Получается слизь довольно опасный монстр?

Империя. Где-то на неназванной территории. Что происходит на данном месте? ДА ПОЛНЫЙ АД! Данная территория пока не принадлежит Империи, но они граничат. Именно сейчас герои, что были призваны, покажут Рудре причину их прихода. Четверых героев отправили в одиночку, без подмоги. Кондо, Вельгринд и Дамрада оценивали их. Данные, потенциал, прогресс. И по этой информации расставляли их по силе. Что происходит на задании? Героям дали 3 дня. 3 дня, чтобы захватить королевство. Ну что ж... Это королевство было... А впрочем, давайте с самого начала. День 1. Аня была отправлена Максимом, чтобы разузнать информацию о данном месте. Она ходила по улицам, видя грустные лица людей. На части её лица была половина маски. Маска была незаметна. Данная маска покрывала левую часть лица. Глаз, рот и ухо. Именно эти части захватила маска. Зачем это? Максим с помощью этой маски руководит Аней. Девушка собирала информацию о данном королевстве. Город встретил девушку терпким запахом сырой древесины, болотной гнили и дыма из сотни очагов. Узкие, немощёные улочки, похожие на грязные трещины, вились между покосившимися домами с тёмными, будто слепыми окнами. Вся его унылая жизнь, казалось, стекалась в один центр — на обширную, утоптанную площадь, где сегодня бушевала ярмарка. Пёстрый шум толпы, крики торговцев и пряные запахи дешёвой еды превращали это бедное поселение на время в желанный магнит для всей округи, скрывая его повседневную нищету под шумным, пыльным флёром праздника. Аня не ожидала, что город будет таким. Они его быстро возьмут. Но вот минус: Максим думает иначе. В городе, хоть и нищета, но вот военная мощь сильна. Ему нужно устроить революцию. И всё это за три дня... В противном случае они не докажут свою позицию власти Рудре. — Аня, слушай сюда, оценка настроений на ярмарке — это идеальное место для сбора толпы и распространения слухов, — произнёс Максим в наушник. Девушка ничего не сказав, начала бродить по оживлённым улицам. Ярмарка бушевала, как пожар на болоте — чадно, шумно и с отчаянием обречённых. Аня медленно двигалась в гуще людского моря, и каждый её шаг был точным и выверенным. Через её правое ухо, свободное от маски, бился какофонический шум: грохот барабанов бродячих акробатов, визгливые зазывы торговцев, пьяные песни, смех, который больше походил на лай. Левой же стороной, захваченной холодным прикосновением маски, она слышала иное. Её сознание, как тонкий луч, пробивалось сквозь гул, выхватывая обрывки разговоров, полные горечи и злобы. Максим не был слабоумным, он улучшил маску на поиск нужной ЕМУ информации. Поэтому он слышал то же, что и Аня, а точнее, данные реплики: «...а барон снова налог поднял, на порох, говорит...» «...дочка с голоду не может двигаться, а эти в замке пиры...» «...в караул забрали, а кормить нечем, сами с тощей сумой...» Недовольство налогами. Голод в казармах. Разрыв между гарнизоном и народом... Это та самая информация, что была нужна Максиму. Он сидел в своём шатре неподалёку от города и думал. Его ноги были закинуты на стол, в руке же он держал стопку бумаг. На удивление, они были пустые. Он взял один из листов, выглядевший как карта, и глазом с маски посмотрел на него. Быстро пустой лист начал заполняться. Всё, что видела Аня, появлялось на карте. Это было очень хорошим действием. Карта местности, но она пока мала. К Максиму подошёл здоровый, довольно мускулистый парень — Антонио. Бородатый, в майке в голубую полосочку и в военных штанах. Антонио произнёс: — И долго моя любимая будет там ходить? Ты не мог сам туда пойти, вместо того чтобы тут сидеть и ничего не делать? — Эх, друг мой... — произнёс Максим с нотками усталости. — Если бы я туда пошёл, у нас не было бы ни карты, ни бумаг. Мне же их заполнять, вы не можете. — И что? — произнёс непонимающий бугай. — А то, что если Максим будет их заполнять, нам придётся действовать наспех, — произнёс паренёк, сидящий в углу и читающий газету. Виктор — тот самый