Сольналь

Первое января выдалось говённым с самого утра. Чонгук проснулся в половине шестого от звонка начальника — хриплый голос прорезал похмельный туман в голове: "Jeon, подъём. Заказов на сегодня дохрена. Все нажрались, теперь кофе и похмелку заказывают. Будь на базе к семи". Он бросил телефон на продавленный матрас и уставился в потолок однушки на окраине Сеула. Квартира — двадцать пять квадратов говна в панельке восьмидесятых годов, где зимой холодно, летом душно, и круглый год воняет канализацией от соседей снизу. Двадцать девять лет, и вот оно — достижение жизни. Пустые банки из-под пива на подоконнике, окурки в кружке вместо пепельницы, холодильник, в котором только кетчуп и недопитый соджу. Ни ёлки, ни гирлянд, ни смысла включать телевизор с его счастливыми семьями и новогодними поздравлениями от президента. Он встал, почувствовав, как ломит спину — спать на диване четыре года подряд аукнулось. Плеснул холодной водой в лицо над ржавой раковиной, посмотрел в треснутое зеркало. Щетина недельной давности, круги под глазами, впалые щёки — похудел килограммов на десять за последний год. Работа курьером высасывала всё: энергию, время, желание жить. Доставка еды, посылок, чего угодно — на мопеде по ледяным улицам Сеула с утра до ночи. Три тысячи заказов в месяц, чтобы наскрести на аренду и жратву. Никаких друзей, никакой семьи. Родители умерли десять лет назад, брат свалил в Пусан и последний раз звонил года три назад, пьяный, чтобы сказать: "Ты всегда был обузой. Не ищи меня". Чонгук натянул грязную куртку с логотипом "QuickEats" — оранжевым, кислотным, как рвота после вчерашнего. Вчера он тоже работал — весь канун Нового года, пока весь ебучий город жрал торты и пил шампанское. Он развозил их счастье, а сам вернулся в час ночи, схватил куриные крылышки из доставки (просроченные, но бесплатные), выпил три банки пива и вырубился под шум салютов за окном. Проснулся в той же одежде, во рту привкус никотина и разочарования. База находилась в двадцати минутах — серый склад на промзоне, где таких же загнанных курьеров человек тридцать толпилось у стойки выдачи заказов. Начальник — толстый мужик лет пятидесяти с вечно красным лицом — орал на всех подряд: "Быстрее! У клиентов время ограничено! Кто опоздает — штраф!" Чонгук взял планшет с адресами. Двадцать три заказа на день. Первый — кофе и круассаны в Каннам. Он завёл мопед — старую "Honda", которая чихала на морозе, — и поехал по пустынным улицам. Город после праздника выглядел мертво: закрытые магазины, редкие прохожие с похмельными лицами, грязный снег вдоль дорог. Небо затянуто серыми тучами, температура минус пять, ветер режет лицо как нож. К полудню он развёз шестнадцать заказов. Руки онемели от холода, спина ныла. Остановился у киоска, купил дешёвый кофе в стакане из пенопласта и сигареты "Esse" — лёгкие, потому что на нормальные денег не хватало. Прикурил, стоя у мопеда, глядя на Ханган вдалеке. Река серая, как всё вокруг. Он затянулся глубоко, выдыхая дым в морозный воздух, и подумал: "Ещё семь заказов. Потом домой. Пиво. Сон. Завтра то же самое. До самой смерти". Семнадцатый заказ вывел его в Итхэвон — средне дорогой район с новостройками, где жили те, кому повезло в жизни. Адрес: улица Хэнён-дон, дом 47, квартира 1203. Двенадцатый этаж элитной башни со стеклянным фасадом. Чонгук поднялся на лифте — внутри пахло дорогим освежителем, зеркала отражали его жалкий вид. Он поправил рюкзак с заказом (пицца "Маргарита" из ресторана, бутылка вина) и нажал на звонок. Дверь открылась через несколько