Бесполезный диспут

Комната Котийяра была ровно тем, чем Готье ее себе представлял, — контрастной смесью идеальной чистоты пола и разбросанных вещей на всех горизонтальных поверхностях. Да и что еще следовало ожидать от бдителя порядка и небрежности одновременно. Вообще, сказал бы кто Готье год назад, что он будет, обдирая руки, вползать в окно на первом этаже полиса дома Марсен, так он бы посчитал это оскорбительной шуткой. Но реальность оказалась куда изобретательнее в способах унижения. Сперва они пили из бокалов — господи, конечно, только Дарсериан мог притащить в общежитие хрустальный сервиз, — а потом просто из горла, потому что условности Котийяра не волновали, а эстетика в его глазах имела множество обличий. — Ненавижу этот праздник, — изрёк тот, расхаживая по комнате. Он был пьян до состояния философской откровенности и оттого еще более искренен в своей ненависти. — Все эти разговоры о надеждах, планах, о новом начале… Сплошной лицемерный вздор и сентиментальная чушь. Ничего не изменится, только похмелье на утро замучает. Тем временем на улице раздались звуки хлопушек и смех. В академии было малолюдно, почти все студенты разъехались на праздники. Но отец Готье в этом году застрял в командировке, и он из вежливости отсидел вечер с братом и его друзьями, прежде чем сбежать. Кажется, и Котийяра постигла та же участь. Или его просто не ждали. С этими мыслями Готье отпил из бутылки, чувствуя, как коньяк обжигает горло невыносимо-приятным жжением. Хотел он сказать, что такой паршивый праздник проводит с соответствующим человеком, да не стал. Отношения их и без того являли собой чистую токсичность, и потому сейчас они убивали скуку бесполезным философским диспутом. — Ты просто циник, — бросил Готье. — А праздник — повод стать лучше. — Нет, я реалист. — Котийяр наконец остановился и перевел на него взгляд. — А ты лицемер, который играет в гуманизм и опускается до компании полукровок. Он опустился рядом на ковер, забрал бутылку из рук, и, прежде чем Готье сообразил среагировать, пальцы Дарсериана впились в его волосы, грубо откинув голову назад. Он сдавленно выдохнул. Это было не столько больно, сколько просто унизительно. — Ты еще и о чем-то думаешь, — прошипел Котийяр, вглядываясь так близко, что Готье видел расширенные зрачки и тончайшую сетку капилляров в голубых глазах. — Ты же знаешь, что я прав, Хитклиф. Протяни собаке кость, и она откусит тебе руку. Готье не спорил. А может, в этом и был главный кайф? Играть в русскую рулетку с тем, кто даже не подозревает, что в стволе уже патрон. Если бы этот высокомерный сноб узнал, с кем на самом деле целуется в пьяном угаре… Это было бы куда забавнее политических споров. — Отвали. — Сам приполз, как щенок. — Его дыхание пахло дорогим коньяком и ментолом. — Ни ты, ни я, никто из нас никогда не сможет изменить мир одним своим желанием. А твой синдром самозванца портит тебе жизнь, Хитклиф. — Я сказал, заткнись. — Заставь, — дыхание Котийяра обожгло его губы. — Дай сдачи. Сделай больно. Или это сделаю я. Это одно и то же, в конечном счёте. И Готье вцепился в ворот его кофты, притянул и впился в губы так, чтобы было больно обоим. Ответ был столь же требовательный и без намека на нежность. Чужие руки скользнули под рубашку Готье, ногти впились в кожу. И боль в мгновение выжгла всё лишнее из сознания, оставив только бешеное биение сердца, солоноватый вкус крови на губах и давящую тяжесть другого тела. Дарсериан оторвался первым, с театральной небрежностью вновь сделав глоток прямо из горла, словно смывая с себя следы контакта. Потом так же небрежно перевалился на кровать, закинув руку за голову. Готье хотел бы ненавидеть его за это умение делать из намеренной небрежности высокое искусство, да не мог. Ненависть требовала ясности, а у Готье сознание плыло от алкоголя. Тем же временем снег за окном беззвучно хоронил мир. В комнате было душно от тепла, спёртого воздуха и невысказанного. — Метель, — произнёс он, всматриваясь в собственное отражение. Послышался звук чиркающей зажигалки, а затем резкий запах табака. Он сделал одну затяжку, а потом, будто обуздав порыв, резко встал и переместился с кровати на подоконник, сев напротив настежь открытого окна. Холод обжёг Готье кожу. — Прекрасно, — отозвался он безразлично. — Все сентиментальные идиоты, бегающие с бенгальскими огнями, теперь промокнут и слягут с воспалением лёгких. Надеюсь, завтра половина кампуса будет хрипеть. — Ты невозможен. — Дверь там, окно здесь. — Он затянулся, и кончик сигареты ярко вспыхнул в темноте, освещая на мгновение насмешливый изгиб губ. — Проваливай. Готье с усилием оторвался от окна, пол под ногами слегка плыл пока коньяк делал своё дело. На столе, среди разбросанных тетрадей по латыни и высшей математике с исчёрканными полями, лежал потрёпанный сборник Шелли. — Красиво, — заключил Готье, прочитав несколько выписанных умозаключений. Котийяр резко рассмеялся. — Красиво? Боже, Хитклиф, ты