Мой Бог обожает любовь

Я говорю вам: любите врагов ваших. Я помню, что я из Гиени. И что явно был не беден, ведь родители служили в церкви, там же, кстати, потом осел и я, но надолго не задержался. Помню, как шёл на первые крестовые походы не умея почти ничего. Да, я читал на латыни, умел проводить проповеди, но мечом пока владел посредственно. И всё равно пошёл. Зато как гордо, с какой целью! Сейчас говорят, что в средневековье было религиозное мышление. Но дело было не только в "мышлении". Вся мои жизнь была посвящена вере. Я до сих пор могу на секунду задуматься, есть ли мясо в пятницу, руки автоматически складываются в жесте просьбы, хотя, с другой стороны, наконец-то начал забывать строчки Библии. Я помню как переписывал Евангелие от Матфея. Не чётко, конечно, но помню что это делал. В основном потому, что потом пересказывал его ему... Я почти всё так помню. Я помню, что ему не понравилась эта фраза. А мне не понравилась его. Не поддерживайте дружественных связей с Моими врагами и вашими врагами, проявляя к ним искреннюю привязанность, несмотря на то, что они отрицают веру в Аллаха. Он спросил, почему весь мой народ поступает не так, как написано в нашей священной книге, а как написано в его. Мы поссорились и опять убили друг друга. Невероятно. Хотя, по сути, мы просто и пытались свершить невозможное: обратить религиозного фанатика в свою веру. Неудивительно, что ни у кого не получилось. Снова отвлёкся: это почти конец истории, а надо сначала. Ни о чём уже кроме него говорить не могу. Зато я уверен, что такой не один. Второй скоро вернётся с потрясающим вином, поверь, мы много пробовали, чтобы сравнить. Пили мы вместе, кстати, ещё до того, как выучили языки друг друга, даже поспорить тогда не могли. Просто пьяные прожигали друг друга глазами. Звучит совершенно неправедно. Хотя я помню, что был самым примерным христианином, каким мог быть. Я без сомнений пошёл с... Извините, секунду...нет, не вспомню. Давайте по другому. Я был в войске одной из знатных семей города, чью фамилию я совершенно оправдано забыл уже пол тысячелетия назад. На мне был красный, кровавый крест. Мне тогда казалось, что мы помечаем себя, чтобы Бог увидел силу нашей веры, учёл наше старание. Сейчас мне кажется, что этот символ означал лишь одно - готовность убивать за концепцию. И за это Бог имеет полное право свершить что-то ужаснее, чем второе пришествие. Освободить Иерусалим! Как же мы, как же я в это верил! Как же я верил в монстров, что поселились там. Нет, конечно это не были люди, это демоны, черти! Разве можно отвергать Христа, что дал нам всё? Разве можно отвергать Христа, которому я начал молился сразу же, как научился мыслить? А перед этим я уже был крещён. А потом я впервые убил. Не должно было мне это запомниться, будь я настоящим христианином того времени. Я помню, что меч вошёл в чужую грудину, кровь хлынула, а сердце танцевало как бешеное. И я продолжил. Я убивал людей, потому что они не принимали моего Бога. Нет, даже две тысячи лет стараний Бессмертной гвардии не сотрут это с меня. Я смог смириться только благодаря тому, что был такой не один. И любим. Это помогает. Опять отвлёкся. Ладно, поправляться больше не буду, как хотите, всё равно вам потом про него часа два выслушивать. Что там по порядку? Как проходили походы? Мы двигались ужасно медленно. Феодалы, как положено феодалам, грызли каждый новый кусочек земли. Хотя, сначала, всё было не плохо. В первый год мы походили на армию с целью. Мы все слышали, что сделали сельджуки с бедняками, которых возглавлял тот священник, речи которого я бы назвал оружием. Каждый же из нас, дворян, знал куда и зачем мы идём. У меня, я помню, даже были военные товарищи. Меня почти не пугали их исповеди. На второй год мы уже грабили. Без сомнения, с нами делились братья