Teenage Blues

Пол в клетку, приятно отвлекает от серебристой отделки салона, испещренной пятнами ржавчины и блестящими белыми крапинками. Закусочная была не слишком старая, открылась в конце 90-х, о чем громко сообщалось на столах и на стеклянной двери у входа. Пространство пахло кленовым сиропом и беконным жиром. Сильный запах, который, как предположил Уилл, обычно витал здесь с рассвета до заката. Под столом Уилл постукивал ногами, упираясь локтями в ламинированное меню, позволяя взгляду скользить по странице, пока он не увидел ожидаемое блюдо. Когда он поднял глаза и осмотрелся, в животе у него заурчало. Он бывал здесь несколько раз, однажды с мамой и Эл, и ещё раз с отцом. Еда была хорошая, а атмосфера тёплая и уютная. Поэтому, сидя за одним из небольших столиков в углу зала, Уилл наслаждался временем с братом. Джонатан сидел напротив него, крепко сжимая меню пальцами, будто боялся, что оно просто улетит. Он цокает языком, просматривая перечень блюд, и Уилла на самом деле не волнует, как долго он выбирает. Он уже знал, что хочет заказать, ещё до того, как войти — обычную порцию блинов с черничным сиропом, который идеально сочетался бы с хорошо промасленной поверхностью блина. Официантка принесла им напитки несколько минут назад и теперь обслуживала парочку у стойки. Девушка и парень, не старше Уилла, а может, и чуть моложе. Девушка слегка покраснела, на ней был ярко-розовый топ и джинсы с низкой посадкой, которые нелепо сидели на бедрах.  Она наклонилась вперёд, потягивая молочный коктейль, которым делилась с парнем рядом. Парень, казалось, был слишком заинтересован воротником её блузки и всем, что ниже его. Едва поднимая взгляд до её глаз. И уже одно это заставило Уилла скривить нос и отвернуться, снова глядя на задумчивое лицо брата. Закусочная была не полна, но и не пуста. Шума было достаточно, чтобы слегка заглушить музыку, льющуюся из музыкального автомата, но не заглушить её полностью. Уилл откидывается на спинку, зажимая соломинку от напитка между пальцами и поднося её к губам. Джонатан что-то промычал, его лицо сморщилось, и он опустил меню, чтобы встретиться с Уиллом неуверенным взглядом. — Не могу решить, — выдыхает он, издавая раздражённый вздох, а Уилл сжимает губы, чтобы подавить тихий смешок, вырвавшийся у него изо рта. — Просто возьми омлет, — предлагает он, проводя рукой по стакану, на котором снаружи уже собирается конденсат. — Маме в прошлый раз понравилось… Лицо Джонатана снова сморщивается, он наклоняется вперёд и смотрит в меню. — Что в нём? — он поджимает губы, глаза бегают по странице. Уилл наклоняется вперёд, закатив глаза, что Джонатан не совсем увидел, но всё же почувствовал. Уилл переворачивает меню и пододвигает обратно брату. Смущённо улыбнувшись, Джонатан моргает и начинает искать нужный пункт. — Да, звучит неплохо, — он поднимает взгляд. Уилл улыбается, его брат откладывает меню и скрещивает руки на странице, приподнимая бровь. — Ну так… — начинает он, и в его голосе явно звучит намёк. — Ну так…? — Уилл приподнимает одну бровь, отодвигает воду и кладёт руки на край стола, обхватывая его пальцами. Джонатан выглядит так, будто пытается сдержать улыбку, расплывающуюся по его лицу. — Ну давай, не заставляй меня вытягивать из тебя… — дразнит он, пододвигая свой напиток ближе, чтобы сделать большой глоток. Он глотает, помешивая лед соломинкой. — Как дела? Уилл не знает, как ответить. Часть его хочет выговориться брату до изнеможения, но другая часть устала и нервничает, погружаясь во всё это. Ну… не обязательно во всё, а именно в ту очевидную часть, которая сейчас сильно у него на уме. И поэтому, довольно скучным голосом, он пожимает плечами:  — У меня все