Свобода мата и вишнёвых сигарет

      На самом деле, мы все глубоко поражены ужасом безысходности. Просто у каждого своя борьба. Кто-то учится до утра, кто-то выглядит счастливым, а по ночам не может заснуть, кто-то постоянно болеет, кто-то страдает из-за травли, кто-то никогда не уверен в себе, кто-то теряет близких, кто-то плачет и смеётся невпопад, кто-то лежит в больнице со смертельным заболеванием, кто-то уже не сможет вернуться в любимый спорт, кто-то не имеет возможности оплатить обучение в университете своей мечты, кто-то невзаимно влюблён, кто-то простужен, кто-то наносит вред сам себе, кто-то отдаёт всего себя другим, кто-то ненавидит своё тело, а кто-то — душу. У каждого внутри — целый мир, который навсегда скрыт от глаз других. В этом трагедия человечества — мы никогда не поймём друг друга.       Но можно пытаться рассказать о чём-то и пытаться понять. По-своему, да, но это имеет смысл. Иллюзия понимания приносит тепло и помогает справиться с чувством одиночества, на которое обречены в той или иной мере мы все. Иллюзия понимания может быть очень реальной.       Итачи знал это лучше большинства людей. Как наследник клана, передающего от отца к сыну мастерство наложений техник иллюзий, он умел создавать в головах людей невероятно реалистичные миры, повелителями которых был он сам, распоряжаясь чужим сознанием так, как ему это было угодно. Жаль, что нельзя было наложить такую на самого себя, когда желание убежать от реальной жизни становилось всё сильнее.       Музыкальный инструмент — скрипка, — четыре иностранных языка плюс родной, высшая математика, экономика, философия, эрудиция, искусство, биология и география, экология, физика и химия, ведение бизнеса, психология и основы психиатрии, риторика и красноречие — вот те дисциплины, которые должен был учить каждый наследник клана Учиха. Первый сын, потому что второму дозволялось больше свободы — и Итачи ненавидел это неравенство всеми фибрами души, а ещё больше он ненавидел радостную улыбку младшего брата, зовущего его поиграть. Мама улыбалась и кивала, но взгляд отца предупреждал, что лучше Итачи отказаться от предложения и выучить что-нибудь ещё, например, усилить память очередным стихотворением или затвердить ещё полсотни иностранных слов. Врождённые таланты к обучению не помогали Итачи, потому что, узнав о них, его стали нагружать больше: "Ты будешь лучшим в роду! Гордость предков!" — а хотелось всех этих предков некультурно послать и стать свободным от жёсткого обучения хотя бы на неделю.       Единственной отрадой становился побег из дома и встреча с лучшим другом, Шисуи. Шисуи уже крепко ассоциировался с тишиной и покоем, когда Итачи не должен был быть идеальным наследником, а мог быть собой, снимая все маски и забывая о ненависти к родной семье. Шисуи мог выслушать и посочувствовать, поддержать, погладить по голове, разминая уставшую кожу и перебирая пальцами потускневшие волосы; мог дать совет и помочь не убить ни родителей, ни младшего брата, ни прочих многочисленных родственников, которые оказывали ужасное давление.       — …на этом finita la comedia, — устало завершил Итачи, опуская голову на колени Шисуи и закрывая глаза.       В волосы тут же опустились руки, даря непривычную ласку, касаясь тепло-тепло и нежно-нежно. Итачи почти почувствовал, как что-то внутри него начало таять, открывая перед Шисуи всю уязвимую личность, все тревоги и страхи. И было бы так приятно верить, что Шисуи понимает!..       Но суровая жизнь наследника клана сделала Итачи реалистом и большим скептиком. Детской веры в возможность невозможного чуда ради добра в нём не осталось, как и блеска глаз, стремления узнать что-то новое об этом мире просто так, потому что ему интересно. Возможно, Итачи был слишком слаб, если учёба сломала его, возможно. И всё же Шисуи был здесь, с ним, и гладил его по голове, возвращая в настоящее и отвлекая от самокопания. Одним своим существованием и присутствием рядом Шисуи доказывал, что Итачи достаточно силён, умён и красив, чтобы жить и знать, что он достоин лучшего обращения с собой.       — Пиздец они, — выдохнул Шисуи.       В отличие от самого Итачи, он не был скован необходимостью говорить строго культурно и по всем правилам. Шисуи вообще был свободнее, и это было очевидно даже тогда, когда Итачи позволял себе расслабиться и наплевать на рамки и правила. Шисуи мог говорить искренне и грубо, мог курить, материться, мог даже ударить (Итачи никогда не признается в том, что ему до одури нравится, как из уст Шисуи звучит мат, как Шисуи обхватывает пальцами сигарету, как выдыхает дым с ароматом вишни. И попробовать никогда не попросит). У Шисуи эта свобода почему-то не бесила так, как бесила у Саске — нет, Шисуи вызывал не болезненную зависть, а восхищение и безмятежность.       Хотя мятеж устроить всё равно хотелось. За столько лет желание стало привычным, поселилось под кожей, почти перестало ощущаться, но всё ещё было живо. Зрело, готовилось, как готовится к укусу змея, собираясь вонзить клыки в ногу нарушившего её покой человека и выпустить яд в кровь, отравляя её, лишая спокойствия в ответ и заставляя испытывать мучения. Мучения, как от пыток. За века люди придумали множество способов причинять друг другу боль и убивать друг друга, и под суровым взглядом отца Итачи понимал, почему — потому что в древности существовало наследование, и неравенство, и родственники, и семьи... И друзья, раз человечество так и не вымерло. Потому что тёплый взгляд Шисуи и его смех — о, его смех, который не вписывался ни в одну партитуру, но был несравнимо лучше любой мелодии — поднимали с колен не для мести, а для жизни. Чтобы ею наслаждаться как можно более искренне, чтобы эта искренность была настоящей, а не рождённой из ярости.       Шисуи всё-таки раздражал этими свободными взглядами и этими сигаретами, но раздражал приятно, и это раздражение, слабое-слабое, было способно погасить всю ярость Итачи. Нет никакой ярости, когда родные руки перебирают волосы, когда незаменимый, необходимый пуще воздуха голос шутит, когда солнце заслоняет силуэт и на губы опускаются чужие, и рот наполняется вкусом этих блядских вишнёвых сигарет, и от них не тошнит, нет, они нравятся, и, кажется, всё-таки хочется попробовать, и Итачи пробует дышать, но это бесполезно — попросту не нужно.       Конечно, потом снова будет дом, и осточертевшие стены, и постылые уроки, и наскучившие учителя, и улыбающийся назойливый брат, но сейчас... Сейчас это неважно, не имеет значения, не имеет веса. А массы у всего этого изначально нет — и Итачи свободен.