Обратный отсчёт до тишины

Ноябрь в Хоукинсе не наступил — он просочился. Пробрался сыростью в стены деревянных домиков, въелся промозглым холодом в кости, затянул низкое небо серой, неподвижной ватой. Воздух пах не снегом, а мокрым пеплом и ложью. После пожара в «Старкорте» прошло всего пару месяцев, но город уже притворялся, что зализывает раны. Они были не те, что от огня. Они были глубже — вязкие, не заживающие, как пролежни на коллективной памяти. Все официально знали про «утечку химикатов». Все неофициально старались не смотреть друг другу в глаза по утрам. В доме на окраине, на тихой улице, где осенняя листва сливалась в единую коричневую кашу, пахло иначе. Запахом больницы, который не выветривался: лекарственная сладость мазей, металлический привкус страха и под всем этим — едва уловимый шлейф чего-то выгоревшего. Как будто не только торговый центр, но и что-то внутри этого дома тлело до сих пор. Билли Харгроув сидел в гостиной, в глубоком кресле у самого холодного окна, и наблюдал, как капля конденсата медленно ползёт по стеклу. Её путь был извилист и бессмыслен. Он мог смотреть на это часами. Телевизор был выключен. Звуки из кухни — осторожный стук посуды, вздохи Сьюзен — доносились приглушённо, как из другого измерения. Его тело больше не принадлежало ему. Оно было враждебной, хрупкой конструкцией из боли и ограничений. Грудь, обёрнутая в давящий бинт, сковывала каждый вдох, превращая его в неглубокий, собачий лай. Лёгкие, опалённые изнутри тем, у чего не было названия, отказывались раскрываться полностью. Самое страшное было не это. Самое страшное — нога. Правая нога, сросшаяся, но предательски слабая, волочилась за ним, цепляясь за ковёр, напоминая с каждым шагом: ты сломан. Былой скорости, силы, того неукротимого напора, что гнал его вперёд, как его Камаро по ночному шоссе, — не осталось. Остался только этот якорь. Но даже якорь можно было бы принять, если бы не пустота. Отец. Нил Харгроув не умер. Он совершил более изощрённое предательство — он растворился. Исчез в одну дождливую ночь, прихватив чемодан, свою безысходную злобу и последние деньги со счета. Оставив после себя только долги, пустой холодильник и сына-инвалида, в чьей беспомощности он видел последнее, самое унизительное для себя подтверждение собственной неудачи. Отца не было. Его призрак витал в каждом углу, в каждой тяжёлой тишине между Сьюзен и Макс, в каждой таблетке, которую Билли приходилось глотать. Его не бросила только Сьюзен. Мачеха. Женщина с усталыми глазами и работой кассира в супермаркете, у которой было сто причин захлопнуть дверь перед этим грузом боли и гнева. Она не захлопнула. В тот день, когда он вышел из спецучреждения доктора Оуэнса — бледный, на костылях, с взглядом, устремлённым в никуда, — она просто подошла, взяла его тощий чемоданчик и сказала: — Поехали домой, Билли. — Зачем? — выдохнул он, не глядя на неё. Она помолчала, глядя куда-то поверх его плеча, на серые стены больничного коридора. — Ты семья, — произнесла она наконец, и в её голосе не было пафоса, только простая, утомлённая правда. — Семью не бросают. Больше никаких объяснений не последовало. Да и не потребовалось. И вот он сидел, пленник кресла и собственного тела, и смотрел, как женщина на кухне пытается незаметно, будто совершая преступление, положить в его чашку с чаем на одну ложку сахара больше. «Для калорий», — шептала она себе под нос. Унижение от этой мелкой, жалкой заботы поднималось у него в горле едкой, не сглатываемой горечью. Он был обузой. Резкий звук поворота ключа в замке, скрип открывающейся двери, ворвавшийся поток ледяного воздуха — всё это заставило его вздрогнуть, хотя он ждал этого. Знакомые шаги — тяжёлые, по-подростковому неуклюжие, и чуть более лёгкие, быстрые. — Я дома! — крикнула Макс, и её голос, нарочито громкий, резанул по незажившим нервам. Она ввалилась в гостиную, скидывая мокрый рюкзак на пол. За ней, заслонив на мгновение свет из приоткрытой двери, возникла высокая, чуть сутулая фигура. Стив Харрингтон. Старый, знакомый спазм раздражения, почти ностальгический по своей силе, скрутил Билли под рёбрами. Харрингтон. Король, потерявший королевство. Герой-недоучка. Нянька с битой. И теперь, по какому-то чудовищному недоразумению судьбы, — его персональный надзиратель по доброй воле. На Стиве была дурацкая куртка, видавшие лучшие времена джинсы. В руках он держал потрёпанный пластиковый пакет из «Melvald’s», откуда торчала головка салата-латука и уголок упаковки макарон. Он выглядел… обычным. Усталым. Пахло от него холодом улицы, дешёвым кофе и чем-то ещё — моющим средством, наверное. Наверное, как из того нового видеопроката, где он, как было понятно из рассказов сестры, теперь работал с той самой болтливой девицей, Робин. — Привез, — коротко бросила Макс, кивнув в сторону Стива. Она не смотрела на брата, её глаза скользили по стенам, по потолку, куда угодно, только не на него. — Еду. И… кассеты там. Билли не повернул головы. Продолжал следить за каплей на стекле. — У меня нет наличности для благотворительности, Харрингтон, — его голос прозвучал хрипло, негромко, будто ржавая пила по дереву. — Проваливай. Никакой реакции, кроме мягкого шуршания пакета. Шаги Стива прошли мимо него, в сторону кухни. Билли услышал, как тот поставил пакет на стол, как холодильник открылся и закрылся с приглушённым хлопком. — Спасибо, Стив, — тихо сказала Сьюзен с кухни. — Ты не должен… — Всё в порядке, миссис Харгроув, — перебил её спокойный, ровный голос Стива. Никакого пафоса, никакого «не стоит благодарности». Просто констатация. — Завтра ещё заеду, диван нужно будет передвинуть, чтобы… чтобы было больше места для костылей. Чтобы калека не споткнулся, мысленно закончил за него Билли. Ярость, тупая и беспомощная, забурлила у него внутри. Через минуту Стив вышел обратно в гостиную. В его руках были две видеокассеты в целлофановых упаковках. Он положил их на край журнального столика рядом с креслом, со стуком, достаточно громким, чтобы привлечь внимание, но не настолько, чтобы звучать как вызов. — Думал, надоели тебе эти мыльные оперы, — произнёс он, глядя не на Билли, а на кассеты. — У Робин хороший вкус, она сказала, эти могут понравиться. Билли медленно, с трудом повернул голову. Взгляд скользнул по новеньким коробкам: «Бегущий по лезвию», «Лицо со шрамом». Кино не для всех. Кино с рваными нервами и шрамами на лицах у героев. Харрингтон, чёрт его дери, попал в точку. Опять. Он хотел схватить эти кассеты и швырнуть их в это спокойное, глупое лицо. Хотел закричать, чтобы тот убирался к чёрту, чтобы прекратил этот цирк, эту игру в доброго самаритянина. Но его руки лежали на подлокотниках, пальцы впились в ткань, белые в суставах. Он не шевельнулся. Потому что Харрингтон был прав. Потому что смотреть дальше на этих прилизанных телевизионных актёров Билли действительно не мог, поэтому и предпочитал пялиться в окно. И потому что эта чёртова, немудрёная внимательность сводила его с ума больше, чем откровенная жалость. Макс уже скрылась в своей комнате, дверь захлопнулась с шумом. На кухне зашуршала вода, зазвенела посуда — Сьюзен пыталась заглушить тишину бытовыми звуками. Стив, выполнив миссию, застрял в дверном проёме между гостиной и прихожей. Он переминался с ноги на ногу, его пальцы теребили замок на куртке. — Завтра… после работы заеду, — сказал он наконец, обращаясь, казалось, к дверному косяку. — Диван. И… может, ещё что. Билли резко, через боль в шее, повернулся к нему. — Я сам справлюсь, — выпалил он, и в голосе прозвучал тот самый рык, который раньше заставлял людей отступать. Теперь он звучал пусто, как треснувший колокольчик. Стив поднял на него взгляд. Не испуганный, не вызывающий. Усталый. Глубоко, до самых костей, усталый. В глазах — никакой насмешки, только та же практичность, с которой он, наверное, говорил своему щенку Хендерсону надеть шапку. — Не справишься, — констатировал он без эмоций. — На прошлой неделе чуть не рухнул с чайником. Не надо геройствовать, Харгроув. Никто тебе за это медаль не даст. Эти слова, сказанные таким плоским, бытовым тоном, обожгли сильнее любой бравады. Билли почувствовал, как жар стыда и бессилия поднимается к лицу. — Зачем тебе это, а? — голос сорвался, стал ниже, хриплее. — Что, все твои подопечные подросли, пристроились? Искать новых ущербных, чтобы было о ком заботиться? Хобби такое у Короля? Стив выслушал, не моргнув. Он просто смотрел на него, и в этом взгляде была не злость, а что-то худшее — понимание. Как будто он видел не колючки, а то, что под ними. И от этого понимания Билли хотелось провалиться сквозь землю. — Макс попросила, — произнёс Стив тихо, но чётко. Потом сделал паузу, будто взвешивая слова. И добавил, глядя ему прямо в глаза: — И мне не всё равно, если ты, дурак, сломаешь себе ещё и вторую ногу. Он развернулся и вышел. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком, не хлопнула. Как будто Харрингтон боялся потревожить чей-то сон. Билли остался сидеть, и тишина, которая опустилась после его ухода, была громче любого крика. Он сжал подлокотники так, что пальцы онемели. «Не всё равно». Какие идиотские, нелепые, дурацкие слова. От самого идиотского человека на свете. На кухне щёлкнул выключатель. Сьюзен, видимо, ушла в свою комнату. Дом погрузился в кромешную, густую тишину, нарушаемую только назойливым, механическим тиканьем старых часов на стене. В этой тишине фантомная боль под стягивающими шрамами на груди заныла с новой силой, пульсируя в такт ударам сердца. Это был единственный звук, который точно принадлежал ему.