спятил. Это мазня, которую читают и плодят все, кому не лень, чтобы казаться сложнее, чем они есть. Выбрось это. Или сожги. Лучше сожги. Язык его заплетался, но язвительность силы не теряла. Впрочем, они всегда общались на грани, стараясь не дать друг другу ни малейшего шанса заподозрить наличие у собеседника чего-то столь же банального, как ранимая душа. Оттого и били друг друга и самих себя без разбору. — Мой брат читает Шелли. — глухо заметил Готье. Котийяр медленно выдохнул дым. — Если читает молча и никому не декламирует, то, возможно, у него ещё сохранились зачатки вкуса, — язвительно парировал он, словно не его экземпляр лежал на столе. — Шелли был богатым выродком, который бунтовал против всего на свете, включая собственную классовую принадлежность. У него были гениальные мысли и дрянная жизнь. Но бездарные поклонники романтизма любят называться его последователями. Он ловко выкинул окурок за окно. — Хочешь вписаться в круг псевдомыслителей — декламируй стихи. Ещё лучше — напиши репрезентацию. Возьми пару цитат из философских трактатов в духе «Человеческое, слишком человеческое» или «Теория справедливости» Ролза, которые сам наполовину не понял, перемешай с дешёвым символизмом — и тебе запаса «умных» мыслей хватит на десяток попоек под видом высокоинтеллектуального клуба по интересам. Это патентованная схема, Хитклиф. — Он многозначительно кивнул. — О, только не «Бог мертв» — это уже процитировали все, кому не лень. Готье невольно усмехнулся. Старшие и правда так делали. — И как тебе, собственно, романтизм? — спросил он, поворачиваясь, чтобы видеть лицо Котийяра. — Прекрасное клише, — сказал тот отстраненно. — Но больше манит декаданс. Fin de siècle. Когда можно с удовольствием наблюдать, как красиво гниёт то, что когда-то претендовало на совершенство. Дарсериан изучающе посмотрел на него, перекинув ногу на ногу. Его взгляд скользнул по Готье — от растрёпанных светлых волос до небрежно расстёгнутого ворота рубашки, пока во взгляде плескался бесстыдный вызов. — Так я, значит, олицетворяю упадок? — Готье толкнул его в плечо, чувствуя, как начинает закипать раздражение. А Котийяр молниеносно перехватил его запястье, но не оттолкнул, а притянул ближе к краю подоконника, так что Готье мог видеть даже крошечную царапину на скуле. — Декаданс? — голубые глаза мягко сузились. — Я бы назвал это юношеским бунтом на папины деньги. Ты имеешь всё и презираешь это, играя в сострадание к тем, кто перерезал бы тебе горло за хотя бы день в твоей шкуре. — Ты презираешь тех, кого даже не знаешь, и боишься признать, что сам куда хуже. — Парировал Готье. — Система душит сама себя. Этой стране нужны равные возможности и права для всех. Неужели ты не видишь, что нам надо что-то менять! — Нет, нет, нет, Хитклиф. — Он говорил сумбурно, но оттого не смягчая граней. — Не смеши меня. Они ненавидят нас не потому, что мы плохие, а потому, что мы лучше! Такова иерархия. Всем свое место. Или, по-твоему, для страны будет лучше, если в ее главе встанет необразованное бескультурное отребье? — Президент Франции — полукровка и правит ничем не хуже. — Публичная марионетка в руках элиты, — утвердил Дарсериан. — Дай из милосердия полукровкам и низшим власть, и они пустят нам кровь, чтобы доказать, что она того же цвета. Готье не вырвал руку, хотя хотелось дать Котийяру прямо по лицу. Мысли того ему совершенно были противны, они шли вразрез со всем, что он пытался считать своими убеждениями. И вместо ответа Готье толкнул его назад, в открытое настежь окно, так что голова и плечи его оказались снаружи. Он совершенно не сопротивлялся и светлые волосы тут же начал заметать снег, таявший на его коже слезами, которых этот человек, по убеждению Готье, был не способен пролить. — Но я верю в твое просветление, — прошептал Котийяр, глядя снизу вверх, и в его голосе внезапно прозвучала почти нежность. — Откажись от этой ереси. И ты сможешь стать не упадком, а Возрождением. — Ты просто избалованный, озлобленный ублюдок, который обо всех судит свысока, — выдохнул Готье, нависая над ним. — Нельзя быть настолько жестоким и слепым. Он вытянул его обратно в комнату, захлопывая створку и сглатывая ложь одновременно. Готье хотел перемен, но боялся их как огня, потому что инстинктивно понимал: любые настоящие перемены сметут в первую очередь его, его мир и его привилегии. — Осторожнее, Хитклиф. — Он отряхнулся от снега. — Вот скандал будет, если увидят, чем ты занимаешься. Из академии вышвырнут в два счёта. Отец наверное убьёт тебя. — Тогда твоему отцу придётся написать об этом на первой полосе воскресного выпуска, — прошипел Готье. — Желательно с фото, где ты лижешь мне десна. Котийяр рассмеялся уже по-настоящему. Он шагнул вперёд, сокращая дистанцию, которую Готье только что создал. Где-то за окном послышался глухой взрыв фейерверков. Ни один из них не оглянулся. Новый год уже несколько часов как наступил, но ничего, в сущности, не изменилось.