хорошо Уилл откидывается назад, позволяя красной подушке за спиной обхватить его плечи. Джонатан хмурится, губы поджимаются, и он качает головой. — Ты можешь лучше, ну же, — подталкивает он. — Как школа? Какой твой любимый предмет? Появились друзья? Уилл моргнул на него, и подумал, что можно начать с этого. Никто не заставлял его делиться всем, и никто не заставлял его говорить о… говорить о нём… Уилл ничего не говорит о смятении в своей голове, потому что, кажется, оно отражается на его лице, и брат быстро смягчает подход. Становится более спокойным, более серьёзным. — Прости, можешь не торопиться… Я не хотел давить на тебя… — Уилл поднимает взгляд, услышав его тон. Он успокаивающий, и хотя у Уилла никогда и не было намерения вываливать всё, что у него на уме, ему кажется, что голос брата, его энергия, были достаточно сильны, чтобы распустить узлы в его голове и позволить им проскользнуть к языку, пока они сами не сплетутся в слова. Поэтому он делает вдох. Спокойный, от которого руки кажутся тяжёлыми на столе, глаза немного слезятся, а грудь слегка сжимается. — Я… — выдыхает он, и у Джонатана навостряются уши, он наклоняется ближе, прислушиваясь к его тихому гулу. Уилл берёт паузу, пытаясь понять, что сказать. Что тут говорить? Не то чтобы он никогда не разговаривал с Джонатаном, но и не то чтобы он рассказывал Джонатану всё. И поэтому он начинает просто, с основного… С очевидного. — Мне здесь очень нравится… Джонатан кивает. Голос Уилла нежный и медленный, в такт приглушённому гулу светильника над ними. Странная, похожая на зонтик форма, красного цвета, напоминающая Уиллу бокал для вина, из которого его мама всегда пила по субботам. — Правда? — тихо говорит его брат, и Уилл позволяет взгляду скользнуть с его лица на руки, на то, как уверенно они лежат на столе, неподвижно, твёрдо. — Да, это… — его голос звучит слабым, но это не так. Он приглушён, как будто его придавило грудой камней. Камней, которые ему трудно удержать, а не человека, согнувшегося на полу под тяжестью камней, давящих на бока. — Ну, здесь определенно веселее, чем в Калифорнии. — Да, не сомневаюсь… — Джонатан ухмыляется. — Особенно с той художественной программой, в которой ты участвуешь. Когда мы в прошлый раз говорили, мама не переставала рассказывать, как ты выиграл какой-то конкурс… — Я не выиграл… — нахмурился Уилл, позволяя голосу затихнуть. — Я занял третье место. Он не расстроился из-за третьего места; на самом деле, за свою работу он получил только похвалу. Будь то от судей, его учителя рисования или даже одноклассников, сама работа была неплохой. Она была хорошей, и Уилл даже сказал, что гордится ею… И всё же, он не победил. Это правда. — Все равно, это очень впечатляет. — Уилл поднимает взгляд, встречая знакомые коричневые вихри нежности во взгляде брата. — Я так тобой горжусь, наконец-то ты выходишь в люди и получаешь удовольствие. Что-то теплое нарастает в его груди, и он чувствует себя захлестнутым гордостью.  — Спасибо… — И это всё? — Джонатан фыркает, не насмешливо, а так, что привлекает рассеянный взгляд Уилла, пока его брат отнимает руку от стакана, вытирая оставшуюся влагу о рубашку. — Искусство — единственное, что у тебя на уме, или…? Нет, не единственное. Определённо не только оно… Под влиянием ободряющего энтузиазма, исходящего от фигуры брата, Уиллу стало трудно перестать говорить. — У меня появились друзья… — Друзья? — Он кивает, подпирая подбородок ладонью. — Расскажи о них. Уилл делает вдох. — Эм, ну… Я познакомился с Лукасом и Макс на уроке рисования… Лукас в баскетбольной команде, а Макс… Макс любит кататься на скейте, наверное. Она вроде как вредная, особенно если к ней не привыкнуть. — Звучат