секунд. Чонгук поднял голову — и замер. Перед ним стоял парень лет двадцать пяти, в домашних серых штанах и белой футболке. Рыжие волосы до плеч, чуть растрёпанные, загорелая кожа, высокий — метр восемьдесят. Лицо... знакомое. Очень знакомое. Карие глаза расширились, рот приоткрылся. — Чонгук? — голос дрогнул, неуверенно. Чонгук моргнул. Мозг отказывался соображать. "Нет. Не может быть. Это не он. Тэхен?.. Но он же в Австралии. Пять лет прошло. Я забыл его. Он забыл меня. Это совпадение. Просто похожий парень". — Ваш заказ, — механически произнёс Чонгук, протягивая пакет с пиццей. Голос вышел хриплым, отстранённым. Он избегал смотреть в глаза. Тэхен не взял пакет. Он стоял, как вкопанный, глядя на Чонгука так, будто увидел призрака. — Господи... это правда ты. Чон Чонгук. Из университета. Мы... мы же... — он запнулся, провёл рукой по волосам. — Блять, я не ожидал. Ты курьер? Чонгук почувствовал, как внутри всё сжалось. Стыд накрыл волной — горячей, удушающей. Он выглядел как дерьмо: грязная куртка, исхудавшее лицо, руки в порезах от холода. А Тэхен — как с обложки журнала. Квартира за ним сияла минимализмом и деньгами: белые стены, дизайнерская мебель, огромное окно с видом на город. Контраст бил по мозгам. — Да, курьер, — коротко ответил Чонгук, опуская взгляд. — Если всё, распишитесь в приложении. Он протянул планшет, но Тэхен оттолкнул его мягко. — Погоди. Не уходи. Господи, сколько лет прошло? Пять? Я вернулся в Сеул три месяца назад. Работаю в Аквариуме Лотте, биологом. А ты... что с тобой случилось? Ты выглядишь... — он замолчал, но глаза говорили всё: "Ты выглядишь как сломанный". Чонгук сжал челюсти. Злость вспыхнула внутри — на себя, на жизнь, на Тэхена с его сочувствующим взглядом. — Ничего не случилось. Просто жизнь. Распишитесь, пожалуйста. У меня ещё шесть заказов. — Чонгук, не... — Тэхен шагнул вперёд, но Чонгук отступил, как от огня. — Не надо. Мы не знакомы. Просто старые знакомые. Забудь. Он развернулся, но Тэхен схватил его за рукав. — Стой, блять! Ты же не можешь просто уйти! Мы... у нас было... Чонгук вырвался резко, голос поднялся — злой, надломленный: — У нас не было ничего! Это было пять лет назад! Я забыл! И ты забыл! Так что съешь свою пиццу, выпей вино и не трогай меня! Он рванул к лифту, сердце колотилось как бешеное. За спиной услышал: — Я не забыл, Гук... Но двери лифта закрылись. Чонгук прислонился к стенке, дыша тяжело. Руки тряслись. "Тэхен. Ким Тэхен. Здесь. В Сеуле. Случайно. Через проклятую доставку пиццы. Судьба — сучка". Он доехал до базы, сдал планшет, сказал начальнику, что заболел, и свалил домой. В квартире рухнул на диван, не снимая куртки. Закурил, глядя в потолок. Воспоминания нахлынули — те, что он запихивал глубоко пять лет. Тэхен. Двадцать лет ему было тогда, а Чонгуку двадцать четыре. Они встретились на вечеринке в общаге друга — оба пьяные, музыка громкая, пот и дым. Тэхен танцевал, смеялся, глаза горели жизнью. Чонгук тогда ещё учился на втором курсе, думал стать дизайнером. Они разговорились на балконе, делили сигарету, и... что-то щёлкнуло. Первый поцелуй — под дождём, в три ночи, у реки Ханган. Вкус алкоголя и свободы. Два месяца романа. Тайного — Чонгук никому не говорил. Стыдно было. Внутри сидела эта хрень, вбитая отцом в детстве: "Мужик с мужиком — это мерзость. Позор семьи". Они встречались по ночам, трахались в комнате Тэхена, шептали признания. Тэхен говорил: "Я люблю тебя. В этом нет ничего плохого". Но Чонгук... он боялся. Боялся мира, себя, этой любви. Финал был предсказуем. Ночь, когда Тэхен