ПРОРЫВ ИНФЕРНО

Эта ступенька у Мити вызывала плохие чувства. Он посмотрел на край, отколупнувшийся в одном месте посередине ступеньки, и отчего-то вместе с воспоминанием на него нашёл образ блюдца, у края которого не хватало маленького округлого кусочка, но против воли всё же воспоминание оказалось сильнее. Он спускался, когда снизу окликнула Лена, лёгкая и блондинка и спросила: а где мой муж. Шедшая рядом с ним цыганистая, сухощавая, злая и высокая Алина, дерзко, громко засмеялась и ответила: а наверху твой муж. Коля лежал наверху в каморке над лифтом, с руками и ногами, связанными прозрачным скотчем, который у кого-то нашёлся. В маленьком помещении дым от травы, которую курили, казалось прессовался и добавлял кумара. Коля пришёл накануне и всё шло как обычно, и ещё принесли новую траву. Рада пообещала: забористая — и тряхнула дредами. Её пончо был самодельный и Митя любил смотреть на его начинавшиеся казаться бесконечными узоры, когда накуривался. Плетение из толстых шерстяных красных ниток было как свивающаяся дорога, которая уводила в бесконечность. Наверное, всё же с травой было что-то особенное, возможно, она была добавочно пропитана каким-то синтетическим наркотиком, потому что когда все закурили самокрутки и прошло уже время, почти достаточное, чтобы потерять представление о нём же, Коля, сидевший на одном из матрасов с сомнительным коричневым пятном, сказал, что побежали тараканы. Это верно, что плохо освещённая одной лампочкой и без окон комнатка над лифтовой шахтой была грязной, но тараканов в ней не было. — Тараканы! — крикнул Коля, и в его голосе был испуг, которого в тот момент не услышали, а, наверное, зря. Полный, вихрастый и неряшливый Коля стал беспокоиться, вертеться на своём матрасе, сидя на широком заду и из джинс сзади у него выбилась и задралась рубашка, и как-то суетно перебирать в воздухе руками — не могли же сновать тараканы и по воздуху — он к тому времени почти убедил всех, что тараканы бегущим чёрным изюмом покрыли пол, стены и уже потолок, и с шёпота, которым рассказывал, шелестя, сорвался на шипящий фальшивый крик: — Вы меня ментам сдать хотите! — и никто не понял, как всё случилось. Вероятно, это была драка, но у всех в памяти сохранилось нечто вроде ленты кинофильма в старом кинотеатре, только с обрывами, перемежающимися всполохами белого света. Треск, перерывы в изображении, возня, опять плохоцветные картинки. Колю завалили матрасами, но он вырвался и неожиданно и тоскливо завыл. Как удалось его повалить на пол и скрутить ноги и руки скотчем, Митя не помнил. Сохранились в памяти только стоячие картинки, будто фотографии, как сверху Коли опять накидывали матрас — они сменялись подвижными — и ложились, чтобы придавить, а Коля внизу стонал тупо, громко, в голос, как сивуч на пляже, и возился огромным ослепшим червяком. После к обычному запаху травы добавился ещё какой-то. Все собиравшиеся были студентами МГУ с разных факультетов. Митя учился на журналиста. Филипп включал лежащий на полу большой диктофон с клавишами, кассета начинала крутиться: — Арктогея! — гугнивый, наверное, из-за дефекта техники, голос философа Гугина заполнял всё и Филипп не выдерживал и тоже начинал рассказывать про замысел геополитики, а его голос мешался с голосом Гугина, и даже до полной неразборчивости, но у членов клуба, наверное, уже не было сил сопротивляться и Митя лежал на матрасе, зачем-то тёр свой длинный нос и все представлял бороду философа. Так было и на этот раз, а Колю перестали пускать. Митя лежал и уже ни о чём не думал, только расслабление входило в тело волнами и были они тёплые, как у согретого солнцем моря. На какой-то момент ему показалось, что ноги в одном месте выше щиколоток печёт солнце, но тут он уже заснул. Снился ему ангел. Свет падал, будто только начался рассвет, и воздух был свеж. Бывает, что к человеку приходит ангел видом, как ободья из золота, переложенные чёрным нефритом, и вращаются они в невозможных направлениях для нашего трёхмерного пространства, напоминая литографию художника Эшера «Куб с магическими лентами». При этом на вращающихся ободьях находятся глаза с белками чистыми, как у сваренного яйца, и радужкой голубой лазури, и они не движутся, но смотрят на человека. Снизу ангела вырывается тёмное бурное пламя с дымами, и уносится кверху, как если бы он падал. Но этот ангел к Мите не явился. К нему пришёл его ангел. Как известно, у каждого человека — свой. Митя смотрел на лицо ангела и тихо смеялся, как если бы ему доставили неизвестное прежде и оглупляющее удовольствие или если бы открылся новый вид счастья. Ангел был видом стройная девушка в платье строгом, изящном, торжественно-чистом. Лицо было прекрасное. Льняные и слегка волнистые, будто волглые волосы лежали на плечах. Верх платья был словно газовая прозрачная ткань, мреющая над завораживающе гладким и белым шёлком под ним. На шелке были нарисованы птицы, похожие на удодов, с такими же разложенными красными и оранжевыми хохолками. Платье было с рукавами по локоть и опускалось только до колена. Кожа у ангела была фарфоровой и белой и даже на вид прохладной, а ступни, наверное, холодные, потому что ангел был босой и стоял на каменных плитах. Ангел что-то рассказывал Мите, и показывал на бутылку, странно двоящуюся и стоящую на подставке рядом же, на короткой колонне, приходящейся по пояс ангелу. Митя ничего не понимал и только счастливо смеялся. Затем сон сменился на другой, душный, и стиснул его обрывками дневных впечатлений вперемешку, точно мерцающая разноцветным