круто, — он ухмыляется. Уилл с юмором выдыхает. — Поверь, они такие. Они встречаются уже года два. С перерывами, но я клянусь, они созданы друг для друга. — Весело. — Да, эм… Я познакомился с другим парнем через общего друга… эм, Дастина. Они дружат уже какое-то время, но… Дастин суперумный и иногда помогает мне с домашкой… он очень милый. — Звучит здорово… — Джонатан кивает, и улыбка растягивается на его лице. Что-то мелькает в затуманенном блеске его глаз, когда он произносит слово. — И…? Брови Уилла сдвигаются. — А? — Ты упомянул другого парня, друга…? Уилл чувствует, как пересыхает в горле, в животе возникает тревожное чувство. Но, даже несмотря на желание ничего не говорить, Джонатан никогда не был тем, кто отталкивал его, и наоборот. Джонатан был и всегда будет первым человеком, к которому обратится Уилл. Он всегда будет рядом, и Уилл это знает, но всё же… Признаваться в тех самых вещах, которые отравляют твои мысли… Те самые вещи, которые делают тебя изгоем в этом мире, никогда не было легко произнести. И даже если он привыкнет говорить об этом, Уилл не думает, что когда-нибудь перестанет принимать осуждение других близко к сердцу. Что, как он полагал, и было причиной, по которой ему всегда было так тяжело. — А… — он сжал руки на коленях, нервно перебирая их в укромном месте, словно в невидимости. — Верно… Майк. Джонатан меняет позу, и его глаза, кажется, становятся ярче.  — Звучит знакомо, — замечает он, убирая руки с подбородка. — Кажется, мама упоминала его пару раз… — Да, он… мы познакомились несколько недель назад… примерно за неделю до дня рождения Эл. — Он кажется интересным… — тянет Джонатан, подпирая щеку пальцем, и на его лице появляется задумчивое выражение. Уилл смотрит на него пустым взглядом, глаза тяжёлые, губы поджаты. — Я ведь ещё ничего о нём не сказал. — Да, ну… — Джонатан пожимает плечами, наклоняясь над столом с хитрой улыбкой. — Если мама упомянула, значит, это что-то да значит… Ногти Уилла впиваются в джинсы, вцепляясь в ткань с ощущением стресса. Он не совсем уверен, с чего начать. Не уверен, должен ли он быть благодарен или рад тому, что мама упомянула Майка заранее… может, это немного раздражало, но с другой стороны, Уилл не думал, что он вообще много о нём расскажет, если его не спросить напрямую. Ему было немного страшно говорить о нём. О Майке. И всё же… — Он… играет на гитаре, — начинает он, в его тоне слышна неуверенная усталость, которую Джонатан, кажется, уловил довольно быстро, так как его поза расслабилась, и он принял более спокойный, внимательный вид. — На гитаре? — медленно переспрашивает он. — Он в группе? Уилл качает головой. — Нет. Ему не очень нравится вся эта движуха. — Не любит концерты? — Нет-нет. Он их обожает; просто… быть в группе — не его призвание. Вот и всё. — А-а… — Джонатан кивает головой. — А что он любит играть? — Ну… у него акустика, так что… обычно что-то более спокойное? Помягче? — Уилл пожимает плечами, лицо выражает неуверенность. Не то чтобы он не знал вкусов Майка; на самом деле, музыка Майка каким-то образом врезалась в память Уилла. Он не думал, что сможет забыть её, даже если бы захотел. — Звучит мило. Он когда-нибудь играл для тебя? — Да, может, разок-другой, — его слова становятся тише. — У него потрясающий голос, серьёзно. Ты бы с удовольствием послушал, как он поёт. У него, у него просто уникальный тембр, и это очень сложно описать словами, но, когда он поёт, это просто… — слова слетают с его языка легко, и по мере этого его грудь становится теплее. Он чувствует лёгкий трепет бабочек, топчущих его внутренности. — Это действительно красиво… Джонатан мычит.  — Есть что-нибудь ещё об этом друге? — Его голос затихает на грани вопроса, и это вызывает нервный прилив адреналина по рукам Уилла. Прилив, достаточно сильный, чтобы волосы на его теле встали дыбом. Он перебирает в памяти, но ему не нужно долго копаться, потому что в Майке всегда было что-то интересное, скользящее по поверхности его мыслей. — Он супермилый и эм, любит читать… он вообще огромный фанат «Властелина колец», как и я, так что… это было довольно неожиданно. — Неожиданно? — Да, он просто не выглядит таким типом. — А как он выглядит? — О… он действительно… крутой, на самом деле. — Если так можно сказать. Майк Уилер был крут не в том смысле, что девушки от него без ума. Он был крут тем, что ему было плевать на мнение этих девушек. Он был крут тем, как он прокладывал свой собственный путь и вырезал себе место в мире. — У него проколоты уши, и такие чёрные волосы, стриженные вот тут, но он обычно собирает их в пучок. Он также носит много тёмных цветов, чёрные джинсы и простые футболки… И, возможно, когда-нибудь… Уилл сможет присоединиться к нему в этом маленьком вырезанном месте, и они смогут лежать там вечно в своем собственном мире. — Он, эм, довольно бледный, так что это выделяет всё остальное, но также всегда выделяет веснушки на его носу. Он просто… он разговорчивый, но поначалу был немного тихим, я… по крайней мере, в школе он был… Майк был для Уилла чем-то само собой разумеющимся. Он знал его лицо лучше, чем своё собственное. Возможно, это был побочный эффект его симпатии, а может быть, это просто то, что замечают художники, когда рисуют людей снова и снова. — Я не знал его тогда очень хорошо, но он… мы вместе ходили на день рождения Эл, и это было как… самое весёлое время за долгое время, и после этого, наверное… всё как-то само собой сложилось… Джонатан помешивает свой напиток, позволяя своему тихому голосу прозвучать:  — Уилл…? Уилл отрывает взгляд от стола, и его глаза встречают отражение его собственных, только на этот раз они более честные, более пронзительные. Это выводит Уилла из равновесия. Не в плохом смысле, а в том смысле, что он чувствует себя более искренним, чем когда-либо за долгое время. Медленно сглотнув, Уилл позволяет мыслям утонуть, а словам — заглушить их, пока те не превратятся в пепел, втоптанный в грязь.  — Да? Глаза Джонатана пробегают по его лицу, и Уилл чувствует себя странно обнажённым. Как будто на него направлен яркий свет, и он не видит ничего, кроме тёмной пустоты вокруг. — Ты можешь рассказать мне что угодно. Ты же знаешь это, правда? Уилл моргает, его сердце колотится между лёгкими. Медленная пульсация органов кажется слегка успокаивающей.  — Я, эм… Что он должен был сказать? Это был тот самый момент? Он должен был снова солгать? Он должен был сказать Джонатану, что встречается с парнем, с которым на самом деле не встречается? Но это лишь скользило по поверхности очевидного нервного возбуждения в его крови, когда он думал о нём. Очевидной, опьяняющей влюблённости, которую, кажется, питает Уилл. Джонатан, кажется, замечает его колебания и размахивает руками с порывистой, но заботливой манерой.  — Тебе не обязательно, хотя; прости, это было немного… — Нет-нет, я, эм, — Уилл качает головой. — Я хочу сказать тебе ещё кое-что. Потому что он должен был, их мама знала об их отношениях, правдивы они или нет. Несуществующих отношениях, но всё же… И не говоря уже об Эл… Они знали, и каким-то образом, несмотря на очевидный факт, что это ложь, Уиллу было трудно. Это было как с Эл снова. Как он должен был это выплюнуть? Как он должен был это сказать? Сознаться. Он не мог сказать Джонатану. Его желудок скрутило, и он почувствовал лёгкую тошноту. Не потому что он ненавидел говорить такие вещи. Нет, он не ненавидел. Он