христьяне, но этого не хватало, и всё наше полчище отнимало, во имя благой цели, у своих же соверцев. В этот же год мы впервые сражались по-настоящему. Встретились с врагом. Никеи сдались нам. Я помню, как многие пировали в пятницу, говоря, что Бог простит им всё за их подвиг. Я почему-то не пировал. Наверное ощущал, что меня он может не простить. Когда сельджуки организивали засаду по пути в Иерусалим, я был в авангарде. Я стал сильнее, притом ощутимо, но получил тогда серьёзную травму руки - меня чуть не сшиб конь. До моей первой смерти раны заживали медленней, в осаде Антиохии я не участвовал, но вместе с войском вышел его защищать. Я один из тех, кто был уверен, что видел святого Георгия, когда мы преследовали отступающих мусульман. Я был во истину счастлив от побед, пьянел от мысли, что поход успешен из-за божественного благословения. Мы были сильно истощены, когда наконец подошли к Святой земле, но нас бросала вперёд наша увереность и наша вера. Тот мой моральный подъём сложно описать словами. Я казался себе всесильным, прекрасным, несмотря на греховность плоти. Иерусалим предстал пред нами. Я был охвачен жаждой мести за всех товарищей, что потерял, за Господа, чью честь люди пятнали одним только своим существованием, за меня самого, мучающегося от страха смерти. Помню как сел на лошадь, дальше - туман. Каким-то образом преодолев тот град стрел, которым нас наградили защитники крепости, я смог, наконец, встретить его. Когда мой меч ударился о чужой килич я будто проснулся. Мир закричал, лязг, стоны, свист стрел, и на многие мили вокруг ничего, кроме боли. Я вдруг разозлился на этот мир, на всех этих людей, что не могут просто верить так же, как остальные. А потом он вспорол меня, разрубил почти надвое. И я ответил совершенно банальным мечом в живот. Умирал я в ярости, не успев ни покаяться, ни смириться. Плохая смерть для верующих того времени. Но ждала меня не плохая смерть, а нечто совершенно иное, ни рай, ни ад, ни частишище, ни Вальхалла, ни Аару, даже Стикс не разлился передо мной. Была пустота. Всё. Перед тем, как ожить, я видел свою смерть его глазами. А потом вдруг снова вернулась боль, но теперь из-за собственного меча в животе. Даже упомянуть Бога я не успел. Я помню, как проснулся, думая, что просто не то видел: может мне показалось или разум подводил меня. Понять что-то просто не хватило времени. Рядом снова были звуки, из оглушающего жужжания мух, слетевшихся на разлагающие тела, выделялся странный шорох, и я почему-то сразу понял, что это он. Почуяв угрозу и оглянувшись, я сразу же напал: поддаваться рефлексам проще, чем размышлять на тему произошедшего. Мы снова убили друга. На этот раз во сне я отчётливо видел, как вонзаю в себя нож, а потом ощущал мой собственный сильный удар по голове. Я проснулся и выдернул лезвие из грудной клетки: чувствовалось, что оно мешает ране полностью зажить, хотя я понимал, что это лишь ускорит смерть, если ты не бессмертен, конечно же. А потом наблюдал, как смертельная рана заживает прямо на моих глазах. На это раз я ощутил закономерность. Но решил, что это дар Божий - ничего другого мне просто в голову не лезло. Если так, то Бог благословил меня на сражение - он воскресил меня ради высшей цели. Да, ради убийства мусульман. Это сейчас звучит страшно и, по меньшей мере, странно, но тогда - вполне себе. Меня можно понять, я слышал о воскрешении только из Библии. Только Бог мог воскрешать, при этом людей достойных или вымоленых, а я - священник, крестоносец, носитель и распростронитель Его веры. И хоть по значимости мне было очень далеко до Лазаря - другого объяснения в моём опалённом религиозным походом мозгу не нашлось. Сейчас я рассуждаю об этом спокойно, но в тот момент это "открытие" подействовало вполне ожидаемо: я начал самозабвенно молиться. Меня