***

Стив Харрингтон, выйдя на крыльцо, вдохнул полной грудью колючий ноябрьский воздух. Он не почувствовал облегчения. Только тяжесть, осевшую где-то под рёбрами, тупую и знакомую. Его БМВ, некогда символ былого статуса, теперь была просто машиной — поцарапанной, с вечно полупустым баком. Он сел на холодное водительское сиденье, но не завёл мотор. Опустил голову на руки, сцепленные на руле. Лоб упёрся в холодный пластик. От него самого пахло — да, точно, средством для мытья стёкол из «Family Video». Ещё кофе. И усталостью. Не физической — той, что разъедает изнутри, когда делаешь что-то не потому, что хочешь, а потому, что не можешь иначе. «У тебя комплекс спасателя, Харрингтон, — всплыл в памяти насмешливый голос Робин. — Ты как мальчик-с-пальчик: раскидываешь камешки, чтобы найти дорогу домой, только камешки — это травмированные подростки». Она была права, чёрт её побери. Как почти всегда. И этот новый «проект»… Билли Харгроув был не просто врагом. Он был катастрофой на двух ногах. Лавиной гнева, боли и сарказма, которая вот-вот должна была накрыть с головой любого, кто окажется рядом. И Стив лез под эту лавину с упорством идиота. Не из благородства. Даже не из-за Макс, хотя её просьба была тем первым толчком. А из-за этого чёртова взгляда, который он поймал однажды в больнице — взгляда загнанного, абсолютно потерянного зверя. Взгляда, в котором не было ни капли того старого Билли. И от этого было как-то… не по себе. Неправильно. Стив выпрямился, резко повернул ключ зажигания. Мотор заурчал, глухой вибрацией наполнив салон. Глупость. Чистейшая, беспросветная глупость. Но Харрингтон уже знал, что завтра после смены, после бесконечных разговоров о кино с Робин и сортировки кассет, он снова сядет в эту машину и поедет по этому же маршруту. К этому дому. К этой тишине. К этому злому, сломанному парню, на которого ему, против всякой логики, было… не всё равно. Он включил первую передачу и тронулся с места. Фары выхватили из темноты мокрый асфальт, пожухлую траву на обочине, скелеты облетевших деревьев. В зеркале заднего вида уплывал тёмный силуэт дома, в одном окне которого тускло светился одинокий квадрат желтого света. Зима в Хоукинсе только-только подавала признаки. А впереди были долгие, холодные месяцы.

***

Машина Стива растворилась в ночной мгле, а тишина в доме Харгроувов стала гуще, вещественнее. Билли сидел в своём кресле, пока последний отблеск фар не растаял на запотевшем стекле. Только тогда он позволил себе вздохнуть — не осторожно, как делал это при людях, а глубоко, до боли в повреждённых лёгких. Воздух со свистом прошёл через сжатые зубы. Его взгляд упал на кассеты. Яркие, дешёвые обложки кричали о насилии и неоновых мирах. «Робин сказала, эти могут зайти». Харрингтон даже в этом не взял на себя ответственность. Переложил её на какую-то девчонку. Трусливо. Или... тактично? Билли отбросил мысль. Тактичность не была в списке тех качеств Харрингтона, которые он признавал. Харгроув протянул руку, костяшки пальцев побелели от усилия. Взять их. Просто взять и швырнуть в стену. Услышать удовлетворительный треск пластика. Но рука зависла в сантиметре от глянцевого покрытия. Вместо этого пальцы схватились за подлокотник, впиваясь в потёртый вельвет. Слабость. Она была не только в ноге. Она была в воле. В желаниях. Всё, что ему сейчас хотелось — это чтобы всё прекратилось. Шум. Боль. Эти взгляды. А чтобы всё прекратилось, нужно было не двигаться. Не давать миру повода заметить, что ты ещё жив. С кухни донесся лёгкий скрип половицы. Сьюзен. Она, наверное, вышла и снова стояла у раковины, смотрела в чёрный квадрат окна и думала о том, во сколько обходится электричество, которое сейчас горит в гостиной. О таблетках, которые нужно купить завтра. О пасынке, который сидит одновременно в двух метрах от неё и дальше, чем если бы был на Луне. Билли закрыл глаза. Под веками вспыхнули образы — не цельные воспоминания, а обрывки: красный свет, липкая паутина, чувство абсолютной, всепоглощающей чуждости в собственных мышцах. Руки, которые били, но не его волей. Голос, который кричал сквозь него. Он резко дёрнулся, глаза распахнулись. Пространство комнаты на секунду поплыло, стены сжались. Паника, холодная и липкая, подползла к горлу. Он зажмурился сильнее, сосредоточившись на звуках: тиканье часов, шум холодильника из кухни, собственное прерывистое дыхание. Я здесь. В гостиной. В кресле. Я здесь. Это был ритуал. Единственная молитва, которую он знал.

***

На следующее утро в «Family Video» пахло пылью, пластиком и ароматической свечкой «Сосновый лес», которую Бакли категорически требовала жечь, чтобы «не сдохнуть от атмосферы девяностых годов, которые ещё даже не наступили». — Смена Б, прибыла на пост, — отрапортовала она, появляясь из подсобки с пачкой новых поступлений. На Стиве была зелёная жилетка с логотипом, на Робин — такая же, но наброшенная на свитер с оленями. Она оглядела его с ног до головы. — О, я вижу лицо человека, который ночью снова спасал мир. Или, по крайней мере, одного особо колючего его обитателя. Как там наш солнечный мальчик? Стив, расставляя кассеты с комедиями на стеллаже «Новинки», поморщился. — Не называй его так. — А как? «Озлобленный пациент»? «Гроза видеокассет»? — Робин подсела к стойке, подперев подбородок ладонью. Её взгляд был насмешливый, но не злой. Заинтересованный, как у учёного перед любопытным экспериментом. — Серьёзно. Он хоть раз сказал тебе «спасибо»? Или, там, не плюнул в твой кофе? — Он… не пьёт кофе, пока я там, — пробормотал Стив, концентрируясь на этикетке «Близнецы» с Дэнни ДеВито. — Потрясающе. Вы уже делитесь пищевыми привычками. Следующий шаг — совместные сеансы вязания. Стив бросил на неё взгляд. Он привык к её подколам. Более того, они были ему нужны — как вентиляционное отверстие, через которое выходил пар накопившегося напряжения. Но сегодня они били в одну точку, которая уже болела. — Просто… он в жутком положении, — сказал Стив, отворачиваясь к стеллажу. — Отец сбежал, с деньгами туго, сам он… он еле ходит, Робин. И он всех ненавидит. Себя в первую очередь. Робин перестала улыбаться. Она наблюдала, как его плечи напряглись под дешёвой тканью жилетки. — И ты решил, что станешь мишенью для этой ненависти? Потому что больше некому? — Потому что Макс попросила! — оборвал он её, резче, чем планировал. Потом вздохнул. — И потому что… я видел его в больнице. После всего. Он выглядел не как засранец Билли Харгроув. Он выглядел как… как пустое место. В тишине магазина, нарушаемой лишь тихим гудением неоновой вывески, его слова повисли тяжело. Робин покрутила ручку. — Стив, — начала она осторожно. — Ты большой мальчик. И у тебя, вопреки моим ранним прогнозам, есть сердце размером с Техас. Но… — она сделала паузу, подбирая слова. — Ты уверен, что это просто альтруизм? Что там, в этой пустоте, тебя привлекает только возможность что-то заполнить? Стив замер. Его пальцы сжали кассету так, что хрустнул пластик. Он не посмотрел на неё. Признаться ей? Сейчас? Сказать, что вчера, когда он ловил тот полный ненависти взгляд, его бросило в жар не от злости? Что в этой беспомощной ярости было что-то… отчаянно живое? И что это «живое» пугало его куда больше демогоргонов? — Не знаю, о чём ты, — буркнул парень, швыряя кассету на полку. — Конечно, не знаешь, — вздохнула Робин, но в её голосе не было раздражения. Было… понимание. Слишком глубокое для комфорта. — Просто будь осторожен. Не все пустоты хотят быть заполненными. Некоторые просто хотят взорваться и утянуть с собой всех в радиусе мили.

***

После смены Стив, как и обещал, поехал к Харгроувам. На заднем сиденье лежали инструменты — разводной ключ и плоскогубцы, на всякий случай. И ещё один пакет из «Melvald’s», на этот раз с дешёвыми полуфабрикатами, которые можно просто разогреть. Он не хотел создавать Сьюзен лишних хлопот. Дверь открыла Макс. Она выглядела уставшей, в руках — учебник по геометрии. — Он в гараже, — сказала она без предисловий, кивнув в сторону узкой боковой двери. — Сказал, что не хочет, чтобы ты тащил диван через весь дом. Хочет «проконтролировать процесс». В её голосе была знакомая смесь раздражения и беспокойства. Стив кивнул. — Диван подождёт. Сначала пакеты. Он занёс продукты на кухню, где Сьюзен пыталась починить сломанную застёжку на своём старом саквояже. — О, Стив, ты не должен… — начала она. — Всё в порядке, — перебил Харрингтон её, убирая замороженную пиццу в морозилку. — Как он сегодня? Женщина вздохнула, коротко и безнадёжно. — Утром пытался сам заварить чай. Чуть не уронил чайник. Кричал на чашку минут пять. Потом ушёл в гараж и не выходит. Она не смотрела на Стива. Её пальцы теребили сломанную молнию. — Иногда я просто не знаю… не знаю, что делать. Слова не доходят. Он как стена. — Он придёт в себя, — сказал Харрингтон, и слова прозвучали пусто даже в его собственных ушах. Но парень не знал, что ещё сказать. — Нужно время. Пакеты были разгружены. Откладывать дальше было некуда. Стив прошёл через грязную, заваленную коробками прихожую и толкнул дверь в гараж. Воздух здесь был другим — холодным, пропитанным запахами бензина, старого масла и пыли. И ещё — резким, одиноким запахом сигареты. В слабом свете единственной лампочки под потолком Билли сидел на перевёрнутом ящике из-под инструментов. Костыли лежали рядом, прислонённые к стене. Он курил, глядя на покрытый паутиной каркас того, что когда-то было, судя по обводам, мотоциклом. На нём была только майка, несмотря на холод, и Стив невольно отметил, как резко выделяются ключицы, как впал живот. Харгроув похудел. Сильно. — Пришёл подвигать мебель, нянька? — голос Билли был низким, хриплым от дыма. Он не обернулся. — Пришёл посмотреть, что тут у тебя с диваном, — ответил Стив, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. Он огляделся. Гараж был в типичном для Билли беспорядке, но организованном: инструменты разложены на верстаке, какие-то запчасти аккуратно сложены в углу. И посреди всего этого — старый, видавший лучшие деньки диван с облезлой обивкой. Его действительно нужно было передвинуть, чтобы освободить проход. — Диван там, — Билли наконец повернул голову, выпустив струю дыма в сторону потолка. Его глаза, запавшие, с тёмными кругами, казались почти чёрными в полутьме. — Думаешь, справишься в одиночку, Харрингтон? Или позовёшь на подмогу Хендерсона с его теориями? Стив проигнорировал колкость. — Справлюсь. Если не будешь мешать. Он подошёл к дивану, оценивая вес. Тот был тяжелее, чем выглядел. Билли наблюдал, не двигаясь с места, дымя сигаретой. Его взгляд был тяжёлым, изучающим. Стив почувствовал, как под этим взглядом напрягается спина. Он ухватился за край дивана, потянул. Диван со скрипом сдвинулся на пару сантиметров. — Эй, — раздался голос Билли. Стив обернулся. Тот потушил сигарету о ящик и, с видимым усилием, поднялся, опираясь на костыли. — Ты его по полу волочить собрался? Он подковалкою подошёл ближе, костыли глухо стучали по бетону. — Подними тот конец. Я скажу, куда толкать. — Ты и так еле стоишь, — возразил Стив. — А ты еле думаешь. Поднимай. Командный тон, старый, привычный, заставил Стива на автомате повиноваться. Он ухватился за противоположный конец дивана. Их взгляды встретились через спинку. Билли кивнул на узкий проход между верстаком и стеной. — Туда. Медленно. Чтобы мой верстак не поцарапать. Они двигали диван молча, в такт коротким, отрывистым командам Билли: «Левее. Стоп. Теперь вперёд. Чуть-чуть». Работа была неловкой, физически близкой. Стив чувствовал напряжение в мышцах Билли, слышал его сдавленное дыхание от усилия. От него пахло табаком, потом и чем-то лекарственным — мазью, возможно. Внезапно диван накренился, зацепившись ножкой за кабель. — Чёрт! — выругался Билли, пытаясь удержать равновесие на костылях. Он пошатнулся. Инстинктивно, не думая, Стив бросил свою ношу и шагнул вперёд, чтобы поддержать парня. Его руки обхватили Билли выше локтей, крепко, но не грубо. На секунду они замерли — Стив, согнувшись, Билли, опираясь на костыли и на его хватку. Они оказались слишком близко. Харрингтон мог разглядеть каждую прожилку в красных глазах напротив, каждую бледную щетинку на резко очерченной челюсти. Он почувствовал, как под его ладонями напряглись сухожилия, как тело Билли дрогнуло — не от слабости, а от этого внезапного контакта. Харгроув первый отвёл взгляд. Он резко дёрнул руками, высвобождаясь. — Отстань. Я не сломаюсь, — прошипел негромко, но в его голосе не было прежней силы. Была какая-то хриплая сдавленность. Он отодвинулся, опираясь на костыли, и сделал глубокий, шумный вдох. — Диван… диван нормально стоит. Можешь валить. Стив отступил на шаг. Ладони, где секунду назад была теплая, живая плоть, теперь горели. — Я ещё… — Я сказал, вали, Харрингтон! — голос сорвался на крик, эхом отозвавшись в гараже. Билли стоял, отвернувшись, плечи были напряжены до дрожи. — Концерт окончен. Сделал своё доброе дело на сегодня. Свали. Стив постоял ещё мгновение, глядя на его спину, на выпирающие лопатки под тонкой тканью майки. Потом просто кивнул, хотя Билли этого не видел, развернулся и вышел. Дверь в гараж закрылась за ним с тихим щелчком, отсекая тот мир запахов, боли и ярости от обычного, где на кухне пахло замороженной пиццей, а Макс решала геометрию. Харрингтон попрощался со Сьюзен, которая снова пыталась его отблагодарить, и вышел в хмурый ноябрьский вечер. Садясь в машину, он машинально посмотрел на ладони. Ничего. Никаких следов. Но кожа всё ещё помнила жар и напряжение чужих мышц. И в голове, вопреки всему, стучала одна мысль: в этом теле, в этом сломанном каркасе, всё ещё жила чудовищная, отчаянная сила. И она его не отпускала.