просто… Бесконечные возможности, которые таятся после каждого решения, тяжким грузом ложатся на его разум. — Да? — начинает Джонатан, наклоняясь вперёд, скрестив руки и опустив голову. — Я весь во внимании. — Он был близко, но не слишком. Достаточно близко, чтобы услышать шёпот, и достаточно близко, чтобы можно было оттолкнуть. Уилл запнулся на словах. Страхи, скрытые в его голове, скрежетали при каждом щелчке, пытаясь найти самый простой способ сказать это. Лучший способ признаться в чём-то с искренностью, с прямотой. — Не торопись, — успокаивает его брат, и Уилл медленно вдыхает. Оно заперто. В лёгких — воздух, на языке — слова, а в голове — мысли. Он выдыхает; это покидает его. — Ну, мы с Майком… мы вроде как… — он наклоняет голову, делая лёгкий кивок, как бы намекая на идею. — Ну, ты понимаешь… Он делает широкий жест. Лоб Джонатана морщится, но его глаза говорят, что он уже всё понял. — Вы вместе…? — брат понижает голос, и сердце Уилла колотится, он заставляет взгляд опуститься на свои руки. Теперь ему стало дышать немного легче, поскольку самое трудное было сказано. Это повисло в воздухе между ними. — Да, — бормочет он, уставившись в стол. — Мы, эм, встречаемся… Наступает тихая пауза, а затем:  — Это же хорошо, да? Уилл резко поднимает подбородок, и его карие глаза ловят легкий блеск света сверху, освещая изумрудные искорки, усыпанные вкраплениями. Хорошо? Разве это может быть плохо? Нет, Майк не был плохим. Он был полной противоположностью. На самом деле, в нём было всё самое лучшее. Он твёрдо кивает, его губы сжимаются в серьёзную, тонкую линию — Да, это хорошо. И затем, в следующее мгновение после его слов, кажется, затихает шум в закусочной. И тихий гул разговоров вокруг них, кажется, просачивается сквозь пол. Лязг кастрюль и тарелок уходит из его ушей и впитывается в обивку сидений. Он слышит их все, но звуки приглушены и заглушены его пульсом. Можно подумать, что станет легче, и, возможно, ещё рано судить, слишком рано говорить, но… пока что… Пока что эти слова были как вата, застрявшая в глубине горла. Но постепенно… В тишине на лице Джонатана медленно расплывается улыбка. От неё морщатся глаза, а щёки поднимаются так высоко, что заливаются радостью, гордостью. Уиллу больно в животе, и он не уверен, по хорошей ли причине или по плохой. — Тогда я очень рад за тебя, — слова брата напряжены; они тихие. Каждое слово само по себе — скрытое сокровище, золотая монета, ни одна не более или менее ценна, чем другая. И Уилл не может не позволить словам лечь на его плечи, вползти в уши, и позволить сырой, эмоциональной натуре спокойного, тёплого голоса брата замедлить пульс. Это ностальгия; это доброта и принятие. Это радость, расплывающаяся по лицу Джонатана, такая же, как расплывалась по лицу его мамы, когда он впервые сказал ей. В его груди чувствуется гордость и облегчение, потому что, да. Да, он сделал его счастливым, и всё же. Его желудок скрутило. Что-то колющее укололо веки. Точно так же, как что-то тёплое и горячее загорелось между глаз. Отчего внутри носа стало словно гореть вместе с красной каймой его взгляда, пока соль щиплет его веки. — Я так рад, что ты… О черт, — Джонатан замолчал, на его лице отразилось беспокойство, он расслабил руки и сложил ладони на столе. Серьезное выражение лица омрачило его слова. — Что случилось? Я что-то сказал… — Нет-нет, это не ты, — Уилл трёт лицо, используя основания ладоней, чтобы стереть медленные струйки слез, окрашивающие щеки. — Дурацкие глаза, — он сопит, чувствуя, как из его губ вырывается низкий, прерывистый смешок. Он не такой лёгкий, а более влажный. Звучит сыро, как ткань, пропитанная дождём. — Я просто… — он не знает, что