обуяло настолько дикое восхищение, настолько сильное чувство исключительности и счастья, что сейчас, представляя картину всего происходящего, меня слегка потряхивает: я помню, как я вставал на колени, и как опять падал лицом в пропитанную кровью землю. Мухи всё ещё иногда садились на меня - вокруг были трупы, их пока даже не успели собрать в кучи. И я все повторял благодарность, и повторял, и повторял... А потом он снова убил меня. Я даже не заметил, как он подошёл, а его килич точным движением рассёк мне горло. Последнее что я помню - его ошарашенное, но такое же яростное лицо и трясущиеся руки, которыми он потянулся поднять лежащий подо мной кинжал, пока я захлёбывался в собственной крови. На этот раз снов не было. У меня появилось время хоть чуть-чуть осмыслить происходящее. Это, будем честны, не улучшило ситуацию. Если воскрес не один я, - сомнений в том, что огромный тяжёлый камень, а перед этим ещё и меч, убили этого иноверца, у меня на тот момент почти не осталось - то Бог благословил и его тоже. Тут начиналось самое непонятное. Как отступника веры мог защищать Господь? Может Бог простил его, потому что его ждёт великое будущее? Он избран? А я... И вдруг я понял, что знаю, что снова воскресну. Это чувствовалось, хотя на тот момент моё тело в принципе не могло ничего ощущать. И тогда, где-то на подкорке сознания, засветилась мысль. Ведь могло начаться второе пришествие. Именно так это и написано в пророчествах! Войны, смерти, мор. Поломников в Иерусалим забирали в рабство, мы голодаем, мы всё меньше любим... Я точно помню, что поверил в это. Страх суда Господня тут же захватил меня. Вся земля сгорит? Мне тогда был так дорог мой приход, моя комната, зелень весны, морской прибой! Я почувствовал глубокую грусть от возможной разлуки с прежним миром, таким грешным и мерзким, таким отвратительным, но в то же время прекрасным. Я решил, что мне нужно срочно понять - одни ли мы воскресли? Остались ли другие в живых? И вдруг голову прошибло ещё раз: взяли ли мы Иерусалим? Когда я снова смог открыть глаза, солнце заходило за горизонт. Он стоял чуть поодаль и наблюдал, как я медленно поднимаюсь. Боясь, что он снова захочет убить меня, я быстро нашёл глазами ближайший труп, рядом с которым обязано было быть оружие. Если это второе пришествие, то все крестоносцы должны были воскреснуть, так ведь? В тот момент я начал размышлять о том, насколько праведными были члены похода. Я ведь слушал их исповеди, видел, что они делали, и понимал, что это явно выходило за рамки "защиты Священной земли". Но не может быть, чтобы из всего этого поля трупов перед вторым пришествием воскресли только мы двое. Я помню, как ощутил невероятное желание снова оказаться среди своих. Понять, что мир не сгорит, а Божьего суда не будет. Мой взгляд упал на стену города. С того места было совершено непонятно, есть ли там люди или нет. И какие люди. Я встал, метнулся к трупу и поднял чужой меч. На этот раз я напал первым - он, пока я не приблизился, лишь ошарашено смотрел на меня. На этот раз повезло мне, глинок тяжело вошёл ему в тело, но не желая искать другое оружие и продлевать ему жизнь, я вытащил его. Одного я совершенно не ожидал: когда я, отдышавшись, побрёл к городским воротам, он встал и пошёл за мной. Это произошло по моим меркам как-то слишком быстро, и то, что за мной идёт только что убитый мною человек, казалось чем-то невероятным. Когда он подошёл на опасное расстояние, я развернулся. Мы замерли. Даже помню что спросил: "Что с нами происходит?" Он, конечно же, ничего не понял и ответил мне на огузском, так называют этот мёртвый язык сейчас, его я, в свою очередь, тоже не знал. Я попробовал по-другому, сопровождая всё жестикуляцией: "Чей сейчас Иерусалим?" Он нахмурился, выплюнул что-то оскорбительное, это понятно и без знания