***

Недели сползали одна за другой, как капли по тому же грязному окну. Ноябрь сменился декабрем, но зима в Хоукинсе словно не решалась ударить в полную силу — только сыпала мелкой колючей крупой и заставляла людей кутаться в куртки потуже. Ритм установился сам собой, неумолимый и утомительный. Смена в «Family Video». Бесконечные споры с Робин о кинематографе, которые становились для Стива своеобразной отдушиной — здесь всё было просто, предсказуемо, понарошку. Потом дорога к дому Харгроувов. Иногда с пакетом, иногда просто так. Диван так и не был передвинут до конца, он остался под углом, немым укором незавершенного дела. Зато появились другие «проекты»: починить шатающуюся полку на кухне (Билли, хмурясь, подавал инструменты, ворча, что Стив держит отвертку, как дурак). Проверить, почему мигает свет в гостиной (оказалось, просто старая лампочка). Привезти новые батарейки для пульта (Харгроув бросил их на стол со словами: «Наконец-то, а то мачеха смотрит только сраные мелодрамы»). Отношения не стали теплее. Они стали… привычными. Как хроническая боль, к которой приспосабливаешься. Билли всё так же огрызался, отпускал колкости, его глаза метали молнии, когда Стив задерживался дольше обычного. Но в этой враждебности появились странные паузы. Моменты, когда Билли, измотанный собственной злобой, просто замолкал и смотрел куда-то в пространство, а Стив, не нарушая тишины, заваривал два чая — один с тремя ложками сахара (для «калорий», как шептала Сьюзен), другой — обычный. И ставил кружку рядом с ним на подлокотник. Харгроув никогда не говорил «спасибо». Но через десять минут кружка оказывалась пустой. Однажды вечером, в середине декабря, случилось то, чего Стив подсознательно боялся и ждал одновременно. Он задержался, помогая Макс с историческим проектом про Вторую мировую. Сьюзен ушла на ночную смену в круглосуточный магазин, оставив дом на их попечение. Когда Макс наконец убрала учебники и ушла в душ, в доме воцарилась не тишина, а её напряжённая, звенящая разновидность. Стив собирался уже уходить, как вдруг из комнаты Билли донёсся звук — не крик, а сдавленный, животный стон, за которым последовал глухой удар. Харрингтон замер у двери. Инстинкт сказал — стучать, спрашивать. Разум, уже кое-чему научившийся, велел действовать иначе. Он тихо надавил на ручку. Дверь не была заперта. Комната была погружена в полумрак, свет с улицы падал только узкой полосой от уличного фонаря. Билли сидел на краю кровати, сгорбившись, лицо было в тени. Он дышал часто и поверхностно, как после спринта. Руки сжимали простыню так, что сухожилия выпирали белыми верёвками. На полу валялся опрокинутый стакан с водой, вокруг — мокрое пятно. — Билли? — тихо позвал Стив с порога. Тот дёрнулся, поднял голову. В тусклом свете его лицо было искажено не болью, а чистым, неконтролируемым страхом. Взгляд был стеклянным, невидящим. Он смотрел сквозь Харрингтона, в какую-то точку за его спиной. — Убери… — выдохнул он, голос был хриплым шёпотом. — Убери его… он опять… в стенах… Стив понял. Это не физическая боль. Это оно. Кошмар наяву. Тень, которую Истязатель разума оставил в его голове. Харрингтон медленно, не совершая резких движений, вошёл в комнату и прикрыл дверь, отсекая свет из коридора. Шаги были чёткими, не крадущимися. — Его здесь нет, — сказал он твёрдо, ровным голосом, каким когда-то успокаивал Дастина после его первой встречи со взрослым демогоргоном. — Это твоя комната. В Хоукинсе. Слышишь? Тикают часы на кухне. Билли зажмурился, сжав голову руками. — Чувствую… запах… гари… и… — Это макароны, которые Макс сегодня вечером спалила, — перебил его Стив, подходя ближе. Он опустился на корточки в метре от кровати, на уровень его глаз, но не касаясь. — Пахнет до сих пор. Она пыталась скрыть, выкинула всё в мусорку в гараже. Билли медленно открыл глаза. В них ещё плавала паника, но появилась искра осознания. Он уставился на Стива, будто видя его впервые. — Харрингтон? — парень произнёс его фамилию с растерянностью, которая была куда страшнее любой злобы. — Да. Это я. Ты здесь. Всё в порядке. — Не в порядке… — Билли протёр лицо ладонью, рука дрожала. — Он был… я чувствовал, как он шевелится… под кожей… — Это было. Прошло. Он ушёл, — Стив повторял это как мантру, простые, неоспоримые факты. — Ты выгнал его. Помнишь? В «Старкорте». Ты сказал «нет». Билли затих, его дыхание начало выравниваться, но плечи всё ещё были скованы невидимыми тисками. Он смотрел на свои руки, будто ожидал увидеть на них чёрные прожилки. — Иногда… я не уверен, что это был я, — прошептал он так тихо, что Стив едва расслышал. — Что это я сказал «нет». Кажется, это сделал кто-то другой. А я просто смотрел. Это была самая долгая, самая связная фраза, которую Билли сказал ему за все эти недели. И она обнажила пропасть его внутреннего ада глубже, чем любые крики. — Это был ты, — Стив сказал это без тени сомнения. Потом, после паузы, добавил: — И сейчас здесь тоже ты. И я. И больше никого. Наступила тишина. Снаружи проехала машина, луч фар промелькнул по потолку и исчез. Билли наконец оторвал взгляд от своих рук и посмотрел на Стива. Настоящим взглядом, фокусируясь. Страх отступил, оставив после себя пустоту и стыд. — Убирайся, — прохрипел он, но в этом уже не было былой силы. Это была просьба. — Нет, — просто сказал Стив. Он не встал с корточек. Его колени уже начинали ныть, но он не двигался. — Я посижу. Пока не смогу убедиться, что ты… тут. Он не сказал «в порядке». Это было бы ложью. Он сказал «тут». Присутствующий. В своём уме. Билли ничего не ответил. Он откинулся на подушки, закрыв глаза. Дыхание стало глубже, ровнее. Стив видел, как под тонкой кожей на висках пульсирует жилка. Он так и остался сидеть на полу, прислонившись спиной к тумбочке. Он не трогал Билли. Не заговаривал. Просто был там. Присутствующий. В этой комнате, пропитанной страхом и лекарствами. Прошло, наверное, минут двадцать. Билли не заснул, но его тело постепенно расслаблялось, напряжение уходило из плеч, из сжатых челюстей. — Харрингтон, — внезапно сказал он в темноту, не открывая глаз. — Да? — Ты ещё тут? — Да. Пауза. — Идиот, — пробормотал Билли, но в этом слове не было ни капли прежней ярости. Была только усталость, тяжелая, как свинец. — Знаю, — согласился Стив. Ещё через несколько минут до слуха донеслись шаги Макс, затем щелчок замка в её комнате. Дом окончательно погрузился в сон. Стив осторожно поднялся, колени похрустели. Он уже собрался тихо выйти, когда Билли снова заговорил, уже почти шёпотом: — Завтра… если заедешь… можешь… ту комедию дурацкую привезти. Про близнецов. Стив замер у двери. — «Близнецы»? Со Шварценеггером и ДеВито? — Да. Чтоб… мозги не закипали. Стив почувствовал, как в его груди что-то странно ёкнуло — не радость, а что-то вроде облегчения. Первая просьба. Не вызов, не издёвка. Просто просьба. — Хорошо, — сказал он так же тихо. — Привезу. Он вышел, осторожно прикрыв дверь. В гостиной было холодно и пусто. Он стоял посреди комнаты, слушая тиканье часов и собственное сердцебиение. В ладонях, которые он непроизвольно сжал в кулаки, всё ещё чувствовалось призрачное тепло от того, как он хотел коснуться дрожащего плеча Билли, но не посмел. Он не спас его сегодня ночью. Он просто… остался рядом. И, кажется, это было именно то, что было нужно. На следующее утро в «Family Video» Робин сразу заметила перемену. — Ого, — протянула она, разглядывая его за стойкой. — На лице написано «я провёл ночь, сидя на чьём-то полу, и почему-то не жалею». Поделишься деталями? Было романтично? Он плакал тебе на плечо? — Заткнись, Бакли, — буркнул Стив, но беззлобно. Он протирал стойку тряпкой с нарочитой тщательностью. — Ага, значит, было что-то. — Робин подошла ближе, понизив голос. — Слушай, я, конечно, первый человек, который порадуется за любой человеческий контакт в этом городе-призраке, но… ты в курсе, что лезть в психологические раны бывшего школьного мудака, у которого был папа-садист, а потом им командовало инопланетное сознание, — это не самый здоровый способ провести зиму? Стив перестал тереть. — Я не лезу. Я просто… там. — «Просто там», — передразнила его Робин. — Стив, «просто там» — это про кофе и разговоры о погоде. А ты… ты говоришь о нём так, будто пытаешься разгадать кроссворд из колючей проволоки. И, что характерно, тебя это чертовски заводит. Стив резко выпрямился, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Это не… я не… — Расслабься, — Робин махнула рукой, но в её глазах читалась серьёзность. — Я не осуждаю. На вкус и цвет, как говорится. Я просто хочу, чтобы ты сам понимал, что происходит. Потому что он, с его-то багажом… он может и не понять. Или понять слишком поздно. Или неправильно. — Ничего не происходит, — упрямо повторил Стив, отворачиваясь, чтобы разобрать пачку возвращённых кассет. Его пальцы слегка дрожали. — Я помогаю. Как друг. Макс… семья… ты же сама понимаешь. Робин вздохнула, слишком громко и выразительно. — Как друг. Конечно. Потому что лучшие друзья обычно сидят друг у друга в спальнях посреди ночи, переживая психологические кризисы. Ага, классическая мужская дружба. Как у Тома Сойера и Гекльберри Финна, только с посттравматическим синдромом и сексуальным напряжением, которое висит в воздухе гуще, чем запах попкорна на нашем прошлом месте работы. Стив ничего не ответил. Он не мог. Потому что она была права. И это было страшно. Страшнее, чем любое чудовище из Изнанки. Потому что это чудовище было внутри него. И оно не рычало и не разрывало плоть. Оно тихо сидело в груди, сжимая сердце всякий раз, когда он видел, как Билли пытается скрыть боль, или как его глаза темнеют от воспоминаний. И имя этому чудовищу было не ненависть, и не жалость. Оно было какое-то новое, незнакомое, и от этого — ещё более пугающее. Вернувшись с работы, он привёз кассету. «Близнецы». И ещё одну, «Назад в будущее», на всякий случай. Билли взял её из его рук молча, просто кивнув. Но когда Стив собирался уходить, он, уже с порога своей комнаты, бросил: — Не испортил, надеюсь, пока вез? И в углу его рта дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее усмешку. Не улыбку. Уж точно нет. Но и не оскал. Нечто среднее. И этого было достаточно, чтобы Стив всю дорогу домой чувствовал на своих губах странный, непрошеный ответный отзвук.

