, что, впрочем, не слишком удивляет. Наречённые братьями не теряли связи даже в песчаную бурю. – Это Нилу, – Дешрет бы побрал этого внимательного шакала. Почему нельзя быть менее прямолинейным? – она выступает с театром Зубаира. – Откуда знаешь? – привычно-хитрый прищур прячет цветущее в зелени глаз восхищение. Кем бы ни был этот ангел – Нилу, её зовут Нилу – пустынный зверь готов отречься от былых убеждений и уверовать в неё одну. – Я могу вас познакомить. О Дешрет, забери этого шакала к себе, он невыносим. Не воспользоваться столь приятной возможностью было бы безумием. Сайно может смеяться сколько угодно – но оказаться чуть ближе к ангелу стоило всех будущих насмешек. Полюбоваться недосягаемым вблизи – хотя бы раз. Вопреки собственным ожиданиям, Сетос оказывается способен пережить эту встречу. И следующую тоже. И все последовавшие за ними – он сбился со счёта на десятой. Прикосновение чужих пальцев нежным электричеством в осколки бьёт остатки здравого смысла – у Нилу до безумия мягкие ладони, а по венам, должно быть, течёт молоко, до того бела кожа. Пустынный зверь привыкает ко всему, но не к такой аккуратности. Забота Сетосу не чужда, но такая – ему впервой. Вскользь на одной из встреч его ангел говорит о цветах оазиса. Сознание Сетоса молнией расчерчивает мысль. Он ничего не обещает – разумеется. Кто она такая, чтобы что-то ей обещать? Кто она ему, чтобы он сломя голову бросился на другой конец пустыни, стоит ей лишь обмолвиться о чёртовых цветах? О Дешрет, прости своего неразумного потомка, ибо прикосновение ангела помутило его рассудок. Пустынный зверь обнаруживает себя на большом базаре спустя почти месяц. Смуглая кожа, кажется, потемнела ещё больше, новые шрамы украсили сильные руки, а букет цветов смотрится в ладонях пустынника до отвращения комично. Выступления давно закончились, базар опустел, а время неумолимо стремится к полуночи – но его ангел ещё здесь. – Ты сказала, что тебе нравятся эти цветы, – вместо приветствия и объяснений. Тепло чужих рук, обнимающих шею, способно остановить биение сердца пустынного зверя. – Спасибо, но не стоило, правда, я бы прожила без них, – цветы переходят в руки Нилу, что неверяще улыбается. Подумать только – мечты способны сбываться настолько легко. – Не пропадай больше так, – искреннее беспокойство бьёт пустынного зверя под дых, – я боялась, что ты не вернёшься. – Я всегда возвращаюсь, – Сетос по-звериному скалится, так привычнее, роднее. Уже знает – она не испугается. Не сбежит в страхе, останется. Сознание замыкается, когда Сетос чувствует едва ли ощутимое прикосновение чужих губ к собственной щеке. О Дешрет, этот свет погубит твоего потомка. И ты свидетель – пустынный зверь не станет возражать. – Ты не ангел, – Сетос качает головой, будто себя убеждает, а убедить – не может, – нет, не ангел. Почему тогда с тобой так хорошо? Смех Нилу выбивает почву из-под ног и воздух из лёгких. – Я рада, что тебе хорошо, – как давно он не видел, чтобы кто-то искренне улыбался пустыннику. Оскорбления были привычнее. Они не скреблись под рёбрами и не выли по ночам на задворках души. – Какая же ты, – на языке неприятно горчит недостаток слов. Болтовни по пустякам у Сетоса всегда было в избытке. Но сейчас – не описать, не выразить, не передать, насколько сердце пустынника ошеломлено песчаной бурей чувств. Не хватает. Впервые – не хватает. Попытки рассказать кажутся бесполезными. Грубая ладонь почти робко касается чужой щеки – немое «можно?» теплом встречают голубые глаза. Сердце болезненно сводит от того, что она понимает. Нельзя быть такой понимающей. Бережно обветренные губы жмутся к чужим – для того, кто привык безжалостно расправляться с врагами, подобная мягкость сродни капитуляции. Но ей – он готов проиграть.