языка, и напал. На этот раз мы убили друг друга очень быстро. Во сне была чехарда из убийств, моего лица и сильнейшей боли. Происходящее с каждой секундой всё больше походило на второе пришествие. Бог же должен как-то себя проявить, чтобы оживить человека, нет? Послать видение, свет, хоть что-то. Воскрешение же наше было тихим - каким-то тёмным и скорее неправильным. На моих одеждах было уже море крови - ещё одно напоминание о реальности происходящего. Красный крест почти не выделялся на её фоне. Проснувшись, я решил срочно найти других людей: попасть в город, независимо от того, чей он сейчас. Его уже рядом не было: похоже смертельная рана, нанесённая мне, оказалась в разы серьёзнее. Отложив все сомнения и решив, что попытки понять божий замысел бесполезны, я снова направился к главным воротам. Что? Да, конечно, он скоро вернётся. По бессмертнным меркам, я имею ввиду. Мы были неразрывно связаны, но не понимали этого. Мне был важен Иерусалим, город, о котором я так мечтал. Поняв, что воскрес только я, а остальные люди живы, кроме убитых, конечно же, я вконец запутался. Бог воскрешает меня, ради моего служения? Но мне не был подан ни знак, я ничего не ощущал кроме боли и страха. Единственное, что могло иметь хотя бы какую-нибудь божественную природу - это эти сны. В которых я умирал за него. После моего прихода в Иерусалим и дня, проведённого на коленях в храме, мне приснилось, как он гибнет от голода. Потом мне множество раз снилось, как он умирает. И каждый раз меня волновало: зачем Богу это? Зачем ему показывать это мне? Зачем я чувствую его боль? Это очищение, думал я. Учение твердит: через страдания тела мы укрепляем наш дух. Это значит, что через эту боль я должен стать ближе к Богу. На шестой год в Иерусалиме я умер от тифа. Тогда считалось, что все болезни снисходят к нам за грехи, я решил, что я недостаточно верен и ушёл в келью. Там, изнуряя себя голодом, наверное даже умерев от него разок, я провёл почти два года, пока он снова не погиб, и я не увидел его на границе королевства и, по чистой случайности, не узнал место. Мы грабили его в начале войны, теперь это делали другие рыцари, но в видении это выглядело так...ужасно. Он умер, защищая матерь с ребёнком и наверное именно в тот момент я увидел в них людей. Это звучит отвратительно, не спорю, меня вообще сложно назвать хорошим человеком, это только он так может. Если вкратце, то я, сославшись на паломничество, отправился к нему. Мы встретились и убили друг друга. Потом снова, и снова... А потом мы начали слишком быстро умирать от усталости и голода, из-за чего драться стало неинтересно. Жестами мы договорились найти еду. Так и начали путешествовать вместе. Очень просто, будем честны. Я не заметил, когда всё это стало привычным: общий быт, общее бессмертие и, конечно, общая ненависть. В тот момент мы думали, что ненавидим кардинально разные вещи. Сейчас мы знаем, что всегда ненавидели одно и тоже. И когда на нас впервые напали, мы начали защищать друг друга. Почему это сделал, я на тот момент не понял, сослался на Бога, на нужду в битве с противником веры. Он сделал тоже самое. Потом мы выучили языки друг друга, хотя нам этого было не нужно. Так просто было удобнее спорить, удобнее оскорблять. Мы тяжело переносили второй крестовый поход. Это отбросило наше общение на многие мили назад. Когда был завоёван Иерусалим, я убил его трижды, не дожидаясь, пока он встанет. Но время шло, и мы видели весь тот ужас, что творили обе стороны. И постоянно смерть, смерть, смерть... Началась чума. Умирать от болезней ужасно неприятно, это звучит странно, конечно, но вы меня поняли, думаю. Мы договорились убивать друг друга сразу, как заразились, уберегая от страданий. Это вписывалось в рамки соперничества: мы не могли сражаться в полную силу, пока больны. И