***

Дни продолжали свой тягучий марш, но что-то неуловимо сдвинулось. Как лёд на озере в оттепель — трещина не видна, но под ногами уже чувствуется зыбкая податливость. Стив продолжал свои визиты, но теперь они реже заканчивались взрывными сценами. Было больше этого тяжёлого, но совместного молчания. Билли начал появляться в общих пространствах не только для того, чтобы пройти в гараж. Он мог сидеть в гостиной, когда Стив был там, уткнувшись в какую-нибудь механическую безделушку, которую разбирал и собирал снова, его пальцы, грубые и шрамированные, двигались с удивительной ловкостью. Иногда он комментировал фильм, который Стив и Макс смотрели по телевизору, — всегда саркастично, всегда язвительно, но это уже был диалог, а не монолог. Однажды вечером, вскоре после Нового года, который в доме Харгроувов прошёл тихо, с бенгальским огнём на заднем дворе и слишком сладким пуншем, случилось нечто. Макс разговаривала по телефону в своей комнате. Дверь была приоткрыта, и её голос, сначала сердитый, потом всё более взволнованный, нёсся в гостиную. — ...он просто сидит и смотрит в стену, Эл! Я не знаю, что делать! Он не слушает маму, он огрызается на всех, он… он как пустая оболочка! И я его ненавижу за это, и боюсь за него одновременно, и чувствую себя виноватой, потому что иногда думаю, что лучше бы он… Она замолчала, сдавленно всхлипнув. Стив, сидевший на диване с каталогом «Family Video», замер. Билли, ковырявшийся в разобранном радиоприёмнике у камина, резко застыл. Его спина напряглась, пальцы сжали отвертку так, что костяшки побелели. — Я не знаю, как до него достучаться, — тихо, уже почти шёпотом, сказала Макс в трубку. — Он заперся в себе, и ключ, кажется, сломан. Билли медленно поставил приёмник на пол. Его лицо было каменным, но в глазах бушевала буря — стыд, гнев, отчаяние. Он потянулся за костылями. И в этот момент что-то изменилось в атмосфере комнаты. Воздух стал гуще, заряженным, как перед грозой. Стив почувствовал лёгкое головокружение, знакомое по тем редким моментам, когда Эл была рядом и что-то «делала». Лампа на столе меркнула на секунду, потом загорелась ярче. Билли замер на полпути к подъёму, глаза расширились. Он уставился в пустоту перед собой, но его взгляд был не пустым — он был прикован к чему-то невидимому. — Нет… — вырвалось у него хриплым шёпотом. — Нет, нет, нет… Стив вскочил. — Билли? Что… — Убери её! — прошипел Билли, отчаянно зажмуриваясь и снова открывая глаза, как будто пытаясь стереть картинку. — Она в моей голове! Выгони её! Это была не паническая атака. Это было что-то другое. Стив обернулся к комнате Макс. Дверь была по-прежнему приоткрыта, он видел, как Макс сидит на кровати, прижав трубку к уху, но её рот не двигался. Эл. Стив ринулся было к ней, но его внимание приковал Билли. Тот больше не пытался встать. Он сидел, скрючившись, дрожа, но уже не от страха перед призраками в стенах. Он смотрел в пустоту, и по его лицу текли слёзы — тихие, бесшумные, от которых он, казалось, даже не отдавал себе отчёт. — Уходи… — шептал он в пустоту. — Пожалуйста… уходи… я не хочу… я не хочу это видеть… Стив не видел и не слышал того, что видел и слышал Билли. Он видел только результат: человека, раздавленного невыносимой тяжестью. Он сделал шаг к нему, но остановился. Вмешаться? Но во что? Это был диалог, происходящий в измерении, куда у него не было доступа. И тогда Харгроув услышал голос. Не в ушах, а где-то в самой кости, в затылке — тихий, эхом, детский и невероятно старый одновременно. Это был не звук, а скорее смысл, проецируемый прямо в сознание. «Ты боишься. Своего гнева. Он был не твой. Он использовал его. Как ключ. Чтобы открыть дверь.» Билли содрогнулся всем телом, словно его ударило током. — Замолчи! — выкрикнул он в пустоту, но это был крик отчаяния, а не ярости. Голос-смысл был неумолим, как закон природы: «Теперь ключ у тебя. Ты можешь запереть дверь. Или открыть другую.» Внезапно Билли перестал дрожать. Он выпрямился, всё ещё сидя на полу, и поднял голову. Слёзы продолжали течь, но его взгляд стал… яснее. Острее. Он смотрел в пустоту, но теперь видел что-то конкретное. — Какую? — его собственный голос прозвучал хрипло, но твёрдо. — Какую дверь? Пауза. Казалось, само пространство комнаты затаило дыхание. Потом пришёл ответ, простой и окончательный: «Свою.» И всё исчезло. Напряжение спало, как лопнувшая струна. Лампа вернулась к обычной яркости. Билли ахнул, как человек, всплывший после долгого нахождения под водой, и схватился за грудь. Из комнаты Макс донёсся её испуганный вздох, затем шорох, звук падающей трубки. Стив бросился к ней первым. Макс сидела, вытирая глаза рукавом, её глаза были огромными. — Что это было? — прошептала она. — Эл… она просто… подключилась. Сказала, что почувствовала его боль, как свою. И… и пошла на неё. Стив обернулся. Билли всё ещё сидел на полу у камина. Он вытер лицо грязной ладонью, смешав слёзы и сажу. Его дыхание выравнивалось. Когда он поднял на Стива взгляд, в его глазах не было ни страха, ни злобы. Было ошеломление. Как у человека, которому только что показали карту местности, где он блуждал вслепую. — Она… — он начал и замолчал, проглотив ком в горле. — Она назвала меня «ключом». — Что это значит, Билли? — тихо спросила Макс, подойдя к дверному проёму. Она не решалась войти. Билли медленно покачал головой. — Не знаю. Но… — он посмотрел на свои руки, сжал их в кулаки, потом разжал. — Но она сказала, что дверь теперь моя. Что я могу её запереть. Он сказал это с таким недоумением, как будто ему только что подарили собственность на Луне. Это было слишком абстрактно, чтобы понять сразу. Но в его голосе впервые за много месяцев не было фальши. Не было бравады. Была хрупкая, обожжённая искренность. Стив почувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Не жалость. Нечто гораздо более опасное. Это была смесь восхищения (Билли выстоял, он принял этот контакт, не сломался) и острого, почти физического желания… защитить. Не от внешней угрозы. А от этой хрупкости. Прикрыть её собой. Дать ей время затянуться, окрепнуть. Он подошёл, протянул руку, чтобы помочь ему встать. Билли посмотрел на его ладонь, потом на его лицо. И в этот раз он не оттолкнул. Он взял его за руку. Его ладонь была шершавой, холодной, но хватка — твёрдой. Стив потянул, помогая ему подняться на костыли. Они оказались близко. Очень близко. Стив чувствовал его дыхание, слышал, как сбивчиво бьётся его сердце. В глазах Билли ещё стояли слёзы, но теперь в них читалось нечто иное: непонимание. Растерянное, беззащитное. — Ладно, — хрипло произнёс Билли, первым отводя взгляд. — Шоу окончено. Всем спасибо, все свободны. Но он не отпустил его руку сразу. Задержал на секунду дольше, чем было нужно. И эта секунда сказала больше, чем любые слова. Позже, когда Макс ушла спать, а Стив собирал свои вещи, Билли остановил его у двери. — Харрингтон. — Да? — Эта… пустота. Где она была. Там… там было тихо. Не так, как здесь. Абсолютно тихо. Стив кивнул, не понимая до конца. — И? Билли пожал плечами, снова надевая маску безразличия, но она уже плохо держалась. — И ничего. Просто… было тихо. Впервые за долгое время. Стив вышел в холодную ночь, и его мысли кружились, как снежинки в свете фонаря. Эл дала Билли не прощение. Она дала ему метафору. Ключ. Дверь. И, кажется, впервые за всё время Билли взял этот ключ в руки и почувствовал его вес. Не как орудие разрушения. А как инструмент. Возможность. А Стив… Стив чувствовал, как та самая «дверь» в его собственном сердце, которую он так старательно запирал на все замки, дала глубокую, необратимую трещину. И через эту трещину упрямо пробивался свет — тёплый, тревожный, невероятно притягательный. И он уже не знал, как, и не знал, стоит ли, но он хотел её открыть.