новогодняя гирлянда ёлку. Наутро он уже ничего не помнил. Днём по дороге Митю стала всё больше мучать жажда, хотя июль был свежий и даже прохладный. Он спустился в подвальный магазинчик и там, в тесноте, купил бутылочку воды. Поднявшись на улицу, без людей, тихую, тенистую и только вдалеке с просветом неба, куда уходили пустые трамвайные пути, он начал жадно пить, подставляя лицо воздуху и окончательно решил: не поеду брать интервью. Этим летом он устроился на работу и сегодня ехал интервьюировать одного чина из нефтяной компании. — И уволюсь! — допивая большими глотками и освобождаясь, дыша, наградил себя Митя. Работа ему была невероятно противна. * Прошло почти тридцать лет и закончилось несколько войн. Беды затронули других, но не Митю, зато годы сильно поправили. Он растолстел, сделался одышлив, рубашка мялась у него на животе, когда садился, и он ждал лифт, не ходил по лестнице даже на второй этаж, а визит и интервью обернулись поступлением на работу в компанию, где Митя и проработал всё время без перерыва. Карьера ему удалась и он стал пресс-секретарём. Был вечер, зима, воздух холодный, мороз прохватывал, хотя шёл только второй день, как установились холода и снега кругом почти не было. Улицы чернели, огни светились ярко в темноте и разными цветами и год оканчивался. Митя подходил к ресторану M-lobster в Хамовниках, он шёл на новогодний корпоратив. Нефтяная компания была богатой и арендовала под праздник всё трехэтажное здание. Уходящий год был сложный для страны, а наступающий, как это потом поняли, был последним перед событиями, которые теперь уже не изгладить из памяти. Однако, Митя не только не знал будущего, ему казалось, что беда не может его коснуться. Он причащался богатству своего нанимателя, а тот получал от государства многомиллиардные пособия, когда цена на нефть на международном рынке падала, под предлогом обеспечить недостающую выручку, а когда международные цены росли, дела магически не менялись — он опять получал из бюджета миллиарды: чтобы покрыть убытки от продажи нефти на внутреннем рынке. Дело заключалось только в том, чтобы охранять доходы доверенных лиц, а на следующий год для населения было установлено повышение налогов — в этих же целях. Митя зашёл в ворота кованной ограды, прошёл под фонариками и гирляндами, красное, жёлтое, синее, мелькнуло сверху. Как будто равнодушно и не поворачивая головы, он ответил охраннику в пуховике по пятки, похожему на широкий безобразный шкаф, накрытый в два чёрных одеяла, спереди и сзади — да — на вопрос, идёт-ли он на мероприятие, зашёл за стеклянные двери и попал в тепло. Всё происходившее было смертельной подделкой, которая сквозила внутри вещей: он сидел за круглым столом, накрытым белой скатертью, но на столе вместо кудрявых гиацинтов или балованно-душистых фрезий стоял низенький светильник с медным абажуром, лепестки карпаччо на тарелке были посыпаны вместо пармезана белыми крошками недоваренной цветной капусты, пожилой и высокий певец-мужеложец под оранжевой рубашкой с блёстками носил корсет, который умерял его полноту на два размера, и у него был диабет, а окружающие этого не знали, а зря, возможно, тогда бы они прониклись к нему чем-то человеческим — пожалели бы его, а сейчас певец пел, будто подвывая: — Любимая моя! Смотрел он на певицу в обтягивающем белом платье до пола, а ей уже было больше 70 лет, и перед выступлением в салоне красоты ей подклеивали дополнительные блондинистые локоны, она лысела от старости. Свет в зале пригасили, все повернули головы к артистам, а Митя отвернулся от подсвечиваемого представления и сделал в полутемноте знак официантке и та посмотрела на него и подошла. До этого он всё пил и пил древесно-тёмный французский коньяк из бокальчика, у которого снизу была точно толстое и широкое женское основание, а сверху узкое горлышко, а сейчас cпросил бутылку тёплой минеральной воды без газа. Официантка вышла через щель в синих портьерах, зал прикрыли от лестницы, к барной стойке, и попросила у барменши воды. Та наливала перед этим бокал шампанского, налила и смотрела на нитки бегущих кверху пузырьков, а сама думала о своей девушке, что когда тихо начнётся утро и ранний и розовый свет пройдёт через окно без штор, на среднем пальце ноги любимой, спящей на чуть сбившейся белой простыне, будет тонкое золотое кольцо. Официантка забрала бутылку и вернулась от светлой лестничной площадки к гремящему тёмному залу, а молодая барменша осталась и уже не видела ни удаляющейся официантки, ни бокала. Когда бутылка оказалась перед Митей на столе, и он увидел её, ему показалось, что он начинает вспоминать, но тут музыка издала звук, до странности напоминавший среднее между визжанием свиньи и визгом же, но циркулярной пилы. Митя обернулся и посмотрел на высокого певца и скрывающую свой возраст старушку. Их лица вместе со звуком переменились враз и вытянулись в коричневые свиные морды, но именно такие, какими поросята снятся немцам, этому несчастному народу, вечно мучающемуся кошмарами. Морды это были острые, как колпаки, и разрезанные от вершины до основания ртами, внутри которых находилось множество волчьих конических зубов. Митя не успел что-либо подумать, как в такт музыке людоедские поросячьи колпаки осели в прежние чайные блюдца белых лиц. Ошеломившись, Митя повернулся к столу. Перед ним стояла бутылка воды. Тут Митя и вспомнил слова ангела, и стал видеть всё, что есть внутри роковых вещей, но было слишком поздно что-то менять. Через момент с ним случился удар и он умер. @helloyauthor