Картина, которую мы не увидим

      Небесный простор, тёмная ночь, вдали не видны даже огоньки города. Две фигуры сидят на каменной плите, где-то недалеко свет фар потрепанного автомобиля с включённым глухим радио, впереди полоса леса, а за поворотом пустая дорога с редкими проезжими.       Келус увлечённо рассказывает о звездах, эта заинтересованность не отпустила его и спустя годы, преследуя с восьми лет. Слушать его сейчас — одно удовольствие. Лучше, чем любимая музыка в наушниках, слаще, чем милый голосок белокурой певички, теплее майской погоды, желаннее, чем мягкая постель в конце рабочего дня. Иногда Дань Хену кажется, что Келус быстрее поцеловал бы космос, чем его щеку.       Он по уши влюблен в него и, наверное, это видно всем кроме них самих. Знакомые часто говорили ему, что это взаимно, мол, «посмотри на него, да он на тебя слюни пускает!». Но Дань Хен не решался. Страшно испортить то, что уже есть. Уж лучше пусть все так и остаётся, чем не останется вообще ничего. Вот так он решил.       Келус активно жестикулирует и кажется мыслями вообще не здесь находится, любуется на звезды, в глазах желание недостижимого, хочет до них дотронуться. А Дань Хен не интересуется небесными телами, но ему нравится смотреть на светила в глазах Келуса. Об этом он и думает: “Мне больше нравится смотреть на звезды в отражении твоих светящихся глаз”.       Келус вдруг замолкает и ошарашенно смотрит на него. Он что, сказал мысли вслух? Это конец! Келусовы и так большие глаза теперь чуть ли не выпадают. Они молча смотрят друг на друга, у Дань Хена вся жизнь перед глазами проносится, он не знает, что сказать, как отшутиться?       И только глухое радио весело поет вечернюю программу. Дань Хену сначала до ужаса стыдно, а потом вдруг решительность наливается в сердце. Ему кажется, что сейчас или никогда. Плюет на все, кладёт ладонь на серую макушку, притягивает, и целует. Сначала осторожно, почти не осязаемо, а потом нежно-нежно, да так что сердце чуть не защемило.       Келус не двигается и почти не дышит. Ему не верится, он теряет способность соображать. Неужели Дань Хен его целует? Целует ЕГО? ДАНЬ ХЕН? Может, он отрубился и это все сон? О Звезды, остановите это безобразие, он же сейчас с ума сойдёт!       Но нет, это не сон, Дань Хен слегка царапает кожу головы и боится открывать глаза. А Келусу вспоминается постановка в театре, просмотренная однажды. В театре играли взрыв звезд и в целом космос, и Келус сравнивает себя со звездой, что вот-вот взорвётся. Что он сгорает, возрождается как Феникс, и вновь превращается в пепел. Ему кажется, что проходят эпохи и века, что вокруг все меняется, лес спереди превращается в джунгли, город вырастает до самых небес, машины начинают летать, дорога становится заброшенной, а они так и сидят здесь на каменной плите и целуются как в самом глупом романе, самой смазливой книжке, но так нереально правдиво, потому что Келус зарывается пальцами в короткие волосы Дань Хена и ему приходится поверить.       На самом же деле не проходит и пяти минут, глупым влюбленным нужно дышать и они отстраняются так нехотя, будто в последний раз целуются. Келус, с глазами по яйцу, все ещё замерший смотрит на очень смущённого Дань Хена и пытается запомнить все это. Последний неразборчиво бормочет оправдания, вжимает голову в плечи, но Келусу это не важно.       Он валит его объятиями и громко и очень счастливо смеётся, так счастливо как никогда раньше. Он покрывает лицо Дань Хена быстрыми поцелуями-бабочками и, может, глупо хихикает.       Пришла очередь Дань Хена застывать и не верить, но осознание бьёт по черепной коробке сильнее с каждой минутой и он отвечает на объятия, и теперь уже два голоса громко-громко смеются в свете фар, заглушая радио и редкие проезжающие машины. Они катаются по плитке как две счастливо глупые собаки, что не виделись давно.       Небесный простор, тёмная ночь с крошками света, и две обнимающиеся фигуры.       Картина: маслом, свидетели любви: звезды и луна.