***

Следующие дни после «сеанса связи» (как мысленно назвал это Харрингтон) прошли в странной, приглушённой атмосфере. Билли не стал внезапно открытым или дружелюбным. Но из него ушла та бешеная, саморазрушительная энергия, что раньше заставляла его биться, как муху о стекло. Он стал... задумчивым. Много молчал, смотрел в одну точку, но теперь это не был взгляд в никуда. Это было сосредоточенное, почти аналитическое созерцание — как будто он изучал сложный механизм изнутри, и этот механизм был он сам. Однажды, в конце января, Стив застал его в гараже за необычным занятием. Билли, сидя на своём ящике, медленно, с почти хирургической точностью, чистил и смазывал детали старого мотоцикла. Не для починки. Просто так. Ритуально. Его движения были медленными, плавными, полностью поглощёнными процессом. — Наводишь красоту? — спросил Стив, останавливаясь в дверях. Билли не вздрогнул, лишь кивнул, не отрывая взгляда от шестерёнки в своих пальцах. — Руки чтобы не забыли, как держать что-то кроме костылей и сигарет, — пробормотал он. Потом добавил, после паузы: — Она сказала, дверь моя. Ключ — мой. Значит, и руки — тоже мои. Не его. Не... того. Харгроув не смотрел на Стива, но Харрингтон понял. «Он» — это отец, чьи уроки «силы» обернулись тиранией. «То» — это Истязатель разума, превративший его тело в марионетку. Билли заново присваивал себе право распоряжаться собственной телесностью. Через такие простые, почти примитивные действия. Стив почувствовал прилив чего-то горячего и гордого к горлу. Он подошёл ближе, сел на старую покрышку напротив. — И что они помнят? — спросил он тихо. Билли наконец поднял на него взгляд. В его глазах стояла сложная смесь — усталость, остатки стыда и тлеющая искра любопытства. — Пока что — только как всё ломать, — ответил он с кривой усмешкой. — Но... теория гласит, что если можешь разобрать, то должен уметь и собрать. Проверяю теорию. Они помолчали. В гараже пахло маслом, металлом и холодом. Стив наблюдал, как двигаются сухожилия на руке Билли, как свет лампочки играет на сгибе его локтя. Он думал о том, как эти руки могли быть невероятно жестокими. А теперь они дрожали от усилия удержать крошечную пружинку. — У тебя получается, — сказал Стив просто. Билли фыркнул, но что-то в его плечах расслабилось. — Сказал эксперт по сборке полок из «Family Video». Это была шутка. Грубая, почти незаметная, но шутка. Стив позволил себе улыбнуться в ответ. — Давай договоримся: ты — за механику, я — за кинематограф. Разделение труда. Ещё одна пауза. Билли опустил деталь в банку с растворителем, вытер руки тряпкой. — Слушай, Харрингтон... насчёт того вечера. С девочкой-телепатом. Стив насторожился. — Да? — Я... — Билли замялся, что было для него неслыханно. Он смотрел на свои маслянистые пальцы. — Я не ожидал, что кто-то... полезет туда. В эту кашу. Добровольно. И скажет то, что она сказала. — Эл не очень-то считается с чужими границами, — осторожно сказал Стив. — Я не про границы, — резко парировал Билли. — Я про... содержание. Все вокруг либо боятся того, что было со мной, либо делают вид, что ничего не было. А она залезла прямо в эпицентр и... не испугалась. Не осудила. Констатировала факты. Как механик неисправность. В его голосе звучало потрясение. Как будто он всю жизнь ждал осуждения и наказания, а получил... техническую диагностику. И это оказалось страшнее и милосерднее всего, что он мог представить. — Она видела и не такое, — сказал Стив. — И в ней... есть своя тьма. Она понимает цену. Билли кивнул, как будто это что-то прояснило. — Понятно. Клуб пострадавших, значит, — он бросил на Стива быстрый, оценивающий взгляд. — А ты? Ты чего тогда полез? В тот первый раз, когда я... накрылся. Вопрос висел в воздухе, тяжёлый и прямой. Стив почувствовал, как подступает ответ — честный, сырой, который он сам до конца не осознавал. — Потому что Макс позвонила, — начал он, отводя взгляд. Это была правда, но не вся. — И потому что... я уже был там. На краю. Видел, как это — когда тьма накрывает с головой и ты не знаешь, как выбраться. И знаю, что в этот момент... лучше, чтобы кто-то был просто рядом. Не лез с советами. Не жалел. Просто был. Он рискнул взглянуть на Билли. Тот не отвернулся. Он слушал, его лицо было серьёзным, без обычной маски сарказма. — Альтруизм, значит, — произнёс Билли, но без издевки. Скорее с попыткой понять. — Нет, — Стив покачал головой. Слова шли с трудом, пробиваясь сквозь внутренние завалы. — Не альтруизм. Просто... я не мог поступить иначе. Даже если бы хотел. Это как... рефлекс. Билли долго смотрел на него. Взгляд его был тяжёлым, проницающим. Стиву казалось, что тот видит его насквозь — все его страхи, сомнения, эту новую, пугающую тягу. — Идиотский рефлекс, — наконец выдавил Билли, отворачиваясь и снова берясь за тряпку. Но он сказал это почти... мягко. — Тебя же в итоге прибьют, если будешь ко всем с такими рефлексами лезть. — Меня уже били, — парировал Стив, и в его голосе прозвучала тень его старой, почти забытой уверенности. — И пока держусь. На губах Билли снова дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку. На этот раз чуть шире. — Наивный дурак, — пробормотал он, но в этих словах не было оскорбления. Было... признание. Констатация факта, как у Эл. Стив встал, чувствуя, что эта территория — территория откровений — на сегодня исчерпана. Ещё шаг — и можно сорваться в пропасть, к которой он не был готов. — Ладно, механик. Не перетрудись. Завтра опять привезу кассеты, если хочешь. — Привези что-нибудь... не про войны в космосе, — бросил ему вдогонку Билли, уже снова углубившись в детали. — Надоели уже эти бластеры. — Есть варианты? — улыбнулся Стив уже в дверях. — Не знаю. У своей напарницы спроси. У неё, кажется, вкус есть. Стив вышел, оставив его в гараже. Холодный воздух обжёг лёгкие, но внутри горело тепло. Это был не просто разговор. Это был обмен. Хрупкий, неловкий, но обмен. Билли не просто принял его присутствие — он начал задавать вопросы. И, что важнее, — слушать ответы. В «Family Video» на следующий день Робин сразу учуяла перемену. — О, — сказала она, поднимая брови, когда Стив расставлял новые поступления. — На лице написано «я говорил по душам, и меня не послали к чёрту». Прогресс. Он уже перестал метать в тебя инструменты? — Он... сегодня попросил кассету, — сказал Стив, стараясь звучать небрежно. — Ого! — Робин притворно ахнула, прижимая руку к сердцу. — Мы перешли от пассивно-агрессивного молчания к активным культурным запросам! Следующий шаг — совместные походы в кино. Ты уже представляешь, как вы делите попкорн? Он будет брать солёный, а ты — карамельный, и это будет метафора ваших отношений! — Робин, прекрати, — застонал Стив, но он не мог скрыть лёгкую улыбку. — Не буду, — она подошла ближе, опустив голос. — Серьёзно, Стив. Я вижу, как ты меняешься. Ты... светлее. Или, нет, не светлее. Глубже. Это хорошо. И страшно. Ты в курсе? Стив перестал улыбаться. Он посмотрел на полку с комедиями, но не видел её. — Я в курсе, — тихо признался он. — Я не знаю, что делаю. Я не знаю, куда это ведёт. Я просто... не могу остановиться. Робин положила руку ему на плечо — жест редкий для неё, полный искренней тревоги. — Потому что это не про разум, да? Это про что-то другое. Стив кивнул, не в силах вымолвить слово. Да. Не про разум. Про что-то древнее, инстинктивное. Про необходимость быть рядом с тем, чья боль резонирует с твоей собственной, пусть и по-другому. Про желание не спасать, а... свидетельствовать. Видеть, как кто-то заново собирает себя по кусочкам. И в этом процессе обнаруживать кусочки самого себя. — Просто... будь осторожен, — выдохнула Робин. — С ним и с собой. Потому что когда такие стены начинают рушиться... иногда они падают на тех, кто стоит рядом. Стив знал, что она права. Но знал и то, что отступить уже не может. Потому что где-то в глубине, в том самом месте, куда он боялся заглядывать, он уже не представлял этих вечеров без тяжёлого молчания Билли, без его колючих реплик, без этого сосредоточенного взгляда, в котором всё чаще проглядывало нечто, кроме боли. Нечто живое. И его тянуло к этой жизни, как мотылька к огню — с предчувствием ожога и невозможностью иного пути. Он привёз вечером две кассеты: «Завтрак у Тиффани» (выбор Робин, «для расширения горизонтов») и «Хищник» («на всякий случай, если захочет чего-то с экшеном»). Билли взял обе, бегло взглянул на обложки. — «Завтрак у Тиффани»? Серьёзно, Харрингтон? Ты что, меня за кого считаешь? — Это Робин посоветовала. Говорит, классика. Билли фыркнул, но кассету не отдал. — Ладно. Посмотрю. Если усну — вина на твоей болтливой подружке. Он повернулся, чтобы уйти в свою комнату, но задержался. — Слушай... насчёт того, что ты вчера сказал. Про рефлекс. Стив замер. — Да? — Идиотский рефлекс, — повторил Билли, но на этот раз он смотрел ему прямо в глаза. — Но... не бесполезный. И он ушёл, оставив Стива стоять в прихожей с бьющимся, как птица в клетке, сердцем. «Не бесполезный». Это была почти благодарность. Признание. И это было больше, чем Стив когда-либо надеялся услышать. Он вышел на улицу, и холодный воздух уже не обжигал, а казался свежим, чистым. На душе было странно — и тревожно, и светло одновременно. Он проигрывал в голове этот короткий диалог снова и снова, выискивая в нём скрытые смыслы, намёки. А потом поймал себя на том, что улыбается. Просто так. По-дурацки, без причины. Путь домой в тот вечер показался короче. И темнота за окном машины — не такой глухой. В ней теперь был свет из одного гаража на окраине, где сидел человек, заново учившийся быть собой. И Стив, сам того до конца не понимая, стал частью этого урока.

