Этот город давно пропитался гнилью и чëрной желчью

Труп девятой жертвы нашли в переулке у Темзы, в Саутуарке, уже за пределами лондонских стен. Работа была аккуратной, если не считать самого главного. Не было грязи, борьбы. Только чистая, почти хирургическая разделка. Говорили, он режет как мясник, но даже лучший мясник в Ист-Чипе не смог бы так вынуть все внутренности, не повредив серозную оболочку. Говорили, он оставляет на лбу жертв странный знак — не порез, а скорее вдавление, как от печати. Газетчики и шептуны набили этому знаку цену: будто бы это стилизованная буква «М». Он никогда не трогал женщин и мужчин из благородных семей. Только падших. Только тех, чьë исчезновение вызовет ворчание, да пару запросов в констебль, но не более. Лондон был полон таких. И он продолжал резать, методично, раз в полтора-два месяца. Город сгнивал изнутри, чума была всего двадцать лет назад, и этот мор казался еë гнилостным эхом. Часть первая: Червь в чреве больницы Святого Варфоломея Вонь была на три улицы. Смесь мочи, гноя, уксуса, ладана и разлагающейся плоти. Больница Святого Варфоломея была не местом исцеления, а скотобойней, куда свозили умирать, чтобы не портили вид на приличных улицах. Доктор Гарри Поттер, тридцати лет, с лицом, изборождëнным шрамами от оспы и усталостью, проталкивался сквозь переполненные палаты. Его руки, вечно в кровоподтëках и ссадинах от борьбы с буйными пациентами и ампутациями, сжимали папку с пергаментами. Он был хирургом, «резчиком», как их называли. Его мастерство было в скорости: отпилить гангренозную ногу быстрее, чем пациент истечëт кровью. Он резал, чтобы спасти. Или так он себе говорил. В его каморке, отгороженной от общего зала грязной простыней, ждал уже третий сегодня «консультант» — богатый молодой мужчина с сифилитической язвой на носу. Гарри вздохнул, налил себе дешëвого вина из глиняного кувшина. Оно притупляло запах. И мысли. Мысли были всегда об одном. О знаке «М». О разложëнных, как анатомические атласы, телах. Он видел зарисовки, сделанные констеблем. Такая… чистота. Не грязь, не хаос. А холодный, методичный интерес. Как у него самого, когда он вскрывал труп на лекции в Падуе. Это был не маньяк. Это был исследователь. Плохо кончивший, чокнутый, но исследователь. — Доктор Поттер? — Голос был ледяным, без единой ноты тепла или подобострастия. Гарри обернулся. В дверном проëме стоял он. Высокий, бледный, как трупный воск. Волосы, цвета пыльной платины, были аккуратно убраны. Одежда тëмно-серый камзол и плащ из тончайшей шерсти, без единого пятна, кричащая о богатстве в этом вертепе. Но лицо… лицо было молодым, но старым одновременно. Глаза, холодного серо-стального оттенка, смотрели на Гарри с таким отвращением и любопытством, будто он рассматривал редкий, но мерзкий вид жука. — Я… — на секунду тот замешкался, а после продолжил: — Я… Я Драко Малфой. Лекарь. Мне сказали, вы лучший резчик в Бартсе. — Гарри хмыкнул и отхлебнул вина. — Лучший? Здесь лучший тот, кто оставляет меньше трупов после ампутации. Я просто быстрый. Чем могу служить, мистер Малфой? У вас гангрена? Сифилис? Или просто хотите поглазеть на страдания черни? — Уголок идеального рта Малфоя дрогнул. — Я веду… частную практику. В Вест-Энде. Иногда случаются сложные случаи. Травмы, которые требуют вмешательства, о котором не должны знать. Надеюсь, что вы меня понимаете, как никто другой, мистер Поттер. — И Гарри понял. Богатые пьяницы, упавшие с лошадей, их любовницы, жëны которых избивают мужья ради веселья так, что нельзя идти к обычному цирюльнику, последствия дуэлей. Грязная работа для чистых рук. И платить должны были хорошо. — Почему именно я?! — Малфой сделал шаг вперëд. Вонь, казалось, отступала перед ним, не смея касаться его одежд. — Я слышал, вы не задаëте лишних вопросов. И что у вас… устойчивый желудок. Мне как