предложил: "Давай съедем вместе. Я получил стипендию в Австралию. Поехали со мной". Чонгук сорвался. Накричал, обозвал "извращенцем", сказал, что это ошибка. Выгнал. Тэхен ушёл, плача. Через неделю улетел. Чонгук остался один, бросил универ, начал работать. Дальше — спираль вниз: смерть родителей, разрыв с братом, одиночество, депрессия. Пять лет дна. Теперь он вернулся. Тэхен. Успешный, красивый, с жизнью, которая сложилась. А Чонгук — курьер в грязной куртке, живущий в помойке. "Судьба смеётся". Телефон пискнул. Сообщение с неизвестного номера: "Это Тэхен. Взял твой номер из базы доставки (извини, знаю, неправильно). Встретимся? Поговорим? Кафе на Хондэ, завтра в семь вечера. Пожалуйста". Чонгук читал и перечитывал. Внутри бушевало: злость, стыд, тоска. Он заблокировал номер и выключил телефон. "Нет. Не надо. Это прошлое. Я забыл. Он забыл. Пусть так и будет". Но следующим вечером, второго января, он стоял у кафе на Хондэ в семь часов. Не знал, зачем пришёл. Может, из любопытства. Может, из мазохизма. Тэхен сидел у окна, в чёрном пальто, волосы собраны в хвост. Увидел Чонгука, встал, помахал осторожно. Чонгук зашёл внутрь, сел напротив, не снимая куртки. Молчание тяжёлое, неловкое. Тэхен первый заговорил: — Спасибо, что пришёл. Не был уверен... — Я тоже, — буркнул Чонгук, глядя в стол. — Как ты? Правда. — Прекрасно. Работаю курьером, живу в дыре, ем лапшу быстрого приготовления. Мечта сбылась. Тэхен вздохнул. — Не надо так. Я не хочу оценивать или жалеть. Просто... рад видеть. Чонгук хмыкнул. — Рад? Случайная встреча через доставку пиццы. Романтично. — Может, судьба, — тихо сказал Тэхен. — Судьба — сука. И мы оба это знаем. Они сидели час, обмениваясь короткими фразами. Тэхен рассказал про Австралию — рифы, черепахи, университет. Про возвращение — работа в аквариуме, новая квартира. Ни слова про прошлое, про "нас". Чонгук молчал больше, курил на улице между паузами. Расстались холодно: — Увидимся ещё? — спросил Тэхен. — Не знаю. Зачем? — Потому что... не хочу терять снова. Чонгук ушёл без ответа. Следующие дни — странные. Тэхен писал иногда: "Как дела?", "Ел сегодня?". Чонгук отвечал односложно. Встречались ещё раз — в парке, под снегом. Ходили молча, рядом, но далеко. Чонгук чувствовал, как внутри нарастает что-то: злость на себя, на мир, на эту встречу, которая вскрыла старые раны. Одна ночь — Тэхен позвонил поздно, пьяный: — Почему ты ушёл тогда? Почему не боролся? Чонгук, тоже выпивший: — Потому что я трус. Доволен? — Нет. Я хочу понять. — Понимать нечего. Я испортил всё. Как всегда. Гудки. Тэхен повесил. Чонгук сидел в темноте, с бутылкой соджу, и плакал — первый раз за годы. Не от боли, а от бессилия. "Что теперь? Как жить, зная, что он здесь?" Утром — снова работа, снова город, снова холод. Но вечером — звонок в дверь. Тэхен на пороге, трезвый, с пакетом рамена и пива. — Пришёл извиниться. За звонок. Можно войти? Чонгук молча пропустил. Они сели на диван, ели рамен из мисок, не говоря. Телевизор показывал какое-то шоу. Тэхен первый нарушил тишину: — Я не хочу давить. Но скажи... есть шанс? Не на "мы", а хотя бы на дружбу? Чонгук посмотрел на него — усталый, пустой. — Не знаю, Тэхен. Честно. Я сломан. У меня нет сил на людей. Даже на тебя. — Тогда просто... будь. Я рядом. Без ожиданий. Они сидели до утра, засыпая на диване, каждый в своём углу. Утро встретило серым светом. Тэхен ушёл на работу, оставив записку: "Спасибо за ночь. Т." Чонгук смотрел на неё долго, потом скомкал и выбросил. Но в душе что-то дрогнуло — еле заметно, как трещина во льду.