сказать, поэтому говорит единственное, что может: — Спасибо. И вот. Глаза Уилла щиплет, они красные, они горят, и всё же… Это не обязательно плохое чувство. Он не грустит. Он просто чувствует… Он эмоционален; его грудь горит, а лёгкие кажутся слабыми. Уилл не грустит; он не боится брата; он любит брата… И это чувство… Это облегчение, уверенность. Это принятие… Это счастье. — За что? — тихо спрашивает Джонатан, оглядываясь в поисках салфетки или чего угодно. На столе лежат коричневые бумажные полотенца, заправленные в диспенсер. Джонатан хватает их, вытаскивает несколько и протягивает смятый комок Уиллу. — За то, что ты… что ты не против этого, — Уилл пожимает плечами, принимая салфетки. Бумага грубая, на ощупь как наждачная бумага, но он не перестаёт промокать глаза, пытаясь убрать слёзы под ними. Джонатан смотрит, его рука застыла над столом. Он кажется замороженным, словно не уверен, что делать или говорить. — Уилл… ты…, — его слова замирают, и он, кажется, понимает, что именно нужно делать, потому что в следующий момент он выскальзывает из-за столика, подходит к Уиллу, подсаживается рядом с ним. — Эй, иди сюда, — он раскрывает объятия. Уилл даже не убирает салфетки от глаз. Вместо этого он просто прижимается к брату, позволяя его тёплым рукам обхватить себя. Это было не так, как объятия Эл; не так, как мамины или чьи-либо ещё. Эти объятия были всепоглощающими. Он был поглощён, задушен, но в самом лучшем, самом укореняющем смысле. Джонатан позволяет голове опуститься на голову Уилла, его дыхание зависает прямо над ухом, нос прижимается к виску. — Ты же знаешь, что я всегда буду рядом с тобой, хорошо? — он обнимает его, поглаживая ладонью по плечам. — Я всегда буду любить тебя, ладно? Уилл мычит, сопя. — Послушай меня, — шепчет Джонатан, одна из его рук поднимается к затылку, слегка пронизывая пальцами его волосы. Что-то, что нравилось Уиллу, что он находил успокаивающим с детства. А теперь, ну… теперь он был не таким уж и маленьким. — …Я знаю, ты это знаешь, но, пожалуйста, просто выслушай меня… послушай… Слова Джонатана произносятся тихо, но их невозможно не услышать, когда над его ухом ощущается густое и теплое дыхание. — Я люблю тебя, — шепчет он, притягивая его к себе и крепко обнимая. Так крепко, что Уилл думает, что никогда не забудет это чувство. — И на этом всё; ничто не изменит этого, и знаешь почему? Уилл шевелится под ним, его слова тихие:  — Потому что ты мой брат? — Да, правда, но ты ещё и мой лучший друг… ты мой самый любимый человек на всём белом свете, слышишь? Ничто, независимо от того, брат я тебе или лучший друг, ничто никогда не изменит этого… Уилл пытается что-то сказать, пытается ответить, но ничего не выходит. Ничего, кроме низкого свистящего дыхания. И Джонатан, Джонатан слышит его, и несмотря на это, он слегка шикает ему и гладит по волосам. Его рука обвивается вокруг головы и убирает несколько прядей с глаз, отводя их от лба. — Тебе не нужно ничего говорить… — его голос нежный. — Я знаю. Голос Уилла влажный и приглушённый, и он чувствует себя глупо из-за того, что плачет и так эмоционален, но не может остановиться. Он не контролирует себя.  — Спасибо… — снова бормочет он. Его брат кивает, прижавшись к нему, и Уилл снова сопит, ещё одна густая слеза скатывается по его лицу. Он издаёт тихий звук. Тихий. Его слёзы всегда были тихими, и всё же. Джонатан, кажется, всегда всё знает… обо всём.  — Выпусти всё наружу; всё в порядке… — Уилл прижимается к нему ещё сильнее. — Я так тобой горжусь, ты же знаешь это, да? — Угу, — он мычит, и хотя Уилл хотел бы остаться там навсегда, в этот момент, запертым в объятиях брата, он не может. И, как и все вещи, это заканчивается. Заканчивается хриплым, пропахшим сигаретами голосом, скребущим его уши. — Мне вернуться позже? Джонатан отодвигается, поворачиваясь, чтобы ответить: — Если вы не против, простите… — Нет, — Уилл отстраняется, упираясь ладонями в грудь брата, вытирает глаза и проводит рукавами под носом. — Я в порядке. Его лицо казалось красным; глаза болели. Ему было стыдно. Джонатан, казалось, был не уверен, его брови нахмурились. Он оставил ладонь на его плече, игнорируя пространство между ними.  — Ты уверен? Уилл кивает. — Да. — Он поворачивается, смотрит на официантку. У неё короткие кудрявые волосы, ниспадающие на плечи, и бандана на голове. Ярко-красная, как и её помада, от чего синие тени на веках выделяются ещё сильнее. — Хорошо, милый. Что будете заказывать? Уилл постукивает пальцем по столу, взгляд скользит по меню.  — Можно мне, эм, черничные блины? Она мычит, записывая что-то на маленьком блокноте. — Конечно, дорогой. С маслом? — Да, пожалуйста. — Хорошо, милый, — она делает пометку и смотрит на его брата. — И… а вам что? — Я буду с ветчиной… омлет… — Она кивает, делает пометки и наклоняет голову, как бы отдавая честь. — Принесу очень скоро; подождите немного. Когда она поворачивается, Уилл смотрит ей вслед, его глаза тёплые и опухшие. Рука, лежащая на его плече, сжимается, и взгляд Уилла перебегает на неё, затем на обеспокоенный взгляд Джонатана. — Всё в порядке? Уилл поджимает губы.  — Да. Да, все хорошо. Его брат медленно кивает, и на этом всё. Глаза Уилла были красными, но сухими. Джонатан пододвигает свой напиток ближе и остается сидеть рядом с Уиллом. Уилл не против; более того, он благодарен, потому что чувствует себя в безопасности и под защитой. Защищённым в том смысле, что никто не видит его, никто не может разглядеть его заплаканные щёки. И хотя его голос всё еще слаб, Уилл поднимает взгляд из-под челки и видит, что Джонатан уже смотрит на него. Что-то скручивается у него в животе, и он делает вдох. — Итак… — голос Уилла срывается, но он продолжает все равно. — Как там в колледже? Джонатан улыбается, и его улыбка словно свежий весенний воздух — Нормально, лучше, чем в прошлом семестре, это уж точно… и знаешь… единственный предмет, который мне действительно нравится — это фотография… — Ну понятно… — Ой, да перестань, — он легонько толкает его плечом, и на губах Уилла неосознанно появляется ухмылка, в то время как его брат качает головой с фальшивым раздражением. — Дай мне договорить. И он даёт. Уилл позволяет ему договорить, и они разговаривают до тех пор, пока не приносят еду. И даже после того, как быстро съедают её, они продолжают разговаривать. Они разговаривали, пока у них не закончились слова и они не выговорились.

***

— Я не сказал папе. — Что? — Джонатан поворачивается, украдкой взглянув на Уилла на пассажирском сиденье. Его брови сдвигаются, и он возвращает взгляд на дорогу, пока тихий скрежет гравия прерывает мгновенные промежутки тишины. — Про Майка… — бормочет Уилл. — Почему… он что-то сказал? — Джонатан, кажется, понял это неправильно. Его пальцы сжимаются на руле, плечи напрягаются. — Нет-нет, я просто… — Уилл качает головой, тревожное сжатие в желудке делает ситуацию более напряжённой, чем нужно. — У меня не было времени… сказать ему. — О… — он тихо выдыхает, взгляд всё ещё перебегает на лицо брата. — Итак…? — Я скажу ему… — начинает Уилл, зубы грызут внутреннюю сторону щеки, — …со временем, но пока… — Я ничего не скажу… — успокаивает Джонатан, и Уилл мычит. — Спасибо. —Конечно, — он улыбается, протягивая руку, чтобы взъерошить волосы Уилла. Младший отмахивается от его руки, и Джонатан разражается громким смехом, его улыбка озаряет лицо и заражает Уилла его собственной.