парень, которого взяли последним. Он был одет довольно стильно. Красный пиджак с золотыми цепочками на плечах. Белоснежная рубашка. Багровые брюки, которые сидели на нём идеально, и ухоженные туфли. Из всех избранных он лучше знал, что ему нужно по одежде. Перчатки чёрного цвета дополняли его сет-ап внешности. — Если так надо устроить восстание, я могу встать тем, за кем они пойдут, — произнёс Виктор, попивая вино. — Я могу в одиночку разрушить это королевство, — сказал яростно Антонио. — Маловероятно. У них всё уходит на армию, правительство в курсе об опасности в лице Империи и готовится к войне, — цитировал Максим, записывая это в одну из бумаг как заметку. Максим издалека, в тени, словно паук в центре невидимой паутины, получал эти нити и плел из них стратегию. Говоря Ане продолжать изучать. Она остановилась у ларька, где торговали лепёшками из грубой полбы. Запах был терпким и скудным. Торговец, тощий, с глазами-щелками, угрюмо пересчитывал медяки. — Две, — сказала Аня тихим, незаметным голосом. Её левый глаз, скрытый под гладкой поверхностью маски, видел не просто человека. Он видел тепловые пятна усталости в его плечах, микродрожь в пальцах от недоедания, учащённый пульс на шее — признаки хронического стресса. Идеальный кандидат. Озлоблен. Ничего не теряет. Пока он совал ей лепёшки, её голос, подсказываемый чужим, холодным разумом, произнёс ровно столько, чтобы быть услышанным только им: — Говорят, в замковых амбарах зерна подгнивать начинает. От сырости. А в карауле сегодня опять пайку урезали. Рука торговца замерла. Его взгляд, тусклый и потухший, на миг вспыхнул яростной искрой. Он ничего не сказал, только резко кивнул, глотая ком злости. Искра была посеяна. — Эй, Макс, зачем тебе это всё? — произнёс в шартер Антонио. — Брат. Это всё читаемо, мой глаз маски императора видит всё, а уши слышат всё, что мне нужно. Это идеальная маска для слежки и контроля. Рот твоей девушки идеально подходит для манипуляций, — произнёс тихим размеренным голосом Максим с нотками гордыни. — ЧТО ТЫ ТОЛЬКО ЧТО СКАЗАЛ! — крикнул на Макса Антонио и, не задумываясь, занёс удар и попал в цель. Именно так он подумал. Но резкий звук... — Ц-ц-ц, не стоит атаковать своих друзей, — произнёс Виктор, который буквально держал кулак Антонио, не испытывая дискомфорта. — Так, парни, я продолжу делать работу, а то Аня там бездействует, так сказать, — произнёс Максим, используя маску императора. Дальше путь девушки лежал к карусели — убогому сооружению из скрипящего дерева, которое вручную крутили подростки в оборванной одежде, которая была больше их самих, явно носившаяся до них. Здесь была пьяная веселость солдат городского гарнизона. Трое грязных алебардщиков, с тусклыми кирасами, хохотали, наблюдая, как карусель сбивает с ног какого-то парнишку. От них пахло дешёвым пивом и немытой кожей. Но Максим уловил другое — запах страха под бравадой. — ДА! ТО ЧТО НУЖНО! ДЕЙСТВУЙ! Услышала Аня в моменте и подошла к солдатам. Аня прошла мимо так, чтобы задеть плечом самого шумного солдата. Её движение было неестественно точным, как у марионетки. — Эй, куда прешь, маска! — зарычал он, хватая её за рукав. Его пальцы коснулись не ткани, а холодной, твёрдой поверхности маски на её запястье, скрытой под одеждой. В этот миг она повернула к нему левую сторону лица. Солдат увидел не девичьи черты, а гладкую, безличную поверхность, отражающую его же перекошенное злобой лицо. И её голос, лишённый всяких эмоций, тихо произнёс: — Тебе платят достаточно, чтобы обижать горожан, у которых ты же воруешь еду? Оцепенение длилось секунду. Потом его сменила ярость — ярость от стыда, от разоблачения, от этого леденящего спокойствия. Он замахнулся. — Да как ты смеешь, стерва! Но удар не состоялся. С края площади донёсся истошный крик. Голос торговца лепёшками, который, обретя внезапную отчаянную смелость, орал, тыча пальцем в сторону замка: — Они моего мальчишку забрали! За то, что крошку хлеба у их псарни подобрал! У самих мясо гниёт, а у нас дети дохнут! Всё