***

Продолжение Неделя прошла в странной рутине. Чонгук работал, Тэхен писал сообщения каждый вечер — не навязчиво, просто "как день?". Иногда Чонгук отвечал, иногда игнорировал. Девятого января Тэхен снова появился у двери с пакетом — на этот раз соджу и сушеная рыба. — Подумал, составишь компанию, — сказал он, не дожидаясь приглашения, прошел внутрь. Чонгук закрыл дверь, усмехнулся криво. — Ты что, теперь каждую неделю будешь приходить? Благотворительность для бедных? Тэхен поставил пакет на стол, обернулся. Глаза устали, круги под ними. — Заткнись. Мне тоже хреново. Просто пить один не хочется. Это было неожиданно. Чонгук присмотрелся — Тэхен выглядел не так идеально, как при встрече. Волосы растрепаны, на шее синяк (то ли от удара, то ли засос — непонятно), куртка мятая. — Что случилось? — спросил Чонгук, открывая бутылку. Тэхен сел на диван, откинулся. — Работа дерьмо. Начальник — мудак. Думал, в аквариуме будет спокойно — рыбы, черепахи, тишина. Хрен там. Политика, интриги, коллеги-змеи. Сегодня обвинили в воровстве реагентов. Я, блять, украл химикаты для аквариума. Бред. Просто кому-то надо подставить новенького. Он взял рюмку, выпил залпом, не морщась. Чонгук налил себе, сел рядом. — Добро пожаловать в реальность. Думал, в Австралии тебя научили летать над проблемами? Тэхен хмыкнул. — В Австралии тоже было дерьмово. Просто другое дерьмо. Там расизм — "азиат, иди домой". Здесь — "новенький, держи удар". Везде одно. Они пили молча минут пять. Телевизор показывал новости — очередная авария на шоссе, политики что-то обещали. Чонгук чувствовал, как алкоголь разливается теплом по венам, притупляя острые углы мыслей. — А синяк откуда? — спросил он, кивая на шею Тэхена. Тэхен потрогал, усмехнулся криво. — Вчера был в клубе. Напился, познакомился с кем-то. Парень. Засос. Потом его друг увидел, начал орать "пидор". Драка. Меня вышвырнули. Романтика, да? Чонгук почувствовал укол в груди — непонятный. Ревность? Злость? Облегчение, что не он один несчастен? — Ты всегда был идиотом в выборе мест, — сказал он, наливая еще. — А ты всегда был идиотом вообще, — парировал Тэхен, но без злости. Улыбнулся — устало, но искренне. Чонгук хихикнул — впервые за дни. Черный юмор повис в воздухе. — Так мы оба идиоты. За это? — поднял рюмку. — За нас, идиотов, — чокнулись. К полуночи бутылка опустела. Они лежали на диване, ноги переплетены, говорили обо всем и ни о чем. Тэхен рассказал про Австралию — не про рифы и успех, а про ночи, когда плакал в общаге, потому что одиноко. Про первого парня там, который использовал его и бросил. Про терапевта, который сказал: "У вас депрессия средней тяжести. Таблетки помогут". Про таблетки, которые он пил год, пока не понял, что они делают его зомби. — Я вернулся в Сеул не потому, что здесь лучше, — сказал Тэхен, глядя в потолок. — Просто там больше не мог. Думал, здесь найду что-то. Родителей — они разочарованы, что не женюсь. Друзей — все обзавелись семьями, детьми. Меня — гея-биолога без будущего. И вдруг ты. Случайно. Дверь открылась, и ты стоишь с пиццей. Думал, знак судьбы. Потом понял — судьба просто издевается. Чонгук повернулся к нему, пьяный взгляд встретился с таким же пьяным. — Хочешь знать, почему я скатился? — голос охрип. — После того, как выгнал тебя, началась лавина. Универ бросил — не видел смысла. Работал где придется. Потом родители — авария. Пьяный водитель, встречка. Мгновенно. Похороны, долги, брат обвинил меня — "если бы