посещая заражённые города, я чувствовал, что эта кара Господня. За эти походы, за эти смерти. В какой-то момент религия перешла из конфликта всеобщего в какой-то личный и глубокий. Мы перестали осуждать за неё других людей, зачем, если они уже почти мертвы. В то время они жили даже короче, чем сейчас! Для меня они стали как звёзды. Такие яркие, красивые, дорогие для сердца, но взойдёт солнце и их уже нет. А потом снова, и снова, и снова. Отбросим условности, что звёзды по-настоящему почти так же бессмертны как мы. Тогда этого ещё не доказали. А мы... Мы начали обсуждать почему бессмертны. Сначала сходились в том, что оба избраны, но одним богом, я верил что Иисусом, он - что Аллахом. Потом решили, что это испытание силы нашей веры. Через два столетия были почти уверены, что это кара. Дальше нам было уже не важно. Но это потом. Я же рассказываю о том, как мы поняли, что нужны друг другу сильнее, чем боги.Даже чем бессмертие. Он бы смог сказать это ещё лучше. Он мастер выражать чувства в слова, мой язык - это больше факты и действия, пусть даже странные. Тем временем, где-то через столетие, мы стали сражаться заметно лучше, чем большинство, что нам встречалось. Потому что дрались мы всегда. И с каждым разом всё дольше и красочней. Нам стало интереснее спасать других людей, а не убивать. Это намного сложнее. И реже получается. Мы единственные понимали друг друга. Нам продолжали снится сны. С их помощью мы снова встречались, если разбегались в ссоре или нас убивали и растаскивали тела. Это удобно - убиваешь себя и другой уже знает, где ты. Мы выучили друг друга. Все приёмы, всю мимику, все жесты, все слова. Он знал мой пост - я его. Еда, да даже женщины - мы узнавали друг друга по шагам и дыханию. И так, узнав его, хоть чуть разобравшись в мире вокруг, мне стало сложнее его убивать. Не думайте, что это произошло так резко и осознано, как я рассказываю сейчас. Это длилось десятилетия. Просто накапливалось, притом с обоих сторон. Но намного быстрее возросла ненависть, когда я понял из-за чего я испытываю такие сложности. Больше, конечно, я злился на себя, но успешно это перекладывал. Из более-менее адекватного взаимодействия мы снова создали глубочайшую пропасть, чтобы продолжать убивать друг друга. Разговаривали только о нужном, совсем перестали друг друга касаться вне боя... Да, я понял, что это проблема, и разозлился ещё больше. Всё дошло до того, что мы специально начали говорить только о наших священных писаниях, просто чтобы находить миллионы поводов для битв и ссор. Мне повезло на в этом плане больше, Коран чтится как истина продиктованная Богом в исламе, он для них так же божественнен как Иисус. Мы по памяти читали друг другу отрывки. У него, что логично, получалось лучше. И очень красиво, пусть я и не хотел этого признавать. Мы часто находили несостыковки и ссорились. Когда же находили схожести, ссорились из-за того, чья именно это истина и кто у кого её украл. А потом я упомянул "возлюби врага своего". Он смеялся долго, очень злобно, рассматривая меня так, будто хочет сожрать. Привёл противоположные по смыслу строчки из Корана. Я уже упоминал это, да? Мы долго кричали друг на друга, но впервые спор шёл уже почти напрямую про нас, и было так больно от этого "почти", от бессмысленного страха близости, от бурлящей под кожей ненависти к друг другу, но в ту же секунду и ко всему что нас разделяет. Когда я убивал его, то почему-то заплакал, растерялся, пропустил последний удар, но перед тем, как умереть, успел увидеть его мокрые от слёз глаза. Мы не заговорили об этом. Но с этого момента мы знали, что что-то происходит. Что-то зловещее и нами непонятое. И это что-то всё больше росло, пухло и давило. В голове во время схватки оставалось лишь одно: если я его поцелую, может я всё-таки умру? Может всё