произошло мгновенно. Искра, брошенная Аней, попала в порох, который она же и рассыпала за время своего обхода. Кто-то бросил ком грязи в солдат. Один из подростков с карусели швырнул камень. Он звонко ударил по кирасе алебардщика. Раздался крик: «Долой барона-кровопийцу!» — и Аня знала, что этот крик зародился не в чьей-то груди, а в холодном расчётливом разуме Максима, и через маску был передан ей, а ею — в толпу, как вирус. Ярмарка перестала быть праздником. Пёстрый шум слился в один растущий, звериный гул. Пряные запахи смешались с запахом страха, пота и пыли. Площадь превратилась в кипящий котёл, где злоба, долго сдерживаемая нищетой, наконец нашла выход. Солдаты, сначала пытавшиеся навести порядок, теперь сбивались в кучу, отступая под градом всего, что попадалось под руку толпе. Аня же, невидимая и безмолвная, отступила в тень покосившегося дома. Её работа на сегодня была сделана. Революция не начинается со штурма дворцов. Она начинается на грязной площади, с брошенного камня, с крика отчаяния, умело направленного в нужное русло. Максим, наблюдавший за всем через её маску, получил своё первое доказательство: город, эта крепкая снаружи скорлупа, внутри был прогнил и готов треснуть. Оставалось лишь поддерживать пламя следующие два дня, пока огонь не поглотит всё. — Фууух, я не ожидала, что ты будешь так сильно меня контролировать, — произнесла Аня, поправляя своё плечо. Максим же занялся детальной росписью плана, не замечая девушку. Антонио хотел уже повторно наброситься, но помнил прошлый раз. Он просто подошёл к Ане, обнял её и предложил чаю. — Витя, подойди сюда, — произнёс Максим громко, бесшумно. Виктор подошёл и начал смотреть в бумаги. — Справишься завтра? — Максим посмотрел на друга, показывая стопку из 20 листов бумаги, которые были расписаны так, что если бы печатали их, то шрифт был бы 10-м. — А кто не справится? — заявил Виктор, взял в руки стопку бумаг. — Ты меня недооцениваешь. — Ну, тогда я продолжу расписывать и оставлю работу на тебя. Аня же пойдёт в маске на изучение территории, — расчётливым голосом молвил Максим. — А я что буду делать? — произнёс Антонио. — Пока отдыхать, ты нам нужен для штурма, — сказали Максим и Виктор в тот же момент. Аня почувствовала, как тепло чашки в её руках противостоит внутреннему холоду, оставшемуся после маски. Объятие Антонио было искренним, но хрупким. Она кивнула ему в благодарность, но её взгляд уже был прикован к Максиму, погружённому в бумаги. Виктор, приняв стопку листов, не спешил погружаться в работу. Он отступил к грубо сколоченному столу, поставил рядом масляную лампу, и его безупречный красный пиджак заиграл глубокими оттенками в её свете. Он не листал страницы с лихорадочной скоростью. Он изучал. Максим, не отрываясь от своего пергамента, где выводил схему городской канализации, говорил ровным, методичным голосом, будто читал доклад: — Аня. Завтра с рассветом. Доковая зона. Через коллектор №7, здесь, — он даже не взглянул на неё, ткнув пером в точку на карте, — есть выход в подвал старого склада припасов в пятидесяти шагах от восточной стены казарм городской стражи. Мне нужны точные интервалы ночных патрулей по стенам, расположение комнат отдыха караульных, маршруты вывоза нечистот. И самое главное — визуальный контакт с комендантом или его заместителями. Чем чаще, тем лучше. — Ви... визуальный контакт? — переспросила Аня, и её голос дрогнул. Мысль подобраться так близко к сердцу вражеской силы леденила душу сильнее любого мороза в холодную зиму дома без отопления. — Для маски-хамелеона достаточно мимолётного, но чёткого взгляда, — пояснил Максим, наконец подняв на неё глаза. В его взгляде не было ничего человеческого — только холодный расчёт. — Чем детальнее ты его увидишь, тем совершеннее будет копия, — продолжал своё пояснение. Виктор отложил первый лист и взял второй. Уголок его рта дрогнул в едва уловимой улыбке, но глаза оставались серьёзными. Он слушал. — Через два дня, когда мятеж достигнет пика, — продолжал