Рояль

      Сотрудники разъехались в отпуска, предвещая теперь почти целый месяц затишья в вечно бурлящем новостями и событиями институте. Затишья для кого угодно, но только не для неустанного директора НУИНУ, которая скорее бы отгрызла себе правую руку, которой подписывала все эти заявления, чем отправилась в собственный законный, между прочим, отпуск.       Вот и теперь она почти допоздна засиделась в кабинете, раздражённо постукивая ручкой по столу. В институте оставалось кроме неё разве только два человека – дежурный сегодня до полуночи Камнеедов и Брыль в своей мастерской, который упорно но безуспешно пытался добиться успехов в создании Буратино. Ковров, на удивление, без угрызений совести оставив своего товарища, умчался к новоявленной невесте в Сочи. Странная была история, и вопреки логике, непонятно чем она должна была закончиться, по правде говоря, но всё же хотя бы из приличия стоило за него порадоваться.       Шемаханская-то уже грешным делом было подумала, что они с Брылем между собой быстрее поженятся, чем благородный и правильный Ковров всё же выберется из своей мастерской, чтобы устроить наконец свою личную жизнь.       Личная жизнь самой Шемаханской как-то, но всё-таки была устроена, не без помощи одного очень бойкого и очевидно смелого её заместителя по науке, с которым они вот уже неделю не виделись. А всё из-за глупой ссоры на почве очередного отказа-не отказа – вряд ли уже кто-то из них был способен трезво оценивать ситуацию – её, Киры, от замужества. Никак Киврин не хотел её понимать... А точнее она Киврина. Сдался ему этот брак!       Разозлившись, скорее на себя и свою нерешительность, нежели на Ивана Степановича, Кира отправила его в Москву на производство, где работал Пухов – надо было раздобыть какой-нибудь интересный музыкальный инструмент для одного занятного опыта. Сделать это, конечно же, мог кто угодно – да хоть и кот Вася при нужной подготовке, но Киврин неудачно под руку подвернулся со своим предложением.       Не сказать, что Кире всё это не нравилось – скорее наоборот – она млела и готова была лужицей растечься всякий раз, как Иван Степанович решительно и по-мужски заявлял о своих намерениях. Но вот какая-то внутренняя стена, страх, что вся их замечательно отлаженная за эти пять лет жизнь, начнёт рушиться – при том совершенно неясно, с чего бы вдруг штамп в паспорте на это как-то мог повлиять, – моментально накатывали на Киру необъяснимой паникой.       Конечно же она любила Киврина – своего такого дорогого и незаменимого во всех смыслах, её сердцу человека, и совершенно точно не сомневалась в том, что и он – отчаянно и неистово – тоже её любит. И всё же что-то её останавливало. Хотя каждый раз она отвечала на его предложение согласием – и даже искренне, без увёртываний. Вот только почему, стоило делу дойти до каких-то серьёзных действий, она едва ли не сбегала, позорно ища отговорки, Кира до сих пор не поняла.       Она прикрыла глаза, собираясь с мыслями, как вдруг из коридора послышалась музыка. Кто-то очень настойчиво мучил, кажется, пианино в холле института. Шемаханская подорвалась с кресла. Что за новости? Никогда в их институте не было пианино.       Она накинула пиджак – даже летом в коридорах института было холодновато, а она холод не очень-то и любила, вопреки всеобщему мнению, – и натянув на лицо выражение ясно читаемого раздражения, направилась к лестнице.       Мелодия всё больше напоминала классику, нежели что-то современное, и лилась она до того правильно, до того гармонично и мягко, что сомнений в том, кто притащил это безобразие в институт и теперь играл, больше не осталось.       Киврин сидел за огромным чёрным роялем в своём неизменном костюме, и Кира невольно засмотрелась с высоты ступеней на его изящные пальцы.       – Рояль! – воскликнула она, старательно давя счастливую улыбку, которая так и просилась при виде любимого. – Иван Степанович, – добавив к голосу стальных ноток, произнесла она. Тот наконец услышал, дёрнулся, поднял голову, но играть не прекратил. – Вы видели время?       – Полночь! – улыбаясь, кивнул он.       – Не пора ли спать? – Кира мягко прошлась пальцами по холодным мраморным перилам и спустилась к нарушителю её ночного спокойствия. – Я понимаю, что все разъехались, но Иван Сте...       – Выходи за меня.       Музыка вдруг смолкла и он совершенно очаровательно посмотрев снизу вверх на свою начальницу, выудил из кармана пиджака восхитительное серебрянное кольцо с чёрными камушками. Оно мерцало в тусклом свете единственного горящего плафона, словно зачарованное.       – Ты разве не сердишься? – Кира удивлённо вскинула брови и с интересом глянула на кольцо. Оно и правда было зачарованным – по всему его основанию туда-сюда сновали мелкие шестерёнки.       – В отместку я притащил это, – он, хитро улыбнувшись, окинул рояль любовным взглядом. – Намучился я, конечно, с ним, но какой красавец. А звучит...       Кира с какой-то странной щемящей нежностью посмотрела на Киврина, который теперь не меньше чем она в приступах неожиданного шопоголизма, походил на радующегося игрушке ребёнка.       – Ты не говорил, что умеешь играть.       – Хотел оставить это сюрпризом на свадьбу, – его губы тронула лукавая усмешка, но тут же потухла перед видом вмиг растерявшейся Киры.       – Ваня...       – Нет, прекрати, – он мягко взял её ладонь в свою и поднёс к губам. – Умоляю, прекрати меня мучить, – прошептал он, касаясь холодной кожи. – Я люблю тебя больше чёртовой жизни, ещё одного отказа моё старое сердце просто не выдержит.       Кира ласково улыбнулась, позволяя ему надеть на свой палец кольцо, и нежно огладила его щеку.       – Ну какое же оно старое... Вон как колотится, – и изящно усевшись ему на колени, приложила ладонь к обтянутой рубашкой груди – именно туда, где билось, заходясь от волнения, то самое сердце.       – Это от того, что я уже пять лет за тобой бегаю, – обречённо выдохнул он, обвивая своими тёплыми руками озябшую женщину.       – И очень успешно бегаешь, – улыбнулась Шемаханская. – Я ведь тебе ни разу не отказала.       Киврин сощурился, пытаясь найти на её лице хоть намёк на подвох, но так и не найдя ничего подозрительного, успокоился.       – Но и не согласилась.       – Это не одно и то же...       Они оба замолчали, прижимаясь друг к другу и слушая, как отбивают полночь башенные часы, которые Иван Степанович лично проверял каждые полгода, колупаясь в шестернях и механизмах, после чего его долго приходилось вымачивать в ванной от чёрной часовой смазки. Кира первое время очень удивлялась, почему он не отправляет на это дело кого-нибудь из отдела Времени, пока не услышала краем уха хихиканья Алёны Игоревны и Оли, что мол холостой Иван Степанович нарочно взялся сам этим заниматься, чтобы выглядеть мужественнее в глазах женской части коллектива. И тогда, стоя у двери в приёмную и загадочно улыбаясь, Кира поймала себя на мысли, что кажется знает, для какой именно части он красуется. И в чьей именно ванне этого рукастого механника можно после найти.       – Я хочу, чтобы ты стала моей женой, Кира. На любых условиях. Ну хочешь, подпишем брачный контракт? – в отчаянии проговорил Киврин, прерывая затянувшееся молчание. Он поднял на неё свои сияющие голубые глаза и состроил жалостливую гримасу.       Шемаханская уставилась на него с изумлением. Она обвела пальцем дужку его очков и разгладила залёгшую меж бровями складку.       – Зачем контракт?       – Наверное затем, чтобы у тебя был юридически заверенный повод не бояться меня.       Изумление на лице директора достигло своего апогея.       – Чего?       – Того! – раздражённо выдохнул Иван Степанович, но тут же себя приструнил и примирительно уткнулся носом в оголившееся из-за съехавшего вниз пиджака, бледное плечо. – Ты не хочешь состариться со мной?       В этом вопросе прозвучало столько отчаяния, что обычно не слишком чуткое сердце Шемаханской, дрогнуло.       