Облако

Утро как сон. Как туман. Как что-то ирреальное. Как то самое между. Короткий миг перехода, отчего-то затянувшийся, застывший, словно скованная ранним льдом река. Потрясающе. В голове ничего. Приятное такое опустошение. Словно ее набили ватой. Если бы облака можно было трогать, они, наверное, были бы именно такими. Холодными, мягкими, оставляющими капельки росы на пальцах. И безупречно чистыми. Ей такое нравится, она ведь помешана на стерильности и абсолюте. Любит острые грани. Я тоже. Но если меня привлекает возможность сорваться, то для нее притягательна их конечность. Чёткая определённость проведенной границы, итог. Когда я думаю о конкретном месте, которое могло бы ей понравится, сразу представляю вершину горы. Разряженный воздух, острые каменные гребни под ногами. Там тоже есть облака. Все вокруг одно сплошное облако, обволакивающее слепящей белизной. Вроде бы густое, потому что не получается дышать, но ненадежное, потому что за него невозможно ухватиться. Приходиться балансировать на носочках, чтобы не сорваться. Хотя, я была бы не прочь. Упасть. Погрузиться в эту свободу бесконтрольности, исключающей предопределённость и расчёт. Нет точки опоры, исходных данных тоже нет. Нечего анализировать. Можно просто отдать себя миру, пространству, материи, позволить им превратить себя в ничто. Для нее острые пики – совсем другое. Путь к вознесению, что-то около того. Она бы тоже раскинула руки, но двинулась вверх, прочь от грязи несовершенного мира. Иногда для того, чтобы делать невозможные вещи, веры достаточно. Она не думает о том, что может не получиться. И у нее получается. Мягкое облако обращается мрамором. Твердые белые ступени увели бы ее вверх, куда-то там за стратосферу, к космической безликой безупречности. Но сейчас мы обе здесь. Пялимся друг на друга совиными глазами, оглушенные, нелепые, примитивные и тупые. У нее волосы липнут к губам и спутанными космами теряются в складках одеяла. Они все еще блестящие, но уже не напоминают единую черную массу, стекающую с висков за уши и по спине. Мне это нравится. Когда она такая. Когда нет этой ублюдской, застегнутой до последней пуговицы рубашки. Строгой, неестественной осанки. Сложенных – палец к пальцу – рук. Пальцы, нервно сминающие одеяло, с белыми костяшками и обломанными до крови ногтями, вот это да, это почти заводит. Только не сейчас. Сейчас я облако, парю выше всех этих биохимически обоснованных мотивов. Но взгляд не отвожу. В пальцах чувствуется жизнь, энергия, которую она не может контролировать. Ей, вероятно, потом будет неприятно. Мне это нравится. Мои собственные губы в шоколаде. Облизываю их. Машинально, потому что наконец хочу понять, чего это они так слиплись. Сладко. Ненавижу молочный шоколад, откуда он вообще взялся? Я действительно не в курсе. И, черт, как же это приятно. К сладкому примешивается горечь, солоноватая, металлическая. От нижней губы осталась одна бахрома. Буду теперь ходить как жертва нервоза. Чужого. И острых зубов. Зубы у нее классные. Обожаю их, честно. Белые, ровные, только клыки немного повыше остальных. На одном из них есть крошечный скол. Если провести по нему языком, можно поцарапаться. Она выгибает бровь. Раздражённо. Ее злит, что я тут облизываюсь. Хотя всего пару часов назад вообще не смущало. Тоже выгибаю бровь. Если хочешь обогнать того, кто впереди, начни в точности повторять его действия. Вообще, там все чуть сложнее, но кому сейчас нужны эти разъяснения? Она впереди. Мутный фиалковый в глазах начинает проясняться. Так морозный узор тает на стекле под воздействием тепла. А я все еще облако. Хочется побыть им подольше. В уголках ее губ прячется улыбка. Между прочем, чтобы начать эту улыбку распознавать, мне действительно пришлось постараться. С мимикой у нее дела в принципе не лучшим образом обстоят. Этюды и полутона, никакой конкретики. Под первым кроется второе, под вторым третье. И ладно. Гораздо интереснее присматриваться к теням. Обычно все они холодные и сырые, но иногда проскальзывает что-то еще. Как сейчас. Его тоже хочется слизать. Я тянусь вперед. Костлявая паучья рука впивается в плечо, и я послушно останавливаюсь. Точно, уже утро. Мне плевать в общем-то, но в этот раз и вправду стоит притормозить. У меня все болит. Ненавижу боль. Ноет, жжется, свербит, почти как после работы. Морщу