раз нужен такой человек, который сможет работать в неидеальных условиях. Без фонарей, иногда без помощников. Который не упадëт в обморок при виде того, что не должен был увидеть. — Их взгляды скрестились. В глазах Драко Гарри увидел не просто высокомерие. Он увидел пустоту. Бездонный, сухой колодец, куда не доходил ни свет, ни тепло. И что-то ещë. Искру чего-то знакомого. То самое клиническое, расчленяющее любопытство, которое он видел в зарисовках Саутуаркского Мясника. — Платите вперëд, — хрипло сказал Гарри. — И давайте водку, а не это дерьмо. — Он кивнул на кувшин. Малфой протянул кожаный кошель. Он тяжело лëг в ладонь Гарри. — Завтра. Набережная, у старой мельницы, после заката. Приходите один. — Он развернулся и вышел, не оставив ни запаха, ни звука. *** Работа от Малфоя оказалась именно такой: грязной, постыдной и хорошо оплачиваемой. Гарри зашивал рваные раны от ножей, вынимал пули из мясистых частей тела, вправлял сломанные кости сынкам лордов. Всë это в подвале роскошного особняка Драко Малфоя в Вест-Энде, освещëнном лишь несколькими масляными лампами. Инструменты у Малфоя были поразительными. Сталь из Дамаска, тонкие, как иглы, скальпели. Он ассистировал с ледяной, безупречной точностью. Но Гарри видел другое. Книги. Не по медицине, а по алхимии, по древним трактатам о «жидкостях тела». Схемы, которые были не анатомическими, а скорее… мистическими. И знак. Тот самый знак «М», аккуратно нарисованный в углу одной из страниц. Однажды ночью, после того как они вдвоëм вырезали гниющий аппендикс у какого-то молодого повесы, Малфой неожиданно предложил вина. Дорогого, бордоского. — Вы не похожи на других врачей, Поттер, — сказал Малфой, разглядывая бокал. — Вы ненавидите их. Больных. Вы их режете не чтобы спасти, а чтобы… упорядочить. Привести в соответствие с тем, что у вас в голове. Убрать гниль. — Гарри вздрогнул. Это было слишком близко к правде. — А ты? Ты на них смотришь, как на коллекцию красивых, но уже давно, покалеченных жизнью бабочек. Прикалываешь булавками и изучаешь. — Малфой улыбнулся. Впервые. Это была улыбка лезвия. — А что в этом плохого? Чтобы вылечить болезнь, еë нужно понять. Чтобы понять, нужно разобрать на части. Самые основы. Что такое боль? Где живëт страх? В какой железе? Можно ли еë удалить?! — Скорее уточнение, чем вопрос, повисло в комнате густым туманом. — Ты сумасшедший, — прошептал Гарри, но без силы. Потому что в этом безумии была своя, извращëнная логика. Логика, которую он, измотанный, пропитанный смертью и безысходностью, почти понимал. — Нет. Я просто не боюсь смотреть, — Малфой встал и подошëл к нему вплотную. От него пахло камфорой и чем-то металлическим. — А ты боишься. Боишься того, что тебя тянет ко мне. К тому, что я делаю. — Я не знаю, о чëм ты, — сказал Гарри, но его голос сорвался. — Малфой положил ладонь ему на грудь, над сердцем. Холод просочился сквозь ткань. — Знаешь. Я видел, как ты смотрел на зарисовки Мясника. Не с ужасом. С восхищением. Ты хотел бы так резать? Чисто? Без этого хаоса, этой вони, этих стонов? — Гарри отшатнулся от того, как от огня. — Заткнись! — Но было поздно. Слова попали в самую сердцевину его гнили. Да. Иногда, отпиливая очередную человеческую конечность под душераздирающие крики, он мечтал о тишине. О бескровном, чистом разрезе. Об объекте, который не кричит. *** Их первый поцелуй спустя месяц был битвой. Гарри набросился на него со всей яростью, накопленной за годы в аду Бартса. Он кусал губы Малфоя до крови, впивался пальцами в его идеальные волосы, пытаясь запачкать, осквернить. Малфой принял это с холодной яростью. Он ответил силой, повалил Гарри на грубый деревянный стол, усеянный инструментами. Холод стали был у Гарри под лопаткой. — Видишь? — прошипел Малфой ему в ухо, одной рукой сжимая его горло. — Ты хочешь боли. Ты хочешь, чтобы с