***

Февраль пришёл в Хоукинс с пронизывающим ветром, который выл в щелях старых домов и гнал по улицам колючий снег. В доме Харгроувов, однако, поселилась новая, невидимая до этого теплота. Не та, что от обогревателя, который Стив наконец-то починил, а что-то иное, атмосферное. Отношения Билли и Макс начали медленную, осторожную перезагрузку. Теперь она реже хлопала дверью, уходя от него. Иногда они могли сидеть за одним столом, и Макс, делая уроки, бросала ему саркастическое замечание по поводу какого-нибудь дурацкого сериала по телевизору. Билли не огрызался в ответ. Он мог фыркнуть или бросить короткую, столь же язвительную реплику, но в ней не было прежней ядовитости. Это был их странный, новый язык — язык перемирия, выкованный из взаимного понимания, что они оба пережили кошмар, из которого вышли с разными, но одинаково глубокими шрамами. Сьюзен наблюдала за этим со смесью облегчения и новой, тихой тревоги. Она видела, как меняется её пасынок. Как из бушующего урагана он превращается в более спокойную, но все ещё непредсказуемую бурю. И она видела, какую роль в этом превращении играет младший Харрингтон. Она не была слепа. Женщина замечала, как её пасынок следит за Стивом глазами, когда тот думает, что на него не смотрят. Как уже привычная колючесть смягчается в присутствии этого парня. Это не было похоже на простую дружбу. Но Сьюзен, измотанная годами жизни с Нилом, научилась не задавать лишних вопросов. Если это делало Билли спокойнее, если это приносило в дом немного мира — она была готова принять всё, что угодно. Что касается Стива, то он балансировал на лезвии. Каждый визит к Харгроуву был теперь смесью сладкого предвкушения и леденящего страха. Он ловил себя на том, что ищет предлоги задержаться подольше. Помочь Макс с ещё одним предметом. Обсудить с Билли достоинства и недостатки фильма, который они оба наконец посмотрели («Хищник» был одобрен молчаливым кивком, «Завтрак у Тиффани» — презрительным «ну, платье у неё ничего»). Он начал замечать мелочи: как Билли прикусывает нижнюю губу, когда сосредоточен; как определённый оттенок раздражения в его голосе означает усталость, а не злость; как пахнет его кожа — лекарственной мазью, табаком и чем-то ещё, чистым, потаённым, как воздух после грозы. Однажды, в середине февраля, Стив пришёл с неожиданным предложением. — Слушай, у Робин болит голова, она ушла пораньше, а у меня ключи от «Family Video», — сказал он, вертя в пальцах связку. — Нужно переписать кое-что в инвентаре. Скучная работа. Но... если хочешь выбраться из дома. Там тепло. И никто не будет мешать. Билли, разбирающий старый транзисторный приёмник, поднял на него взгляд. В его глазах мелькнуло что-то — недоверие, любопытство, азарт. — Ты предлагаешь мне, калеке, быть твоим бесплатным помощником? — спросил он, но без злобы. — Предлагаю тебе, механику, сменить обстановку, — парировал Стив. — Гараж — он и в Африке гараж. А в видеопрокате... там целые миры на полках. Билли колебался секунду. Потом отложил отвёртку. — Ладно. Только если не заставишь меня смотреть эти дурацкие мелодрамы. — Обещаю, — улыбнулся Стив. Дорога до «Family Video» прошла почти в молчании, но оно не было напряжённым. Билли смотрел в окно на проплывающие мимо огни Хокинса, его лицо было задумчивым. Когда они вошли в пустой магазин, залитый неоновым светом вывески, он замер на пороге, оглядываясь. — Итак, — сказал он, костылем указывая на ряды стеллажей. — Вот они, твои миры. Выглядят пыльно. — Они и есть пыльные, — согласился Стив, включая свет за стойкой. — Твоя задача — сверять номера на коробках с этим списком. Видишь несоответствие — говоришь мне. Скучно, зато мозги не ржавеют. Они принялись за работу. Стив за стойкой, Билли, пристроившись на высоком табурете у стеллажа с боевиками. Первые полчаса прошли в полной тишине, нарушаемой только шелестом бумаги и стуком костыля о пол, когда Билли передвигался вдоль полок. Потом он начал комментировать. — «Крепкий орешек». Переоценённая ерунда. Один человек против армии террористов? Не верю. — Это же кино, Билли. Там можно всё. — «Робокоп». Вот это ближе к реальности. Человека ломают, а потом собирают заново, чтобы он служил системе. Только обычно после сборки он не такой... блестящий. Стив посмотрел на него через стойку. Билли не смотрел на него, он изучал обложку, его лицо было серьёзным. — Ты думаешь, его собрали правильно? — осторожно спросил Стив. Билли пожал плечами. — Его собрали для функции. Не для жизни. Разница в этом. Они снова погрузились в молчание, но теперь оно было наполнено невысказанными мыслями. Через час работа была почти закончена. Стив вышел из-за стойки, чтобы проверить последний ряд. Он наклонился, чтобы поднять упавшую кассету, и когда выпрямился, оказался в полуметре от Билли. Тот сидел на табурете, отложив список, и просто смотрел на него. Взгляд был прямым, неотрывным, лишённым обычной защиты. — Что? — спросил Стив, чувствуя, как под этим взглядом кровь приливает к щекам. — Ничего, — сказал Билли тихо. — Просто думаю. — О чём? Билли медленно провёл языком по губам, словно обдумывая слова. — О том, зачем ты это делаешь. Всё это. Диваны. Кассеты. Работа в гараже. Этот... сизифов труд со мной. Стив почувствовал, как пол уходит из-под ног. Он опёрся о стеллаж. — Я же говорил. Не могу иначе. — Это не ответ, Харрингтон. Это отмазка. — Билли не отводил взгляда. Его глаза, такие обычно тёмные, сейчас казались почти прозрачными в неоновом свете. — Я знаю, как выглядят люди, которым «не могут иначе». Они делают своё дело и смотрят сквозь тебя. Ты не смотришь сквозь меня. Ты... пялишься. Как на диковинку. Или на... что-то ещё. Стив замер. Воздух в магазине стал густым, тяжёлым. Он слышал только тихое гудение холодильника с напитками и собственное сердцебиение в ушах. — Может, ты и есть диковинка, — выдавил он, пытаясь шутить, но голос подвёл. — Может, — согласился Билли без тени улыбки. Он наклонился немного ближе. От него пахло теперь не только табаком и мазью, но и пылью со старых кассет, и чем-то электрическим, опасным. — Но диковинки обычно или коллекционируют, или боятся. Ты... ты не похож на коллекционера. И не выглядишь испуганным. — А на кого я похож? — прошептал Стив, не в силах оторвать взгляд. Билли замер. Его глаза пробежали по лицу Стива, задержались на губах, снова встретились с его взглядом. — Не знаю, — честно ответил он, и в его голосе впервые зазвучала неуверенность, почти растерянность. — И это меня... бесит. Они застыли так, в нескольких дюймах друг от друга, в замершем неоновом царстве видеокассет. Весь мир сузился до этого пространства между ними, наэлектризованного невысказанным вопросом. Стив видел, как бьётся жилка на шее Билли, как слегка расширились его зрачки. Он чувствовал исходящее от него тепло. Его рука, лежащая на стеллаже, непроизвольно сжалась. И в этот момент снаружи громко заурчал двигатель проезжающего грузовика. Заколебалась неоновая вывеска. Заколдованный круг разомкнулся. Билли резко отпрянул, словно обжёгшись, и схватился за костыли. — Ладно, — буркнул он, голос снова стал грубым, отстранённым. — Работу сделали. Пора валить. У меня... нога болит. Он не смотрел на Стива, а сразу заковылял к выходу. Стив стоял, всё ещё прислонившись к стеллажу, пытаясь перевести дыхание. Его губы горели, хотя их даже не касались. Всё тело было напряжено, как струна. Он закрыл магазин на автомате, его пальцы дрожали, когда он вставлял ключ в замок. Билли уже ждал его в машине, уставившись в темноту лобового стекла. Обратная дорога прошла в абсолютной, гнетущей тишине. Только радио, тихо играющее какую-то забытую мелодию восьмидесятых. Когда Стив остановил машину у дома Харгроува, Билли уже хватался за ручку двери. — Спасибо за... выход, — пробормотал он, не глядя. — Билли, — позвал его Стив, не в силах отпустить его вот так, в этой ледяной стене недомолвок. Тот замер, половина тела уже на улице. — Что? — То, что было там... в магазине... — Ничего не было, — резко перебил его Билли. Его голос дрогнул. — Забудь. Я устал. И мне не нужны твои... психоанализы. Он вывалился из машины, с трудом устоял на костылях и, не оглядываясь, заковылял к дому. Дверь захлопнулась за ним, отрезав последний луч света. Стив сидел в машине, сжав руль так, что пальцы занемели. В груди бушевала буря — разочарование, стыд, страх, и под всем этим — настойчивое, пьянящее воспоминание того взгляда, той близости. Он не ошибся. В этом было что-то. Что-то настоящее. И Билли это тоже чувствовал. И испугался. Он приехал домой в пустой, тёмный особняк своих родителей. Включил свет на кухне, и яркий, бездушный огонек лампочки только подчеркнул его одиночество. Парень налил себе стакан воды, но не пил. Просто смотрел, как влага стекает по стенкам. И тогда понял, что Робин была права. Стены действительно рушатся. И он стоит прямо под лавиной. И, чёрт побери, даже не пытается отойти. Потому что где-то в глубине этого обвала он разглядел не разрушение, а возможность. Страшную, болезненную, немыслимую возможность — быть увиденным. Не Стивом-спасателем, не Стивом-нянькой, не Стивом-бывшим королём. А просто Стивом. Со всеми его сомнениями, страхами и этой новой, пугающей частью себя, которая тянулась к другому сломанному человеку не из жалости, а из голода по чему-то настоящему. Он поднял глаза и увидел своё отражение в чёрном окне. Усталое, с тёмными кругами под глазами, но с твёрдым, почти решительным взглядом. Решение созрело где-то в подсознании и теперь вышло на свет. Он больше не мог притворяться, что это просто дружба (а было ли это когда-то ей?). И не мог отступить. Единственный путь был вперёд. Сквозь страх Билли. Сквозь свой собственный. Потому что тишина, которая наступила после того почти-поцелуя, была громче любого крика. И она звала его обратно. Но идти вперёд в одиночку, с этим клубком змей в животе, было невыносимо. Ему нужно было выговориться. И на свете был только один человек, который не смотрел бы на него с отвращением или жалостью. Он вышел на подъездную дорожку, завёл машину и поехал через весь спящий Хокинс к дому Робин. Стив даже не был уверен, что она ещё не спит, но когда он нажал на звонок её квартиры на первом этаже, дверь открылась почти мгновенно. Бакли стояла на пороге в пижаме с единорогами, с наушником на одном ухе и книгой в руке. — Если это очередной кризис из-за того, что ты не можешь найти кассету с «Инопланетянином», я тебя убью, — заявила она, но её глаза сразу стали внимательными, изучающими. Девушка увидела его лицо. — О. Это про другое. Входи. Она впустила его в свою крошечную, заваленную книгами и кассетами гостиную, убрала со стула стопку журналов. Стив сел, не снимая куртки, и просто уставился в пространство между коленями. — Я схожу с ума, — сказал он глухо. — Констатация факта, но не новость. Уточни тему, — Робин села напротив, поджав ноги под себя. — Я... мы... — он замялся, пересохло в горле. — В магазине. Сегодня. Мы... чуть не... — Поцеловались? Занялись сексом среди стеллажей с комедиями? Сыграли в пейнтбол презервативами? — Робин перечислила варианты с убийственной невозмутимостью. — Первое, — выдохнул Стив, чувствуя, как горит лицо. — Чуть не. А потом он... испугался. Сбежал. И я... я тоже испугался. Но не так. Я испугался не того, что это было. А того, что этого не было. Что он остановился. Робин кивнула, как будто всё это было очевидно. — И теперь ты здесь, потому что понимаешь, что твои чувства к солнечному мальчику — это не просто комплекс спасателя. Так? Стив поднял на неё взгляд. В её глазах не было осуждения. Только ожидание. Ожидание, что он наконец-то осознает то, что она поняла уже давно. — Я не знаю, что это, — признался он, и голос его дрогнул. — С девушками... я знал правила. Примерно. А это... тут нет правил. Тут только этот... взгляд. И тишина. И желание не спасать, а... быть рядом. Все время. Даже когда он невыносим. Особенно тогда. — Стив, — мягко прервала его Робин. — Ты сейчас описываешь влюблённость. Просто объект у неё... нестандартный для твоего личного опыта. — Да я это и сам понимаю! — он провёл руками по лицу. — Но это же... это неправильно. Неправильно для меня. Я ведь не... я никогда... — Никогда не чувствовал такого к парню? — закончила за него Робин. Она вздохнула. — Слушай. Когда я поняла про себя... про девушек... я тоже думала, что это «неправильно». Что я сломалась. Что я предала всех, кто думал, что знает меня. А потом я просто... устала так думать. Потому что чувства — они не правильные и не неправильные. Они просто есть. Как цвет глаз. Как... как любовь к ужасным музыкальным фильмам семидесятых. Их не выбирают. Он слушал её, и её слова, такие спокойные и уверенные, начинали растапливать лёд страха внутри. — Но что, если это ошибка? — прошептал он. — Что, если это просто... последствие всего этого кошмара? Слишком много смерти, слишком много боли, и мозг ищет хоть какую-то связь... — О, пожалуйста, — Робин закатила глаза. — Не усложняй. Если бы это было так, ты бы влюбился в Хоппера. Или в мистера Кларка. Ты влюбился в конкретного идиота, с которым у тебя есть химия, общая травма и тонны неразрешённого сексуального напряжения. Это не ошибка. Это просто... статистическая аномалия. Редкая, но возможная. Он снова опустил голову, глядя на свои руки. — И что мне теперь со всем этим делать? С этой... аномалией? — Принять её, — просто сказала Робин. — Как часть себя. Новую, неожиданную, может быть, пугающую часть. И потом уже решать, что делать с Билли. Но пока ты не примешь это в себе, с ним ты ничего не решишь. Ты будешь метаться между желанием и стыдом, и он это почувствует. А он, как раненый зверь, на стыд реагирует только бегством или атакой. Она была права. Как всегда. Он сидел, впитывая её слова, и постепенно паника начала отступать, уступая место усталой, тяжёлой ясности. — Я... мне нравятся девушки, — сказал он, пробуя фразу на вкус. — Но, кажется... не только девушки. Иногда. В данном случае... точно не только. Он сказал это. Вслух. В комнате другого человека. И мир не рухнул. Робин не засмеялась. Она улыбнулась — маленькой, понимающей улыбкой. — Добро пожаловать в клуб, — сказала она. — Членский взнос — невыносимая драма и вечные сомнения, но компания хорошая. — Спасибо, — выдохнул он, и это было больше, чем просто «спасибо за совет». Это было спасибо за то, что она есть. За то, что она — его якорь в этом безумном море. — Не за что, — она махнула рукой. — Теперь иди домой и спи. А завтра... будь просто собой. Не Стивом-спасателем. Не Стивом, который что-то доказывает. Просто Стивом. Которому не всё равно. И который... имеет право хотеть того, кого хочет. Он встал, чувствуя, как каменная тяжесть в груди наконец сдвинулась с места. Она проводила его до двери. — И, Стив? — сказала она ему уже на пороге. — Он тоже напуган. Возможно, даже больше тебя. Так что... не дави. Просто будь рядом. Даже если это рядом — это просто сидеть в тишине и смотреть его дурацкие кассеты. Он кивнул и вышел в холодную ночь. Воздух по-прежнему был колючим, но теперь он дышал полной грудью. Страх не исчез. Но теперь у него было имя. И с именем — сила. Сила признать его. Сила принять. И, возможно, сила когда-нибудь поделиться этим с кем-то ещё. С тем, чьи глаза в неоновом свете видели в нём не спасателя, а просто человека. Сбившегося с пути, запутавшегося, но идущего вперёд.