нос и заглядываю под одеяло. Ага. От бинтов не осталось ничего, кроме пары всохших в запекшиеся порезы ниток. Полосы хаотично разбегаются от запястий к плечам. На первый взгляд сплошной бардак, но если под определённым углом вытянуть руку, можно увидеть узор. Я просила ее срезать все, но местами розовые и белые зигзаги-узелки все-таки проглядывают. Отрываюсь от рук и смотрю в белое лицо. Осуждающе. Теперь неприятно мне. А ей нравится. Да, системности и завершенности ей хочется во всем. Срезать лоскутами слишком скучно. Грубо, банально, с такой плебейской формы насилия не вставляет. Это по моей части. Меня, собственно, тоже не вставляет, но приходиться жертвовать себя рутине во имя работы. Я сгибаюсь, и гримаса сама собой появляется на лице. Узор на спине, выходит, сложный. Я чувствую, как он перекатывается поверх мышц, перетекает с плеч к позвонкам, натягивая кожу. Я теперь как расшитая терпеливой рукой салфетка. Губы расползаются в ухмылке, и я не вижу смысла ее скрывать. Бедра мне даже нравятся, особенно правое, на котором старое пулевое превратили в пылающую сюрреалистичную вспышку. Я теперь и солнце, и лес, и целый млечный путь. Перспектива посещать душевую угнетает, поэтому снова заворачиваюсь в одеяло. Она смотрит кичливо и кривясь, но я ведь знаю, что подо всем этим прячется. Поэтому предлагаю: – Прекрати. Утро, настоящее утро, до нас еще не добралось. Мне приятно. Это ее отвращение. Приятно знать, что она еще не раз и не два зароется в мысли о принципах, грехах и самоосуждении. Узоры на моей коже, ссадины на губах, еще кое-что – наглядное свидетельство несдержанности – не дают ей покоя. Приземляют, макают лицом в грязь, делая нас почти идентичными. От меня так и несет разочарованием. Иногда оно липнет к тем, кто оказывается слишком близко. Я не злорадствую по этому поводу. Просто, если прикасаешься к чему-то такому, впускаешь его в себя, глупо надеяться, что оно не оставит на тебе липкий разъедающий след. – Ты же понимаешь, что это ничего не значит? – роняет она, и слова как хлопья снега, только мне совсем не холодно. Мы обе знаем, что она лжет, просто настоящее утро все ближе, и пора бы возвращаться к привычному. Когда я улыбаюсь, моя улыбка острая как бритва, на работе ее очень любят. Их щеки бледнеют, вспыхивает лихорадочный блеск в глазах... Ее глаза сейчас не блестят. Они еще не успели стать похожими на пару стекляшек. Ее рука возвращается к моему плечу, но затем сменяет курс и тянется к подбородку. Она поворачивает мою голову сначала вправо, потом влево, и я понимаю, что с шеей тоже беда. – Осаму. Ох, как же... Мурашки щекочут кожу у линии роста волос, бегут вниз по спине, огибая позвонки. Забываю про шею. Вообще про все. Можете посчитать это неразумным, но мне такой эффект нравится. Надеюсь, он не сойдет на нет слишком быстро. Она улыбается. И на миг эта гнетущая стылая древность оставляет ее взгляд, он проясняется, лучится, и этот свет... Хотелось бы в него поверить, но я знаю, что нельзя. Что это сияние вовсе не солнца, а биолюминесцентных бактерий глубоководных рыб. Приманка. Но она не хочет меня съесть. Ей нужно кое-что другое, но это я предложить не могу. Оно досталось Одасаку. Она отстраняется. Стекает с кровати, гибко и плавно. Выпрямляется. Высокая. Волосы струятся по ее спине. Черное на белом. Тусклые лучи зимнего солнца серебрят их, подсвечивают. В рассеянном мареве кажется, будто ее кожа приглушенно мерцает. Она похожа на призрака, что вот-вот растворится в новом дне, когда растают последние тени. Я наблюдаю за тем, как она подбирает с пола одежду. Делает это методично, с достоинством. Контрастное зрелище. Если честно, у меня бы так не получилось. Потом педантично разглаживает складки на рукавах. Пуговица – в петлю. Раз, два, три… Вчера их было девять. Сегодня не хватает четырех. Раздраженный взгляд. Я пожимаю плечами и в качестве извинения предлагаю свою рубашку, но она для нее высоковата. Сколько лет этой женщине на самом деле? Лицо у нее почти такое же как у меня, но глаза... эту иллюзию рушат. Она качает головой, заворачивается в плащ. Черные волосы, белый воротник, черные полы. – До свидания, Осаму. – До свидания. Я ее по имени не зову. Она уходит. Я выдыхаю и растекаюсь по смятым заляпанным простыням. Знаю, что это повторится. Поэтому ведь "до свидания".