ты нормально учился, помогал". Он свалил. Остался один. Начал пить. Много. Полгода в тумане. Очнулся — съехал в эту дыру, устроился курьером. Пять лет одно и то же. Утро — работа. Вечер — пиво. Ночь — мысли, как бы прыгнуть с моста. Не прыгнул — трус даже в этом. Тэхен схватил его за руку — крепко, больно почти. — Не говори так. Ты здесь. Это главное. — Зачем? Чтобы видеть, как ты страдаешь тоже? Мы оба сломаны, Тэ. Нахрен нужны друг другу? — Может, чтобы не быть сломанными в одиночку, — Тэхен приблизился, лицо в сантиметрах. Дыхание пахло алкоголем и отчаянием. Чонгук не помнил, кто начал. Может, оба. Поцелуй был грубым, пьяным, полным зубов и безысходности. Не любовь — просто потребность чувствовать что-то, кроме пустоты. Руки в волосах, царапины, стоны. Они трахались на диване, быстро, неловко, как два голодных зверя. Кончили почти одновременно, рухнули рядом, тяжело дыша. Молчание. Потом Тэхен хихикнул — истерично. — Вот теперь точно идиоты. Чонгук засмеялся тоже — до слез. — Ага. Два психа трахаются от безысходности. Как в плохом фильме. Они лежали до утра, не обнимаясь, просто рядом. Утром Тэхен ушел молча, оставив записку: "Не жалею. Т." Чонгук скомкал ее, но не выбросил. Следующая неделя — хуже. Чонгук сорвался на работе — накричал на клиента, который орал из-за опоздания на пять минут. Начальник вызвал, дал последнее предупреждение. Вечером напился один, разбил зеркало в ванной кулаком. Рука кровоточила, но он не обработал — какая разница. Тэхен писал: "Как ты?". Чонгук не отвечал. На третий день Тэхен пришел сам, увидел руку в бинтах. — Что, блять, ты делаешь? — не спросил, заорал. — А тебе какое дело? — огрызнулся Чонгук. — Мне дело! Я не хочу находить тебя мертвым! — Тогда отвали! Перестань липнуть! У тебя своя жизнь! Тэхен схватил его за воротник, притянул к себе. — У меня нет своей жизни! Есть только эта херня! Работа, где меня ненавидят! Родители, которые стыдятся! И ты — единственный, кто... кто понимает! Чонгук смотрел в его глаза — красные от недосыпа, полные боли. — Мы оба больны, Тэхен. Психи. Вместе утонем. — Пусть. Лучше вдвоем, чем один. Они снова трахались — зло, отчаянно, как последний раз. После лежали, куря сигарету на двоих. — Знаешь, какой скоро праздник? — спросил Тэхен. — Хрен его знает. — Сольналь. Лунный Новый год. Конец января. Мы пропустили обычный, но можем отметить этот. Чонгук фыркнул. — Зачем? Чтобы снова сидеть и думать, как дерьмова жизнь? — Чтобы попробовать не думать. Хоть раз. Недели шли. Они виделись чаще — не называя это отношениями. Просто встречи. Секс, алкоголь, разговоры до рассвета. Чонгук рассказал про отца — военного, который бил за "женские" увлечения вроде рисования. Про школу, где его травили за тихий характер. Про первую влюбленность — мальчика в классе, с которым боялся даже заговорить. Тэхен рассказал про мать — истеричка, устраивавшую "изгнания демонов", когда узнала про его ориентацию ну потом закрыла глаза, что ее сынок "изменится". Про попытку суицида в семнадцать — таблетки, больница, терапия. Про университет в Австралии как побег от семьи, не спасение. — Мы оба с багажом, — сказал Чонгук однажды, лежа на его груди. — Багаж можно разделить, — ответил Тэхен, гладя его волосы. Но срывы продолжались. Чонгук уволился с работы — сам, после очередного скандала. Две недели сидел дома, пил, курил. Тэхен приходил каждый день, приносил еду. Однажды нашел его в ванной с бритвой у запястья — не порезал, просто