Максим, — «комендант» объявит о чрезвычайном военном положении. Он введёт драконовские налоги на еду и кров, прикажет страже стрелять в любую толпу больше трёх человек. Он прикажет арестовать самых популярных в народе священников и цеховых старшин по обвинению в заговоре. Народ возненавидит не барона, который далёк и абстрактен. Он возненавидит того, кто отнимает у него последнее. Того, кого он видит каждый день у стен. Силу, которая его притесняет здесь и сейчас. Антонио присвистнул, медленно осознавая масштаб подлости. — А потом что? Потом мы этого коменданта... устраним? — Нет, — холодно ответил Максим. — Потом, в самый час ярости, когда город будет готов сжечь сами казармы, появится герой. Все взгляды, кроме погружённого в бумаги Виктора, невольно обратились к нему. Он сидел, откинувшись на спинку стула, медленно снимая одну перчатку. Его движения были плавными, почти театральными. — Герой, — повторил Максим, глядя на Виктора, — который рискнул всем, чтобы доказать властям Рудре верность этого города. Герой, который пробьётся через хаос, «обезвредит» тирана-коменданта и восстановит справедливость. — Неплохой план, Макс. Нам пора выспаться и после продолжить действовать плану, — проговорил Виктор, дочитав все 20 листов бумаги. 2 день. Рассвет ещё только размывал грязную муть горизонта над городом, когда Аня соскользнула в чёрную пасть коллектора №7. Запах ударил в лицо сразу, плотный, тёплый и жирный — смесь человеческих нечистот, ржавой воды и многовековой каменной гнили. Она не моргнула, лишь плотнее затянула шнуровку на своём поношенном плаще, погасила слабый свет фонаря-светляка и дала глазам привыкнуть к темноте. Зрение было ей сейчас нужнее света. Под ногами хлюпало. Тоннель, сложенный из грубого, почерневшего камня, был низким, приходилось идти согнувшись. Своды капали. Где-то впереди с плеском плюхалась в воду какая-то живность. Аня двигалась быстро и тихо, её шаги — точные касания скользких камней. Она не думала о маске, о Максиме, о грандиозном плане. Думала о маршруте: триста шагов прямо, затем поворот налево у развалившейся кирпичной арки, упоминавшейся в схемах. Тьма была не абсолютной. Через разбитые решётки где-то сверху пробивался сизый свет начинающегося дня, выхватывая из мрака покрытые слизью стены, бурлящие струи нечистот по центральному жёлобу, ржавые цепи, свисающие с потолка. Она шла, считая шаги. Воздух гудел — где-то работали городские насосы, выкачивая дерьмо в реку. Этот гул был ей на руку, он заглушал любые случайные звуки. Поворот. Здесь туннель сужался, и течение становилось сильнее. Вода доходила до щиколоток, потом до колен. Холодная, липкая. Аня ощупала стену, нашла выемку, продолбленную временем или чьими-то руками. Зацеп. Потом ещё. Она карабкалась вверх по почти вертикальной, скользкой стене водостока, цепляясь пальцами за малейшие шероховатости. Через пять минут тяжёлого, молчаливого лазания её руки нащупали край — деревянный, трухлявый. Люк. Он не был заперт, лишь привален сверху чем-то тяжёлым. Упираясь спиной в свод, она сдвинула груз с тихим скрежетом. В щель пахнуло другим — запахом пыли, старого дерева и крысиного помёта. Склад припасов. Она выскользнула в темноту подвала, прислушалась. Тишина. Склад, судя по всему, был заброшен. Ящики сгнили, мешки истлели. В дальнем конце слабо светилось — там была дверь, вернее, щель в полу разобранного пола. Аня подкралась и заглянула. Перед ней открывался вид на внутренний двор казарм. Прямо напротив, в двадцати шагах, высилась серая, без окон стена самого здания. Слева — конюшни, откуда доносилось фырканье лошадей и скребок скребниц. Справа — колодец и помост для построения. Двор был пуст, лишь одинокий стражник, зевая, прислонился к стене у ворот, вёдших на улицу. Аня замерла, слившись с тенью. Её глаза, острые от долгой тренировки, сканировали пространство, фиксируя детали. Часовой у ворот меняется каждые два часа. Судя по положению тени на стене и его позе, он уже отстоял большую часть смены, был расслаблен. На стене поверх казармы, в пятидесяти метрах левее, прошёл патруль — двое, с алебардами на плечах. Они шли не спеша, безо всякой бдительности, переговариваясь. Аня засекла время. Прошли мимо, скрылись за выступом. Она вытащила из-за пазухи маленький, промасленный блокнот и коротким, рублёным почерком сделала отметку: «Сев. стена. 