тобой обращались как с грязью. Потому что ты сам себя ею считаешь. — Он не стал его раздевать полностью. Просто расстегнул портки, плюнул на руку для смазки и вошëл в него резко, без подготовки, с одним грубым толчком. Гарри крикнул от боли и… облегчения. Наконец-то что-то реальное. Что-то, что пробивалось сквозь апатичную плëнку его существования. Боль была чëткой, ясной. Она была заслуженной. Он стонал, хрипел под ударами, его лицо было прижато к холодному столу, пахнущему кровью и антисептиком. Это был не секс. Это было наказание. Или исцеление. Он уже не видел разницы. Малфой кончил в него со стоном, больше похожим на предсмертный хрип. Он оставался внутри ещë несколько минут, тяжело дыша ему в шею. — Теперь ты мой, — прошептал Малфой. — Мой грязный, испорченный резчик. И ты увидишь всë. Настоящую работу. *** И он показал ему через неделю это всë. Не в Лондоне, а в заброшенной часовне за городом. На каменном столе лежало тело молодого мужчины. Бледное, чистое. Знак «М» на лбу. — Я не трогаю их на улицах, — спокойно, как на лекции, объяснил Малфой. — Я нахожу уже умирающих. От чахотки, от сифилиса, от голода. Я предлагаю им тепло, еду, ложь о работе. Они умирают в тепле. А потом… я изучаю. — Гарри стоял, не в силах пошевелиться. Ужас должен был охватить его. Но его охватило другое. Безмерное, леденящее любопытство. Разрез был идеален. Шов, которым были скреплены края кожи на животе, был тонок, как у лучшей швеи. — Почему? — только и смог выдавить Гарри. — Чтобы найти еë, — сказал Малфой, проводя пальцем по разрезу. — Меланхолию. Чëрную желчь. Ту, что копится в селезëнке и отравляет душу. Я хочу еë увидеть. Взвесить. Удалить. Я думал, она будет чëрной, как смола. Но она просто… тëмно-красная. Как всë остальное. — Он говорил о депрессии, о безысходности, которая съедала самого Гарри, как о физическом объекте. И в своëм безумии он был ближе к истине, чем все врачи Бартса с их пиявками и кровопусканиями. — Ты хочешь, чтобы я помогал тебе, — не спросил, а констатировал Гарри. — Ты уже помогаешь. Твоими руками, твоим знанием. А теперь и твоей тишиной. — Малфой посмотрел на него. В его глазах не было угрозы. Была уверенность. Он знал, что Гарри не донесëт. Потому что Гарри теперь был соучастником. Потому что эта «работа» была единственной вещью, которая заставляла его чувствовать себя живым. И Гарри согласился. Не словами. Он просто подошëл к столу, взял предложенный скальпель и сделал первый разрез на уже мëртвом теле, под холодным, руководящим взглядом Малфоя. Это был самый чистый, самый безболезненный разрез в его жизни. *** Спустя время их отношения стали симбиозом, как между голодным, толстым червëм и падалью. Малфой был умом, холодным и расчëтливым. Гарри - руками, грубыми, но умелыми. Они похищали умирающих из трущоб, давали им последний комфорт, а затем препарировали с научной, бесстрастной жестокостью. Гарри учился. Узнавал больше об анатомии из этих ночных кошмаров, чем за все годы в Падуе. А ночами в подвале они занимались другим видом анатомии. Секс между ними никогда не был любовью. Это была борьба за власть, за господство, выплеск накопленной гнили. Малфой использовал его без церемоний, часто с предметами: ручками скальпелей, холодными колбами. Иногда он душил его во время акта, и Гарри, теряя сознание, видел искры перед глазами и думал, что это, наверное, и есть та самая «чëрная желчь», улетучивающаяся. Он был грязным секретом Малфоя, его живым инструментом для ещë большей грязи. И он цеплялся за это, как утопающий за острый обломок деревянной доски. Это было больно, унизительно, отвратительно. Но это было хоть какое-то чувство в его жизни. Иногда, после, когда Малфой засыпал или просто лежал в отстраненной прострации, Гарри смотрел на его бледную спину и думал: он и есть самый большой труп из