***

Когда Джонатан подъезжает к дому, на улице уже темно. Солнце давно село, оставив воздух свежим, а ветер довольно резким. И вместе с тёмной, унылой атмосферой, когда он паркуется рядом с машиной отца, не проходит и мгновения, как входная дверь приоткрывается, и появляется Эл, скрестив руки, а на лице у неё раздражённое выражение. Джонатан замечает её сразу, и несмотря на кислую мину, которую она сохраняет, настроение их брата проясняется, и он кажется взволнованным. Счастливым. Он глушит двигатель, и они с Уиллом выпрыгивают из машины. Эл останавливается наверху крыльца, её плечи тяжелы, а на губах — твёрдая обиженная гримаса, искривляющая губы. Пока Джонатан обходит переднюю часть автомобиля, проводя рукой по фарам, Эл тяжело вздыхает.  — Наконец-то. На лице Уилла мелькает тихий смешок, когда он смотрит на брата, который лишь вздыхает, но при этом не теряет той едва уловимой нежности к сестре. Той самой нежности, которая щекочет его глаза, когда он смотрит на него. Той самой нежности, от которой его взгляд кажется ярче. Уилл прячет руки в карманы, используя накопленное тепло, чтобы вдохнуть жизнь в пальцы, скрывая их от холода. Взгляд Эл опускается, следуя за ними.  — Мама сказала, что я могу учиться водить на твоей машине… ты можешь отвезти меня на… — Боже, — Джонатан закатывает глаза, в его словах звучит игривость. — А где «привет»? Эл нахмурилась и перенесла вес на другую ногу.  — Привет. Их брат фыркает, в то время как Уилл остаётся в стороне, позволяя бедру опереться о дверцу машины. Глядя на них двоих, Эл цокает языком.  — Так, можно? Тяжело вздохнув, Джонатан кивает. — Да, я научу тебя водить, — он делает шаг и широко раскрывает руки, жестом подзывая её к себе. — А теперь иди сюда и обними… И не успевает он закончить. Лицо Эл озаряется, она спрыгивает с крыльца на гравийную дорожку и падает в объятия Джонатана. Джонатан ахает: — Ах, чёрт… Не так сильно. Ты что, пытаешься меня задушить? Уилл наблюдает, тихо смеясь. И неторопливым движением отталкивается от машины и обходит её, намереваясь пройти внутрь. Он не успевает далеко. — Эй, куда это ты?.. — Голова Джонатана поднимается, и его пальцы хватают Уилла за рукав, притягивая к парочке. — Иди сюда. Эл перехватывает его и заключает в крепкие объятия, сжимая так же сильно, как и Джонатана. Её руки сильные, настолько сильные, что Уиллу кажется, будто его лицо синеет. —Не могу дышать… — он задыхается, и она отпускает, заставляя всех отшатнуться на шаг. Джонатан и Уилл оба пытаются прийти в себя, прерывисто дыша. Когда вдох становится легче, Уилл щурится и смотрит на Эл, на чьем лице нет и капли беспокойства. — Господи, — он стонет, — Почему ты так сильно обнимаешь? Эл отмахивается вялой рукой. — Ты просто слабак; не так уж это и сильно». Она пожимает плечами, на лице злорадная ухмылка. — И к тому же, я набираюсь сил, чтобы когда-нибудь задушить тебя своими руками. Уилл закатывает глаза. — О, прекрасно. — Прекратите вы оба… — Джонатан ухмыляется, его взгляд перебегает на дом. — А где мама? Эл оглядывается через плечо, чтобы убедиться, её слова выходят медленно и скучающе.  — Она смотрит фильм внутри; она только вернулась с ужина с папой. Она делает шаг вперёд, обхватывает руками руку Джонатана и тянет его к своей машине.  — Мы можем поехать сейчас?! Их брат пытается шагнуть вперёд. — Я хочу поздороваться с… — Ты можешь сделать это позже; они же никуда не денутся, — Эл ноет, удерживая его на месте. — Эл, успокойся…  — Нет, я хочу ехать,  — она стонет. Заставляя Джонатана сделать глубокий, обдумывающий вдох. — Ладно, хорошо-хорошо, поедем… — он поворачивается к Уиллу. — Ты хочешь поехать с нами? — Что? Нет, он… — Эл… — он говорит строго, и она замолкает, надув губы. Это выражение заставляет Джонатана снова посмотреть на Уилла. — Ты хочешь поехать? — повторяет он. — Ты тоже можешь попрактиковаться. — Я, эм… — Уилл моргает. Он не очень хочет, не из-за хаотичности поездки, а потому что: — Вообще-то я… я обещал Майку позвонить ему… — Уф, — застонала Эл, — вечно это Майк, то Майк… — она фыркает. — Давай, поехали, — Эл потянула Джонатана к его машине, и он пошатнулся за ней. — Ладно-ладно, — говорит он, и с его губ срывается дрожащий смех. Пока они направляются к машине, он спрашивает в последний раз, поворачиваясь к Уиллу: — Ты уверен? Уилл кивает. — Да, уверен, — он лениво поднимает руку. — Но хорошо повеселитесь. — Эл торопит Джонатана поскорее сесть в машину, и Уилл улыбается: — И удачи. Джонатан отвечает тем же. — Спасибо. И затем он скользит на водительское сиденье, и они уезжают, оставляя Уилла пробираться внутрь. Его пальцы дрожат от желания позвонить Майку…