держал. — Отдай, — спокойно сказал Тэхен. — Зачем? Все равно конец. — Отдай, или я выброшу тебя в окно сам. Хоть так будет быстрее. Черный юмор сработал. Чонгук засмеялся, отдал бритву. Они сидели на полу ванной, плача оба. — Мы действительно психи, — прошептал Чонгук. — Да. Но живые. Двадцать пятого января — канун Сольналя — они сидели на крыше дома Чонгука. Принесли соджу, сигареты, одеяло. Город под ними сверкал, далеко гремели салюты. — Помнишь, мы так сидели пять лет назад? — спросил Тэхен. — До того, как я все испортил. — Мы оба испортили. Я давил, ты убегал. Они смотрели на небо. Чонгук впервые за месяцы почувствовал что-то похожее на покой. — Что теперь? — спросил он. — Не знаю. Попробуем не утонуть. Вместе. Чонгук кивнул. Они поцеловались — на этот раз медленно, без отчаяния. Просто двое сломанных людей, ищущих тепло. Но утро встретило новой волной. Тэхену позвонила мать: "Приезжай домой. Отец болен. Нужен сын". Чонгуку пришло уведомление о выселении — задолженность по аренде. Они сидели на диване, ошарашенные. — Жизнь не дает передышки, — сказал Чонгук. — Никогда не давала, — ответил Тэхен. Но их руки сцепились крепче.

***

Продолжение Они сидели на крыше еще час после звонков — молча, передавая сигарету друг другу. Ветер трепал волосы Тэхена, красные пряди летали на ветру как флаги капитуляции. Чонгук смотрел на город внизу — миллионы огней, миллионы жизней, и все они казались такими далекими. — Знаешь, что самое смешное? — Тэхен нарушил тишину, голос хриплый от холода и сигарет. — Отец умирает, мать требует приехать. А я сижу здесь и думаю — а нахрена? Он же называл меня уродом, когда узнал. Мать молилась, чтобы "бес вышел". И что, теперь я должен прибежать, потому что ему плохо? Чонгук затянулся, выдохнул дым в небо. — Понимаю. У меня хоть померли уже, не надо притворяться. А у тебя... выбор. Поехать и проглотить дерьмо или послать их нахрен. Тэхен засмеялся — горько, надрывно. — Психолог в Сиднее говорила: "Ты не обязан любить токсичных родителей". Легко сказать. Трудно сделать. Это же родители, блять. Кровь. — Кровь бывает и гнилой, — буркнул Чонгук. — Мой отец был ублюдком. Бил за рисунки, говорил "мужик должен в армию, не картинки малевать". Когда помер, я не плакал. Врал на похоронах, что любил. А внутри — облегчение. Они замолчали. Внизу кто-то запустил фейерверк не вовремя — яркая вспышка, грохот, потом тишина. — Слушай, — Тэхен повернулся к Чонгуку, лицо серьезное. — У меня идея. Тупая, но есть. — Сброситься отсюда вместе? — Чонгук усмехнулся. — Романтично. Типа "Ромео и Ромео". Тэхен фыркнул, потом рассмеялся — искренне, впервые за вечер. — Ебать, ты больной. Нет, не сброситься. Хотя если честно, мысль приходила. Но нет. Другое. — Он взял Чонгука за руку, сжал. — Переезжай ко мне. Временно. Пока не найдешь работу, жилье. Квартира большая, два спальни. Арендую, но плачу нормально. Будешь жить бесплатно, пока не встанешь на ноги. Чонгук вырвал руку. — Нахрен. Не буду твоим приживалой. Хватит и того, что я неудачник. — Заткнись, — резко сказал Тэхен, схватил за плечи. — Это не благотворительность. Это... выгода. Мне тоже хреново одному. Ты готовишь лучше меня. Плюс мне нужен кто-то, кто не даст сорваться. А я тебе — то же самое. Два психа контролируют друг друга. Идеально. Чонгук смотрел в его глаза — карие, уставшие, но упрямые. Внутри боролись гордость и отчаяние. Выселение завтра. Денег — ноль. Работы — нет. Вариантов тоже. — На сколько? — спросил