всех. Красивый, нетленный, но полностью лишëнный той самой «жидкости», что делает людей людьми - сострадания, тепла. Он вырезал еë из себя одной из первых. *** Ошибкой стала собака. Бродячая, грязная, но живая. Малфой привëл еë ночью в их общий подвал. — Я хочу проследить течение меланхолии в живом организме. Наблюдать, как меняется поведение при постепенном… изъятии органов. — Гарри, который видел тысячи человеческих смертей, который сам резал мëртвых, смотрел на виляющий хвост и умные карие глаза и ощущал приступ тошноты. Не от жестокости, а от еë холодной систематичности. От того, что это был уже не больной человек, а невинное животное. — Нет, — хрипло сказал он. — Малфой обернулся. — Что ты сказал, Поттер?! — Я не буду. Не это. Выпроводи еë. — На лице Малфоя промелькнуло непонимание, а затем презрительная насмешка. — Сентименты, Поттер? После всего, что мы сделали? Ты резал женщин, мужчин. Разве собака хуже? — Она живая. По-настоящему. А те были уже на полпути в могилу. — Всë живое находится на полпути в могилу, — философски заметил Малфой, беря в руки трохиар — острый крюк. — Просто путь у каждого разный. Пора уже это понять! — Он двинулся вперëд к собаке. И Гарри, не думая, бросился на него. Это была дикая, безобразная драка. Они катались по грязному полу, царапались, кусались, как животные. Гарри бил его в лицо, разбивая в кровь прекрасный нос. Малфой вонзил ему трохиар в плечо. Боль была ослепительной, но ярость сильнее. Гарри вырвал инструмент и приставил к горлу Малфоя. Они замерли, тяжело дыша. Кровь Гарри капала на белоснежную рубашку Малфоя. — Ты… ты испортил всë, — прошипел Малфой, и в его глазах впервые было что-то живое — чистая, бешеная ненависть. — Ты был идеальным. Грязным, но полезным. А теперь ты стал как все. Слабый. Слюнявый. — Я ухожу, — простонал Гарри, поднимаясь. Собака, воспользовавшись моментом, юркнула в дверь. — И если хоть одна живая душа пропадëт в этом городе, я приду сюда и вскрою тебя самого. Живого. Посмотрю, что у тебя внутри вместо сердца. — Он выплеснул свою горечь, свою ненависть к себе и к Малфою в эти слова. И, шатаясь, истекая кровью, выбрался из особняка в холодную лондонскую ночь. *** Прошëл год. Мясник из Саутуарка исчез так же внезапно, как и появился. Газетчики нашли новых монстров. Гарри продолжал работать в Бартсе. Плечо зажило, оставив новый шрам. Он пил ещë больше. Заглядывал в лица проституток и их сутенëров, ища признаки чахотки, признаки того, что они уже отмечены другим взглядом. И ничего не находил. Однажды поздним вечером, возвращаясь в свою конуру, он увидел на пороге свëрток. Без отметок. Внутри лежал скальпель. Тот самый, из дамасской стали, с рукоятью из слоновой кости. Его любимый. И записка на идеальном пергаменте, знакомым острым почерком: «Меланхолия не в селезëнке. Она в голове. Маленькая, серая, сморщенная железа. Еë нельзя удалить, не убив хозяина. Мои исследования завершены. Ты был интересным субъектом. Единственным, кто вызвал… реакцию. Почти как живой. Приходи, когда устанешь от своей добродетели. Я буду ждать. D.M.» Гарри сжал холодную рукоять скальпеля. Он смотрел в тëмный переулок, где пахло мочой и гнилью. Он думал о тепле масляных ламп в подвале, о чистоте разрезов, о ледяных прикосновениях, которые были единственной реальностью в его мире лжи и гноя. Он ненавидел Малфоя. Ненавидел его больше, чем чуму, больше, чем саму смерть. И, пряча скальпель за пояс, он медленно, как приговорëнный смертник к казни через повешение, повернулся и пошëл по направлению к Вест-Энду. Потому что в мире без магии, без надежды, без смысла, даже такой ад был лучше, чем ничего. И потому что чëрная желчь, которую нельзя вырезать, медленно, но верно тянула его обратно. К единственному человеку, который видел его гниль и не отвернулся, а наклонился поближе, чтобы рассмотреть получше.