это огромное, ужасное, и бурлящее чувство разорвёт меня и сможет наконец поглотить навсегда? Мы сражались на далёком севере зимой, чтобы нам было сложнее, интереснее. Я помню много подробностей. Каждая мелочь тогда давила на меня и кричала о моём желании. Шёл невероятно пышный и медленный снег. Он не таял на его чёрных кудрях и я сильно отвлекался на это. Это ужасно злило, поэтому придавало сил. Где-то через минут двадцать смог выбить у него оружие, но из-за снежного покрова был очень не поворитлив, из-за чего он смог легко наброситься на меня голыми руками. Потом пару раз сильно задел его мечом, но это почти не возымело эффекта, раны затягиваются несмотря на лютый холод, хоть и медленнее, чем обычно. Я очень неудачно замахнулся: снег скрипнул, он смог выбить из моих рук меч и повалить на землю. Там мы боролись ужасно долго, у меня успело онеметь лицо: он был лучше меня, когда дело доходило до рук. Когда я почувствовал холод его пальцев на своей шее, а его дыхание - на своей шеке, я ощутил восхищение, а потом дикий страх - не за свою жизнь, а за то, поймёт он или нет. Потом всё случилось слишком резко: он отпускает моё горло, решив не добивать и смотрит, так, казалось, долго, а на его реснице лежит, будто издеваясь, снежинка. Он был необычайно, неприлично красив в тот момент, и это буквально сломало моё самообладание, я ненавидел его за это, но просто до безумия любил и люблю. Сейчас, спустя достаточное количество времени, это кажется таким банальным. Мне надо было поцеловать его быстрее, а не ждать годы. А потом не мучаться от того, что это грех, примерно столько же. Но, в мою защиту, не я один такой! Да, милый? О, всё-таки принёс! Я тогда за бокалами, вы тут посидите, поговорите, я спешить не буду. *** Он поцеловал меня первым, но я признался раньше. У него с этим вышло сложнее, всё-таки он был священником, а я, пусть и был невероятно религиозен, за годы начал сомневаться не то чтобы в Боге, а скорее в людях, говорящих за него. Как верить, почему, зачем. Будем честны, не верить в существование высшей силы сложно, когда каждый раз воскрешаешь. Хотя, конечно, это может происходить из-за чего-нибудь неизмеримо маленького, просто ещё не открытого человечеством. Я был так глубоко поражён ДНК, мы с Ником в какой-то момент решили разобраться, что это, в итоге после двух суток с учебниками мы решили, что не зря мы гвардия, а не учёные, в современном оружие разбираемся и слава...Всем нам слава вообщем. Вам интересно что было после поцелуя? Может его подождём, я, как он очень любит говорить, неизлечимый романтик, а от того недостоверный рассказчик. Ладно, вы только говорите, если будет получаться недостаточно восхищённо, я обязательно поправлюсь. Меня тянуло к нему намного раньше, чем это произошло. Тянуло так, что я думал о проклятие, наваждении, я не мог замышлять поцелуя, нет, я не мог и мечтать о нём. Я наслаждался временем когда он был рядом, когда говорил, когда сражался. Даже если против меня, особенно если против меня. И это наслаждение, эту привязанность я ненавидел и отрицал всеми возможными способами. Как и он, я думаю. Просто когда мы поцеловались, я понял, что он может испытывать что-то похожее ко мне, и мой мир распался. Раскрошился на тысячи тысяч частиц, каждая из которых хранила в себе его отражение. Всё во мне полюбило его. Не только за смелость, за всё. За то, как он спасал, за то, как он убивал, как боялся и как улыбался. Мне хотелось знать и видеть всё, что с ним связано. И, конечно же, меня это испугало. Я даже помню, что именно меня волновало больше всего. Я раз за разом пел "Худ", 11 суру, историю Лота, в которой люди, погрязшие в своей похоти, пытались соблазнить ангелов, спустившихся покарать их. Те ответили: «Ты ведь знаешь о том, что твои дочери нам не нужны, ты хорошо осведомлен о