***

Прошла неделя. Семь дней напряжённого, почти тактильного молчания, которое висело между парнями тяжелее февральских туч. Стив продолжал свои визиты, но теперь они были окрашены новой, неловкой осознанностью. Билли избегал его взгляда, его реплики стали короче, колючее, как будто он возводил новую стену — не из гнева, а из смущения и страха. Он снова чаще закрывался в гараже, а если выходил, то сидел, уткнувшись в разобранный механизм, демонстративно показывая, что его внимание полностью поглощено шестерёнками и пружинами, а не присутствием Стива. Но Стив научился читать его. Он видел, как плечи Билли напрягаются, когда он входит в комнату. Как его пальцы слегка дрожат, когда он берёт чашку чая, которую Стив ставит рядом. Как он замирает, если их руки случайно оказываются близко. Это была не ненависть. Это была паника. Паника человека, который обнаружил, что земля под ногами — не твёрдая почва, а зыбучий песок, и он не знает, как на ней устоять. Стив давал ему пространство. Он не лез с разговорами, не пытался «прояснить». Он просто был. Приносил еду, помогал Сьюзен с мелкими делами, обсуждал с Макс школу. Он стал тихим, но неизменным фоном их жизни. И в этой постоянности была сила. Перелом наступил в пятницу. На улице бушевала настоящая метель, редкая для Хокинса. Ветер выл, засыпая дороги снегом. Стив, закрыв «Family Video» пораньше, всё же рискнул доехать до дома семьи Харгроув, чувствуя какую-то необъяснимую тревогу. Машину заносило, видимость была почти нулевой. Дом был погружён в непривычную темноту. Только в гостиной тускло мерцали свечи. Сьюзен, запалившая их, встретила его у порога с испуганным лицом. — Стив, слава богу! Думала, не доедешь. Свет пропал полчаса назад, обогреватель встал, телефон не работает... а Билли... — она кивнула в сторону его комнаты, и в её глазах читался настоящий страх. — У него начался один из... тех приступов. От темноты. От звука ветра. Я не могу... он меня не слышит. Стив сбросил с себя снег и шагнул в полумрак. Из комнаты Билли доносились приглушённые, сдавленные звуки — не крики, а что-то вроде рычания загнанного зверя, перемежающееся с хриплым, прерывистым дыханием. Парень отодвинул Сьюзен, которая хотела было последовать за ним. — Я сам, — коротко сказал он. — Оставайтесь с Макс. Зажгите ещё свечей на кухне. Он вошёл в комнату без стука. Здесь было почти темно, только отблеск свечного света из гостиной падал на пол. Билли сидел на кровати, спиной к стене, колени подтянуты к груди. Он дрожал, но не от холода. Его взгляд был прикован к углу комнаты, где тени плясали от пламени свечи. — Он здесь... — бормотал он, голос был разбитым, детским. — В темноте... он всегда в темноте... слышит мысли... — Его нет, Билли, — твёрдо сказал Стив, останавливаясь в двух шагах от кровати. — Это ветер. Снег. Буря. Всё остальное — в прошлом. — Нет... нет... он шепчет... — Билли закрыл уши ладонями, зажмурился. — Оставляет двери открытыми... чтобы заглянуть... Стив понял. Это было не просто воспоминание. Это был страх перед тем, что дверь, которую он только-только начал считать своей, может снова распахнуться без его воли. Страх снова стать сосудом, а не хозяином. Он не стал уговаривать. Не стал говорить успокаивающих слов. Он просто сел на край кровати, так, чтобы не касаться Билли, но быть в пределах досягаемости. — Ладно, — сказал он спокойно. — Пусть шепчет. А мы будем говорить громче. Билли не ответил, только сильнее сжался в комок. — Помнишь, что ты сказал про «Робокопа»? — начал Стив, глядя не на него, а на пляшущие тени на стене. Его голос звучал ровно, почти буднично. — Что его собрали для функции, а не для жизни. Так вот. Это — полная хуйня. Билли слегка вздрогнул, услышав неожиданную грубость. — Что? — Я сказал, это чушь. Потому что если бы его собрали только для функции, он бы не помнил свою семью. Не мучился бы кошмарами. Он был бы просто машиной. Но нет, всё помнил. И это делало его сильнее, а не слабее. Потому что это означало, что его не сломали до конца. Что-то человеческое в нём уцелело. Он рискнул взглянуть на Билли. Тот приоткрыл глаза, смотрел на него исподлобья, но уже не в угол, а на него. — Ты о чём, Харрингтон? — Я о том, что тебя тоже пытались сломать. И собрать для какой-то... чужой функции. Но у них не вышло. Потому что ты не машина. И твои кошмары, твой страх, эта чёртова боль — они не признак поломки. Они признак того, что ты живой. Что ты помнишь. И что ты борешься, чтобы то человеческое, что в тебе осталось, стало не слабостью, а твоей главной силой. Стив говорил это без пафоса, без надрыва. Просто констатируя факты, как механик диагноз. Но в каждом слове была непоколебимая вера. Билли слушал, и его дыхание постепенно выравнивалось. Дрожь в плечах стихала. Он не отпускал колени, но его взгляд уже не был стеклянным. — Легко говорить, — прохрипел он наконец. — Когда у тебя в голове не поселился паразит, который показывал тебе, на какое дерьмо ты на самом деле способен. — У меня свои паразиты, — парировал Стив. — Чувство, что я всех подвожу. Что я не оправдываю ожиданий. Что я фальшивка. И знаешь, что? Иногда они тоже шепчут. Особенно, когда темно. Особенно по ночам. Они сидели в молчании, слушая вой ветра за окном. Но теперь этот вой был просто ветром, а не голосом из прошлого. — Я испугался тогда, — внезапно, тихо сказал Билли. Он говорил не о сейчас, а о том вечере в видеопрокате. — В магазине. — Я знаю, — так же тихо ответил Стив. — Не из-за тебя. Вернее... не только. Из-за себя. Из-за того, что я... хотел. И не знал, что с этим делать. Стив почувствовал, как сердце сделало сальто в груди. — А теперь знаешь? Билли медленно выпрямил ноги, разжал руки. Он по-прежнему выглядел измождённым, но в его позе уже не было прежней скованности. — Нет. Не знаю. Но... — он посмотрел на Стива, и в его глазах была та самая отчаянная искренность, что была после разговора с Эл. — Но, кажется, я не хочу, чтобы это прошло. Этот... трепет. Этот долбаный трепет, когда ты рядом. Он страшный. Но он... настоящий. Он мой. Не его. Не чей-то ещё. Мой. Слова повисли в воздухе, смешавшись с запахом воска и старого дерева. Стив не дышал. Вся комната, весь мир сузился до этого признания, вырванного с болью и кровью из самой глубины. — Мой тоже, — выдохнул он наконец. Это было всё, что он смог сказать. Но этого было достаточно. Билли кивнул, как будто что-то подтвердил для себя. Потом осторожно, словно боясь спугнуть, протянул руку. Не чтобы взять руку Стива. Просто положил свою ладонь на кровать, в сантиметре от его ноги. Приглашение. Возможность. Выбор. Стив посмотрел на эту руку — покрытую шрамами, сильную, всё ещё слегка дрожащую. И он положил свою поверх неё. Сначала просто касаясь, потом сжал. Ладонь Билли была холодной. Но под кожей бился живой, горячий пульс. Они сидели так, не двигаясь, слушая, как за окном бушует метель, а в доме Харгроувов, среди свечей и теней, рождалось что-то новое. Хрупкое. Страшное. Невероятно смелое. Их неловкое, испуганное молчание закончилось. Его место заняло другое — тёплое, общее, полное обещаний и страхов, которые они, возможно, теперь были готовы делить. Не как спасатель и жертва. Не как друзья. А как два человека на краю пропасти, решившие не отступать, а построить мост. И первый, шаткий, невероятно важный шаг по нему был сделан.