2 чел. Интервал: ок. 15 мин. Беспечны.» Потом началась рутина, монотонная и смертельно опасная. Она не двигалась с места шесть часов. Шесть часов абсолютной неподвижности в холодной, вонючей щели, лишь глаза работали, как механизмы. Она видела, как сменили караул у ворот. Видела, как вывели на водопой лошадей. Видела, как из главного входа казарм вывалилась толпа солдат — нестройная, сонная, в расстёгнутых мундирах. Утренний развод. Офицер, крикливый мужчина с седыми усами и красным от гнева лицом, орал на них, тыча пальцем в сторону города. Аня записала: «Команд. состав. Офицер (возм., старший). Рыжий ус. Криклив. Народ не любит. Видно по лицам солдат.» Она видела, как вынесли помойные вёдра и выплеснули содержимое в открытый сточный канал в углу двора. Это было важно. Значит, внутренняя канализация казарм связана с этой точкой. Значит, есть технический люк. Она нашла его взглядом — неприметная железная плита неподалёку от помойного стока. После полудня появился он. Человек в мундире с позументами, другие офицеры перед ним вытягивались. Комендант. Невысокий, плотный, с привычкой тереть ладонью бритый подбородок. Он обошёл двор, что-то негромко сказал старшему офицеру с усами, тот кивал, лицо его стало ещё краснее. Комендант посмотрел на стены, на небо, с выражением глубокой, хронической усталости на мясистом лице. Он стоял так близко, что Аня разглядела шрам над его бровью, жирные следы от треуголки на лысеющей голове, желтизну белков глаз. Она смотрела на него не как на человека, а как на объект. Запоминала походку (небольшая раскачка, левая нога ставится чуть увереннее). Манеру держать руки (сцеплены за спиной, большие пальцы потирают друг друга). Выражение лица в состоянии покоя (усталое равнодушие, граничащее с презрением). Она мысленно срисовывала его, заносила в память как топографическую карту. Максиму нужен был «образец». Она его добывала. Потом комендант ушёл, скрывшись в дверях. Аня дождалась вечера. Дождалась, как зажгли первые факелы на стенах. Дождалась смены ночного караула. Она отметила, что ночные патрули ходят реже, но более сосредоточенно. Записала время зажигания огней в окнах казарм. Отметила расположение окон, из которых доносился смех и звон монет — игорное помещение. Отметила тихую дверь в глубине двора, куда по одному, озираясь, заходили несколько солдат — вероятно, тайная торговля выпивкой. Когда луна поднялась высоко и двор окончательно погрузился в сонную, прерываемую храпом тишину, Аня пошевелилась. Конечности затекли, одежда была холодной и влажной. Она бесшумно спустилась обратно в свой люк, задвинула его изнутри тем же камнем. Обратный путь по канализации был делом техники. Она уже не брезговала. Грязь была просто средой, препятствием. Она шла, и в голове у неё, как чёткий военный рапорт, складывалась картина: расписание, слабые места, личности, точки входа и выхода. Она вынырнула из коллектора уже глубокой ночью, в другом конце города, далеко от трущоб. Отряхнулась, как собака. Плащ был безнадёжно испорчен. Она сбросила его в ту же чёрную пасть, оставшись в тёмной, облегающей одежде. По пустынным, тёмным переулкам, избегая лужиц лунного света, Аня двинулась к убежищу. Работа была сделана. Добыта не просто информация. Добыта система. И ключ к тому, чтобы её сломать — усталое, бритое лицо коменданта с желтизной в глазах — теперь жил в её памяти, готовый к тому, чтобы его скопировали и использовали. Она не размышляла об этом. Она просто шла, холодная, сосредоточенная и пустотелая, как идеально отточенный клинок, вернувшийся в ножны после дела. — А вот и моя черёд... — произнёс тихо Макс, сняв с себя и, по совместительству, с