том, чего мы хотим». И я тоже знал, что хотел только его. И больше ничего. Умирая раз за разом, я радовался, что это происходит от его рук. Когда он молчал, я был счастлив от его спокойного лица, когда говорил - моё сердце трепетало от нежного голоса. Я ощущал себя этим человеком. Которого покарают за эти чувства, который будет страдать. Но я всё не умирал. Как бояться кары, если она наступит только если произойдёт ещё одно чудо? Странно, но разве ад предназначен для тех, кто умер больше одного раза? Как вообще будет решаться такой случай? Я думал, что я очень нескоро узнаю ответ на этот вопрос. До того, как мы встретили Андромаху, я почти полностью поверил, что бессмертен навсегда. Я перестал бояться любой кары, кроме осуждения одного единственного человека. Моя мораль держалась на честном слове. А потом я решился рассказать ему. Я знал, что он слушал исповеди и был почему-то уверен, что он слышал что-то ужаснее, чем признание в чувствах от человека, который убивает тебя уже целые десятилетия. Я изъяснялся очень долго. И даже криво, хотя выучил язык идеально. А потом, увидев его глаза, попытался сбежать. В них была лишь ненависть и боль, но в таких количествах, что казалось, будто ими он может затопить всю сушу. Он был прекрасен, так прекраснен, что я помедлил, хотя знал, что он нападёт. Я готов был умереть, лишь бы дольше смотреть ему в глаза. И мы снова убили друг друга. А потом, когда воскресли, он снова поцеловал меня. Он был так смел: сильнее, лучше него нет! Вселенная была создана для него, меня никто не переубедит, я бы отдал за него всё, что есть в этом мире. Когда он решился, я впервые по-настоящему ожил: после поцелуя мы говорили не переставая, о нас: что будет, если никогда не умрём, что, если ад существует. Крича, прячась, лишь бы не видеть, мы говорили о том, что мы чувствуем и что хотим. Знаете, раньше с любовью было легче, но строже в сексуальном плане: между мужчинами осуждались только взаимодействия сексуального характера. Но времена меняются. Это даже выделяли как отдельный вид любви и болезнь, но тут всё зависит от благоразумности, я думаю, зато всем резко стало плевать на половые отношения: их напрямую приравняли к чувствам. Не могу этого полностью осуждать: я чувствую тоже самое по отношению к Нику. Я не понимаю, как можно назвать то, что между нами происходит просто сексом. Это любовь. Она безгранична для нас. Но всё-таки его волновали условности, поэтому мы много обсуждали это с ним. Я тогда слегка поражался Иисусом, которого рисовал мне Ник: любить весь мир, всех людей, терпеть, и радоваться, что терпишь. Я спрашивал, почему мои прикосновения хуже любых других. Он ответил, что мы здесь не причём. Но наши чувства это похоть, грязь. Я посмотрел ему в глаза, и, мне кажется, он понял, как ошибается. Я спросил "Ты думаешь, что любовь - это грех?" Он молчал ужасно долго, но всё смотрел на меня так, будто я только что сломал вселенную. "Мой Бог обожает любовь. Если он не простит мне всё, что я чувствую и делаю по отношению к тебе, я думаю, он просто не знает, что это такое. " И в этот момент, если бы мог, я бы полюбил его ещё больше. Но сильнее, ярче уже давно было нельзя. Сон, в котором мы умирали в последний раз, мы так и не увидели. И мы очень старались не думать, что это означает. Мне нравится представлять, что это потому, что мы больше никогда не сможем потерять друг друга. Но однажды он сказал, что это может делать кто-то высший для того, чтобы мы не свихнулись, почувствовав последнюю смерть любимого. Но я и без этого не смогу это пережить. Ха-ха. Нет. Правда. Я кинусь в море с камнем на шее, всё, лишь бы не думать. Не... О! А вот и бокалы! Спасибо, дорогой! Поцеловать тебя сейчас, наверное, будет верхом неприличия. Как хорошо, что у нас будет почти вечность, чтобы извиниться.