Она так много думала о своём будущем ещё будучи двадцатилетней девчонкой, прокручивала столько разнообразных вариантов, каждый из которых в её голове обрывался где-то на сорока годах уже со всеми имеющимися лаврами и достижениями, что теперь, оказавшись в этих самых сорока именно что со всеми возможными лаврами, она осознала, что больше не мучилась этими вариантами. Вот уже лет пять как... И кажется немалая заслуга в этом была и её заместителя по науке. Если не вся полностью.       Она теснее прижалась к Киврину, покрываясь мурашками всякий раз, как его тёплое дыхание окутывало её плечо, и потёрлась носом об его щеку.       – Я не думала так далеко. Кажется, я вообще не думала, что доживу даже до сорока, – тихо проговорила она и почувствовала как руки на её талии судорожно сжались.       – Глупости какие, – пробормотал Иван Степанович, но напряжение его усилилось.       Кира уже хотела было потянуться к нему за поцелуем – в конце концов, они не виделись целую неделю из-за этой глупой ссоры и командировки, в ходе этой же ссоры так беспечно назначенной, как из коридора послышались шаркающие шаги, которые нельзя было спутать ни с чем. Это Камнеедов вышел проверить коридоры перед уходом.       Кира уже дёрнулась было, чтобы отлепиться от Ивана и сделать вид, что просто как бы мимо проходила, как тот схватил её за руку и затащил под лестницу едва ли не перед носом у заместителя Сатанеева.       – Ты что творишь?! – прошипела она ему в лицо, чтобы слышал только он, но тут же была бесцеремонно прижата к холодной стене. – Ваня...       Киврин только лукаво усмехнулся и предотвращая поток беззвучных ругательств, впечатался своими губами в женские. Он бережно завёл ладони ей за спину, чтобы хоть так смягчить её контакт с холодной плиткой и внезапно хищно усмехнулся ей в губы, когда та, сдавшись, всё же ему ответила, запуская свои длинные пальцы в его растрёпанные седеющие волосы.       Юлий Цезаревич пробурчал что-то на недовольном, почему-то ничуть не удивившись непойми откуда взявшемуся инструменту, закрыл крышку рояля и зашаркал дальше, продолжая бубнеть себе под нос.       Кира попыталась остановить Киврина, хотя бы чтобы убедить его перебраться на более подходящую поверхность, но тот не дал ей даже слова сказать, ловко распахнул полы её пиджака и вжался в затянутое платьем тело своей женщины.       Она ахнула, запрокидывая голову, и совершила тем самым просто непростительную ошибку – Киврин, от вида её изящной бледной шеи, покрытой голубым узором вен, будто с цепи сорвался – рыкнул, словно какой-то невиданный зверь, сбежавший из лаборатории неожиданностей, чем неслабо напугал не привыкшую к такому его проявлению эмоций Киру, и впился мокрым поцелуем в стремительно покрывающуюся румянцем кожу.       Кира, уже смирившись с тем, что они таки обесчестят и этот, до сих пор чудом не тронутый ими за пять лет коридор, стянула с него пиджак и схватилась за галстук. Иван Степанович только отчего-то недовольно мотнул головой и потянул её платье вверх.       – Ваня... – прошептала она, предпринимая последнюю и очевидно безуспешную попытку его образумить, потому что руки её уже сами потянулись к ремню на мужских брюках.       Даже под плотной тканью пиджака ощущалась шероховатая стена, и на утро на спине наверняка появятся ссадины, но ей было всё равно, когда он так восхитительно шептал на ухо всякие глупости вперемешку с пошлостями и признаниями, и тут же умолял её молчать, иначе бедный Камнеедов схлопочет второй инфаркт и тогда уж это точно будет на их совести.       Кира тихо посмеивалась, но вот Киврин сильнее сжал пальцы на её бёдрах, теснее вжал в стену, словно хотел прорасти вместе с ней в этот их институт навсегда, и теперь уже стало не до смеха.       Впиваясь зубами в солоноватую мужскую шею, чтобы заглушить стоны, которые более невозможно было сдерживать, на грани полубессознательного состояния она вдруг очень чётко и ясно поняла, что с этим мужчиной ей не только состариться не страшно, но и даже умереть.