Ани маску императора. Проведя по лицу, он сказал: «хамелеон». После чего на его лице появилась маска из чишуи, он вспомнил образ того, кто будет устраивать беспорядки, и пошёл на центральную площадь города. Площадь замерла, подавленная его появлением. Максим в безупречном облике коменданта поднял руку. — Хлеб — по три серебряных с семьи. За кров над головой — пятак в день. За недовольный взгляд — каторга, — его голос, грубый и бесцветный, резал тишину. — Ваши жизни теперь принадлежат гарнизону. Он делал акцент на своего одногруппника Михаила, который словно Гитлер вёл себя так же безрассудно. Ропот, переходящий в рык, прокатился по толпе. Из первых рядов выбежал мальчишка лет девяти, с лицом, искажённым голодной злобой. Он швырнул в «коменданта» ком грязи. Тот шлёпнулся о его начищенный сапог. Максим посмотрел на ребёнка. В его глазах не было гнева. Была лишь холодная констатация факта. Его рука плавным, почти элегантным движением выхватила длинноствольный револьвер из кобуры. — Первый урок — бесплатно, — громко и чётко произнёс он, чтобы слышали все. Прицелился. Не в ногу. Не в руку. Прямо в центр маленькой, тщедушной груди. Грохот выстрела был оглушительно-кратким. Мальчик отлетел назад, как тряпичная кукла. На мгновение воцарилась мёртвая, немыслимая тишина. Потом её разорвал душераздирающий, всеобщий крик — визг женщин, рёв мужчин, плач детей. Это был звук чистый, животный ужас. Максим, не глядя на тело, медленно перезарядил револьвер, вставляя новый патрон в барабан. Он поднял глаза на обезумевшую толпу. Уголок его рта под маской дрогнул в подобии улыбки. — Второй урок будет дороже. Разойдись. Ваш спаситель уже идёт, — произнёс он тихо, но так, чтобы услышали в первых рядах. Его работа здесь была завершена. Семена абсолютной ненависти посеяны. Теперь их оставалось лишь пожать. Густой табачный дым и запах дешёвого самогона висели в «Ржавом якоре» плотной пеленой. За столиком в углу, стиснув кружки, сидели трое: грузчик с доков, его брат-каменщик и вдова пекаря. Их лица были искажены яростью и безнадёгой. — Моего Лёшку… за яблоко… — рыдала вдова, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — За одно червивое яблоко с их проклятого склада! — А налог? Кровь сольёшь, но пятак в день не найдёшь! — сипло прорычал грузчик. — Надо жечь. Жечь их конторы, пока все… — Тише! — шикнул каменщик, озираясь. Но в таверне бушевал такой же гнев. Все говорили об одном. О выстреле на площади. О мальчишке. О грабительских указах. Воздух звенел от готовой вспыхнуть ярости. В этот момент дверь отворилась. Вошёл человек в ослепительно-красном пиджаке, на котором играли блики огня. Он был чужд этому миру грязи и отчаяния. Все смолкли, уставившись. Он подошёл к стойке, заказал вина, а затем, будто случайно, обернулся к угловому столу. — Жалобы оставим плакальщицам, — сказал он спокойно, и его голос, чистый и твёрдый, резал дым. — Вы хотите молиться или мстить? — А ты кто такой? — угрюмо буркнул грузчик. — Сегодня — Филинго. Завтра — тот, кто поведёт вас резать тех, кто застрелил ребёнка. У меня есть оружие. План. И мне плевать на их указы. Вопрос один: у вас ещё хватит духу взять в руки хоть что-то тяжелее кружки? Он сделал глоток вина, изучая их горящие глаза. Сомнения таяли, как воск от пламени. Им больше нечего было терять. А он предлагал месть. День 3. Рассвет. Бойня. Красный флаг с вышитым филином хлопал на ветру, как окровавленная простыня. Он был первым, что увидели солдаты на стенах, когда из всех переулков хлынула людская река. Это не было войско. Это было цунами из кос, топоров, окованных железом дубин и слепой ярости. Первая шеренга стражи, заслышав дикий рёв, даже не успела перезарядить аркебузы. Топор грузчика с доков расколол череп одному. Каменщик бил кувалдой по кирасам, и кости трещали под сталью. Вдова с ножом для хлеба полезла на стену, и её сбросили, но она утянула за собой солдата, впившись ему зубами в горло. Кровь полилась не струйками, а потоками. Она смешивалась с грязью