он тихо. — Пока не захочешь уйти. Месяц, год, хрен знает. Без обязательств. Просто... попробуем не сдохнуть в одиночку. Чонгук закрыл глаза, вздохнул. Холодный воздух резал легкие. — Ладно. Но временно. И я найду работу. Не буду нахлебником. Тэхен обнял его — крепко, до хруста костей. — Договорились, идиот. Они спустились с крыши, когда рассвет начал окрашивать небо в грязно-розовый. В квартире Чонгука начали собирать вещи — немного оказалось. Два рюкзака одежды, старый ноутбук, планшет для рисования (пылился три года, Тэхен вытащил из шкафа с удивлением: "Ты же дизайнер был!"), документы. Все остальное — хлам. Они вызвали такси, загрузились, уехали до того, как хозяин пришел выставлять. Квартира Тэхена встретила теплом и порядком — полная противоположность Чонгуковой норе. Белые стены, минималистичная мебель, огромное окно с видом на город. Две спальни, как и обещал. Чонгук встал посреди гостиной, чувствуя себя не на месте. — Вторая комната твоя, — сказал Тэхен, открывая дверь. — Пустая пока, но есть кровать. Заселяйся. Душ, кухня — все твое тоже. Чонгук кивнул, прошел в комнату. Бросил рюкзаки, сел на кровать. Мягкая, чистая — давно не спал на нормальной. Тэхен прислонился к косяку. — Слушай, про работу. У тебя же дизайнерский диплом? Бросил на втором курсе, но база есть? Чонгук пожал плечами. — Три года назад последний раз Photoshop открывал. Все забыл. — Вспомнишь. У меня знакомый в рекламном агентстве. Искали младшего дизайнера. Фриланс, небольшие проекты. Покажешь портфолио, может взять. — У меня нет портфолио. Три года курьером, помнишь? Тэхен подошел, сел рядом. — Тогда сделаешь. За неделю. Я помогу — идеи, критика. У тебя талант был, Гук. Помню твои скетчи — охренительные. Чонгук посмотрел на него скептически. — Ты серьезно веришь, что я справлюсь? Мне двадцать девять, я выгорел, депрессивный... — И я тоже, — перебил Тэхен. — Двадцать пять, на таблетках был, родители ненавидят, работа дерьмо. Но мы здесь. Живые. Попробуем выплыть. Хотя бы чуть-чуть. Чонгук усмехнулся. — Ты упоротый оптимист. — А ты упоротый пессимист. Вместе сбалансируем. Первая неделя была странной. Чонгук просыпался в чужой квартире, непривычно светлой и тихой. Тэхен уходил на работу рано, оставлял завтрак — тосты, яйца, записки: "Не забудь поесть. Т.". Чонгук сидел за ноутбуком, пытаясь вспомнить программы. Открыл старые файлы — логотипы, постеры, которые делал в универе. Неплохо, если честно. Но рука не слушалась, креатив застрял где-то глубоко под слоем депрессии. Вечером Тэхен возвращался уставший, они готовили вместе (оказалось, оба любят рамен с яйцом и кимчи), смотрели сериалы, курили на балконе. Не целовались, не трахались — просто существовали рядом. Иногда Чонгук просыпался ночью от кошмаров, Тэхен слышал, приходил, сидел на краю кровати молча, пока он не засыпал снова. На пятый день Тэхен пришел с новостью: — Съездил к родителям. Отец в больнице — рак печени, четвертая стадия. Месяц, может два. Мать требовала остаться, ухаживать. Я отказался. Сказал — нанимайте сиделку, денег дам. Она назвала неблагодарным. — Он сел на диван, положил голову в руки. — Чувствую себя мудаком. Чонгук сел рядом, обнял за плечи. — Ты не мудак. Ты защищаешь себя. Они сделали выбор пять лет назад, когда выгнали. Теперь твой выбор. Тэхен прижался к нему, тихо плача. Чонгук держал, гладил волосы. Впервые за годы чувствовал, что может дать опору, не только брать. На десятый день Чонгук показал первые