Конец этого гребанного М

Майк садится близко, дышит горячо и тыкается в щеку своим длинным носом. Он любит придумывать глупые истории, рассказывать небылицы, а потом ломать сценарии, и поверьте, стоя на обломках собственных историй, он получает удовольствие, которое по степени интенсивности может сравниться только с оргазмом. — Отстань, Майк, — отворачивается Уилл, и чужие губы мажут по его щеке, не достигнув цели. — Прости меня, — скользит по щекам. — Не сегодня. Они так привыкли. С детства Майк — тот, кто косячит и извиняется, Уилл — тот, кто убегает, даёт фору и ждёт, когда его догонят. У Уилла глаза оленьи, удивлённые, открытые, у Майка — как у коршуна, шелестом чёрных перьев превращающего всё вокруг себя в истории. — Это дурацкая книга. — Уилл. — Ты... Ты знаешь, что я чувствую, Майк... — он отводит глаза, задыхаясь от невысказанных иголок, нещадно колющих горло и шею, где холка. Он много знает о чувствах, он вдыхает их каждым движением, каждым осторожным шагом по раскаленной доске. Уилл пережил многое, синяки на коленках и застарелые ножи в сердце, осколки острых взглядов и пересудных шепотков. Он знает все извилистые пути в тенях изнанки, все загадки чужеродных земель, он лично считал каждую морщинку у глаз Майка. — Почему рыцарь остался с волшебницей? — ломает брови Уилл, а его глаза искажаются болью, губы беспомощно кривятся. — А чародей нашел себе... Почему, Майк? Майк впитывает его печаль, оказываясь у губ слишком близко, слишком опасно. — Потому что рыцарь не нашел в себе сил признаться, что умер бы сразу, как только губы чародея коснулись бы его губ. Уилл отвечает на неминуемый, убивающий поцелуй взаимностью, неловко поворачивая голову влево, где Майк трётся о его бок, подобно ласковому зверю. Три коротких стука превращаются в шесть, в девять, в двенадцать, а потом голоса за дверью становятся слишком громкими, чтобы их игнорировать. Майк отстраняется от Уилла с пошлым чмоком, его распухшие губы блестят от их общей слюны. — Иди в жопу, Лукас! — кричит он. Уилл тянется пальцем, чтобы пошевелить ухо, приглохшее от громкого звука. — Прости, — замечает Майк, обнимает его за плечи, обхватывает ладонью щеку. В его взгляде живой огонь, горячее беспокойство, извинение за всё — за то, что произошло сейчас и тогда, за шрамы, оставленные на сердце. — Пусти его, — шепчет Уилл, прежде чем дверь щелкнувшим замком распахивается сама. — Ребята, ну вы совсем охренели, — размахивает руками Лукас. — Мы обыскались вас, а вы прячетесь в этом подвале! — Мы... — начинает Майк, запинаясь. Он все ещё придерживает плечи Уилла, за долгие годы выработав рефлекс, почти инстинкт — защищать. Но Уиллу уже не нужна защита. — Извини, Лукас, это я, — говорит он. — Я расстроился из-за романа и сбежал сюда. Лукас оборачивается на Майка, обвинительно указывая на того пальцем: — А я говорил тебе, что это хреновая концовка для книги, Майк! Но ты же меня никогда не слушаешь! — он смешно упирает руки в боки. — Зачем слушать Лукаса, он же всего лишь тучу лет в счастливых отношениях и вообще-то мой лучший друг! — Н-не... — косится на Уилла Майк, не зная, как тот отреагирует. Он ещё не привык к тому, что его не бросают каждый раз, когда он ошибается, не привык, когда улыбаются спокойно и гладят по кудрявой голове, прощая. — Не настолько лучший, как Уилл, — закатывает глаза Лукас. — Идите за стол, а то Макс уже готова откусить мне голову за то, что вас долго нет. Они снова припадают друг к другу, губами скрепляя трещины на сердце. — Ой, не надо ваших этих... — хмурится Лукас. — Идите уже. Лукас выходит, а Уилл смеётся в поцелуй, чувствуя, как отвечает тем же Майк, бросая другу вдогонку подушку, неудачно подвернувшуюся под руку, и отстраняется. Он так давно мечтал об этом, о поцелуях, взаимности и Майке в его тёплом, наполненном общими воспоминаниями подвале, что если бы ему сказали об этом полгода назад, не поверил бы — умер от счастья, не дождавшись удара Векны. — Давай, — поднимается он с дивана и протягивает Майку руку. Тот идёт следом, смотрит преданно, словно пёс, обретший хозяина, и теперь Уилл не верит, что когда-то это чудо принадлежало не ему. — Я тебя люблю, Уилл, — говорит Майк, и его глаза преданны и честны, и впервые за столько лет в них впервые светится искренность. Он встаёт, оперевшись на руку Уилла, а тот нежно чмокает его в крючковатую переносицу. — И я тебя, Майк.