площади, превращая её в липкое, багровое месиво. Солдаты, обученные строю, ломали строй, отступая под напором этой живой, дышащей ненавистью стены. Алебарда протыкала горло подростку, но в следующее мгновение самого алебардщика затаптывали сапогами и рвали на части голыми руками. Били камнями, бутылками, обломками кирпича. Звук был оглушительным — не крики, а один сплошной, звериный вопль, из которого прорывались хруст костей, звон стали и предсмертные хрипы. Вот солдат в рваных латах, прижатый к стене, отчаянно колет шпагой во все стороны, пока мужик с мясницким тесаком не отрубает ему руку по локоть. Вот старуха, сгорбленная, швыряет в строй арбалетчиков горшок с кипящей смолой, снятый с собственного очага, и её пронзают болтом, но её вопль тонет в визгах обожжённых людей. Вот «Филинго» в своём алом пиджаке, уже заляпанном грязью и кровью. Он не бежит впереди. Он — в центре. Его длинная, тонкая шпага описывает смертоносные дуги, находя слабые места в доспехах. Он не геройствует — он эффективен. Каждый его выпад — солдат падает, хватая за горло. Он — живое знамя, и люди лезут под стрелы, чтобы быть рядом. Тронный зал. В это время в замке король бил кулаком по дубовому столу, опрокидывая кубок с вином. Его трясло от бессильной ярости. — Кто они? КОМАНДУЕТ?! — кричал он коменданту, забыв, что это всего лишь перепуганный старик в мундире. — Почему донесения говорят о бунте на рынке, а из окон видно, что горят казармы у Восточных ворот?! КАК ОНИ УСПЕЛИ?! Его министры перешёптывались, не в силах ответить. У них не было информации. У них была только нарастающая паника. Город горел, и они, сидя в каменном желудке замка, не видели и десятой части картины. План Максима работал безупречно: власть была слепа и глуха. Продолжение бойни. Бойня длилась до полудня. Когда пали главные ворота гарнизона и толпа с рёвом ворвавшаяся во двор выволокла на площадь последних офицеров, сопротивление рухнуло. Не потому что всех перебили. А потому что сломался дух. Солдаты, видя, что командования нет, а их товарищей разрывают на куски, начали бросать оружие. Площадь представляла собой ад. Тела перемешались. В воздухе стоял медный запах крови и смрад разорванных кишок. Но над этим всем, на груде обломков упавшей городской стражи, стоял Филинго. Его красный пиджак был порван в клочья, одна золотая цепь висела на лоскуте ткани. Лицо залито сажей и кровью. Но он стоял прямо. И народ, обезумевший, истекающий кровью, начал скандировать его имя. «ФИ-ЛИН-ГО! ФИ-ЛИН-ГО!». Они обнимали друг друга, плакали, топтали трупы солдат и смотрели на него, как на бога. Он спас их. Он привёл к победе. Они не считали своих мёртвых. Они не видели, как вороньё уже слетается на груды тел у стен. Они видели только его — героя в багровых, как знамя, остатках одежды, поднявшего над головой окровавленную шпагу. Их спасителя. Цену этой победы они осознают завтра. А сегодня — ликуют на костях своих же соседей, братьев и детей. Победа была абсолютной. И абсолютно чудовищной. Тем временем в тронном зале. — Ну что, король Ганко, вы проиграли, — произнёс Максим, снимающий маску-хамелеона с лица. Оказалось, он принял облик одного из министров. В ту же секунду весь тронный зал разразился гулом. — Тише-тише, вы уже все... — протянув паузу, Максим продолжил: — Мёртвы! — Сказав это и улыбнувшись, крыша над их головами проломилась. Антонио одним ударом разрушил её. Это была их победа и доказательство Рудре в преданности. Тем временем, на другой части мира... Был всего один человек. Сеша. Данная личность легко взяла под контроль всё подполье. Да. Это иномирец. Он нашёл своих друзей: Николу и Свина. Он с помощью своих подпольных ребят нашёл и Захара. В своё время, но тот не хотел помогать ему в его плане. Поэтому им пришлось его убить, но в момент на них напала стая монстров, и им пришлось бежать с рапортом для Сеши. Его план практически приходит в действие. Он собирается повторить историю, которая случилась ровно месяц назад после телепортации их в иной мир.