эскизы — логотип для кофейни, постер для концерта. Простые, но живые. Тэхен посмотрел, улыбнулся. — Охренительно. Еще десять таких, и портфолио готово. Через три недели Чонгук отправил портфолио знакомому Тэхена. Ответ пришел быстро: "Беру на тестовый проект. Логотип для стартапа. Оплата пятьсот тысяч вон. Интересно?" Чонгук смотрел на экран, не веря. — Тэ... они берут. Меня берут. Тэхен обнял его, закружил по комнате. — Говорил же! Ты можешь! Но не все было гладко. Чонгук срывался — дедлайны давили, самооценка шептала "ты дерьмо". Однажды швырнул планшет в стену, разбил. Тэхен не орал, просто обнял сзади, прошептал: "Дыши. Справишься". Купил новый планшет на следующий день. Тэхен тоже срывался. Работа давила, начальник издевался. Один вечер он пришел пьяный, с разбитой губой — "Подрался в баре с мудаком, который обозвал". Чонгук обработал рану, сказал: "Идиот. Но мой идиот". В середине февраля, после очередного срыва (Чонгук не сдал проект вовремя, Тэхен получил выговор на работе), они сидели на балконе, курили. — Слушай, — Чонгук начал неуверенно. — Может, нам к психологу? Вместе. Парная терапия или что там. Тэхен посмотрел удивленно. — Ты серьезно? Не думал, что ты... — Я тоже не думал. Но мы застряли. Оба. Может, кто-то со стороны поможет выбраться. Тэхен кивнул медленно. — Давай попробуем. Хуже уже некуда. Первая сессия прошла хреново. Психолог — женщина лет сорока, спокойная — задавала вопросы, они отвечали коротко, зажато. Но к третьей сессии начали открываться. Говорили про родителей, травмы, страхи. Психолог сказала: "У вас обоих комплекс жертвы и созависимость. Работать будет долго, но возможно". Март принес первые изменения. Чонгук получил второй проект, потом третий. Деньги пошли — немного, но свои. Снял долги, начал откладывать. Тэхен нашел новую работу — в исследовательском центре, меньше политики, больше науки. Зарплата ниже, но нервов меньше. Они начали говорить о будущем. Не конкретно, но намеками. — Слышал, в Каннын хорошая арендная плата, — сказал Тэхен однажды за ужином. — Маленький город у моря. Спокойно. — Думаешь, сбежим? — Чонгук усмехнулся. — Не сбежим. Переедем. Когда накопим. Ты фрилансом дизайнишь, мне удаленку найдут. Снимем домик, заведем кота. Банально, но... — Но звучит охуенно, — закончил Чонгук. — Давай попробуем. Через полгода, год. Посмотрим. Апрель — первый настоящий поцелуй за месяцы. Не пьяный, не отчаянный. Просто так, на кухне, когда Чонгук готовил ужин. Тэхен подошел сзади, обнял, поцеловал в шею. Чонгук обернулся, и их губы встретились. Медленно, нежно. — Люблю тебя, — прошептал Тэхен. Чонгук замер, внутри засвербило. Старые демоны зашептали, но тише, чем раньше. — Я... тоже. Наверное. Учусь. — Это нормально. Учимся вместе. Май — Чонгук впервые за годы посмеялся искренне, без черного юмора. Они смотрели комедию, глупую, и он хохотал до слез. Тэхен смотрел на него, улыбаясь. "Вот он, мой Гукки. Возвращается". К июню накопили достаточно. Сняли маленький дом в Каннын — две комнаты, вид на море, тишина. Переехали в выходные, забрав вещи. Завели кота из приюта — рыжего, как волосы Тэхена. Назвали Тан. Первый вечер в новом доме они сидели на веранде, слушая шум волн. Чонгук держал Тэхена за руку, впервые за жизнь чувствуя что-то похожее на счастье. — Мы справились, — сказал Тэхен. — Пока справляемся, — поправил Чонгук. — Но да. Лучше, чем было. — Намного лучше. Они поцеловались под звездами, и мир, наконец, не казался враждебным.