***

Метель бушевала всю ночь, отрезав дом от внешнего мира белой, непроглядной пеленой. Свет так и не вернулся. Они сидели на кровати Билли, пальцы сплетённые, долгое время после того, как разговор иссяк. Говорить больше не было нужды. Гораздо важнее было это молчаливое присутствие, этот тактильный якорь в бушующем море темноты и воспоминаний. В конце концов, Стив почувствовал, как Билли начинает клониться в сторону, его дыхание становится глубоким и ровным. Осторожно, чтобы не потревожить, он высвободил свою руку, устроил Билли поудобнее на подушках, накрыл его одеялом. Билли что-то пробормотал во сне, но не проснулся. Его лицо в мерцании свечного света, принесённого Стивом из гостиной, казалось моложе, без привычной маски боли и злобы. Стив вышел в гостиную. Сьюзен и Макс дремали, укутавшись в пледы на диване. Он принёс ещё одеял, поправил догорающие свечи. Сьюзен приоткрыла глаза. — С ним всё...? — Всё в порядке, — тихо сказал Стив. — Спит. Она кивнула, и в её взгляде читалась такая глубокая благодарность, что Стиву стало неловко. Он не был героем. Он просто... не смог уйти. Он прилёг в кресле, не надеясь уснуть, но истощение и эмоциональная встряска взяли своё. Он провалился в тяжёлый, бессонный сон, полный обрывков: летящий снег, тёмный силуэт в гараже, тепло чужой ладони. Утро застало Хоукинс засыпанным и безмолвным. Свет, хлынувший в окна, был ослепительно-белым. Стив проснулся от звука лопаты о бетон — Сьюзен пыталась расчистить путь к машине. Он потянулся, всё тело ныло от неудобной позы. Из комнаты Билли доносились звуки — не паники, а обыденной возни. Стив постучал, услышал невнятное «заходи». Билли стоял у окна, опираясь на костыль, и смотрел на сугробы. Он был бледен, но собран. — Привет, — сказал Стив. — Привет, — кивнул Билли, не оборачиваясь. — Цирк с метелью. Весь город встал. Его голос был ровным, без намёка на вчерашнюю хрупкость. Но и без обычной агрессии. Была некая... собранность. Как у солдата после тяжёлой битвы, который знает, что выжил, и теперь должен разобраться с последствиями. — Как ты? — спросил Стив. — Живой, — коротко ответил Билли. Потом, после паузы, добавил: — Спасибо. За... вчера. — Не за что. — Есть за что, — поправил Билли, наконец обернувшись. Его взгляд был прямым, открытым. — Ты остался. Не сбежал, когда стало... неловко. Стив почувствовал, как нарастает та самая неловкость сейчас. Признание висело в воздухе, тяжёлое и реальное. Он сделал шаг вперёд. — Билли, насчёт того, что ты сказал... насчёт «трепета»... Билли замер, его пальцы сжали костыль. — Да? — Он... взаимный, — выдавил Стив. Сказать это вслух было невероятно трудно. Как будто он признавался не только Билли, но и самому себе в чём-то окончательном. — И я не знаю, что с этим делать. Но... я тоже не хочу, чтобы это прошло. Они стояли друг напротив друга в залитой утренним светом комнате. Снег за окном слепил. В доме было тихо — только приглушённые звуки с улицы. Билли смотрел на него, и в его глазах шла борьба — страх против надежды, осторожность против желания. — Это... сложно, — наконец произнёс он, с трудом подбирая слова. — Для меня. Всё это. Не только... это. А всё. Доверять. Позволять. Быть... уязвимым. Это не в моих правилах. — Правила можно менять, — тихо сказал Стив. — Легко сказать, — Билли фыркнул, но без злобы. Он опустил взгляд на свои костыли. — Я всю жизнь выживал, Харрингтон. Дрался, врал, пускал пыль в глаза. Люди были либо угрозой, либо инструментом. А ты... ты не влезаешь ни в одну из этих категорий. Ты как... чёртова аномалия. Как погода вчерашняя. Непредсказуемая. Неудобная. И от которой... невозможно спрятаться. Стив подошёл ближе, сократив дистанцию до полушага. — Может, и не надо прятаться, — сказал он. Его голос дрогнул. — Может, стоит просто... посмотреть, что будет. Билли поднял на него взгляд. Его глаза были тёмными, бездонными. Стив видел в них отражение своего собственного страха, своей надежды. — А если... если я всё испорчу? — прошептал Билли, и в этом шёпоте была вся его уязвимость, всё его прошлое, полное ошибок и сожалений. — Если я снова стану тем... кем был? Если я тебя... — Ты не испортишь, — перебил его Стив с такой твёрдостью, что сам удивился. — Потому что я не дам. И ты не дашь. Потому что мы уже не те, кем были. Ни ты, ни я. Они замерли на грани. Воздух снова стал густым, наэлектризованным, как в видеопрокате. Но теперь не было страха. Только ожидание. И решение. Первым двинулся Билли. Он отбросил костыль, чтобы тот прислонился к стене, и, слегка пошатнувшись, сделал шаг вперёд. Его руки поднялись, медленно, неуверенно, и легли на плечи Стива. Не хватка, не агрессия. Просто касание. Вес. Доверие. — Идиот, — прошептал он, и его дыхание коснулось губ Стива. — Сам такой, — выдохнул Стив в ответ. И они поцеловались. Это было медленно. Исследующе. Нежно, несмотря на шершавость кожи и общий неуклюжий опыт. Это был поцелуй не страсти, а признания. Капитуляции перед очевидным. Это было «да» несмотря на страх. «Да» вопреки всему. Когда они наконец разъединились, дыхание у обоих сбилось. Билли опёрся лбом о плечо Стива, пряча лицо. — Чёрт, — пробормотал он, но в его голосе не было сожаления. Было облегчение. — Чёрт, Харрингтон... Стив обнял его, осторожно, давая опору. Он чувствовал, как сильно бьётся сердце Билли, как дрожат его плечи. — Всё в порядке, — тихо сказал он, гладя его по спине, избегая шрамов, просто совершая круговые, успокаивающие движения. — Всё в порядке. Мы... разберёмся. Они стояли так, пока за дверью не раздались шаги Макс. Они разъединились, как школьники, застигнутые врасплох, но было уже поздно скрывать. Макс замерла в дверях, её взгляд скользнул по их сближенным фигурам, по разгорячённым лицам, и её глаза округлились. Но вместо шока или отвращения, на её лице появилось... понимание. И что-то вроде усталой нежности. — Эм... мама говорит, если расчистите дорогу к её машине, она съездит за генератором, — выдавила она. — И... завтрак на кухне. Она развернулась и ушла, оставив дверь приоткрытой. Билли тяжело вздохнул. — Ну вот, начинается, — пробормотал он, но в его тоне не было паники. Была та же решимость, что и в его глазах. — Ничего не начинается, — сказал Стив, беря его за руку. — Просто... жизнь продолжается. Немного по-другому. Они вышли на кухню вместе. Сьюзен, ставившая чайник на газовую плиту, обернулась. Её взгляд, как и у Макс, был оценивающим, но не осуждающим. Она увидела их касающиеся пальцы, увидела что-то новое в позе Билли — не сгорбленную оборону, а прямую, хоть и неуверенную, открытость. — Дорогу нужно расчистить, — только и сказала она, кивнув в сторону окна. — А потом завтракать. Оба. Это было принятие. Простое, без лишних слов. Возможно, она видела это давно. Возможно, просто слишком устала бороться с ветряными мельницами. Но её молчаливое согласие стало ещё одним кирпичиком в фундаменте этой новой, шаткой реальности.

***

Тот день они провели, расчищая снег, чиня забор, который не выдержал напора стихии. Работали молча, но в этом молчании не было неловкости. Была синхронность. Стив копал, Билли, сидя на ящике, убирал снег лопатой. Их взгляды встречались, и в углах их ртов появлялись неуверенные, но настоящие улыбки. Вечером, когда свет наконец дали, они заглушили генератор, и Стив собрался уходить. Билли вышел проводить его на крыльцо. Мороз щипал щёки. — Завтра? — спросил Стив. — Завтра, — кивнул Билли. Он стоял, опираясь на костыль, но его поза была расслабленной. — Привези... не знаю. Что-нибудь, что не развалится в руках. — Постараюсь, — улыбнулся Стив. Он уже повернулся, чтобы идти к машине, когда Билли снова окликнул его. — Стив. Тот обернулся. Билли смотрел на него, его лицо в свете фонаря было серьёзным. — Спасибо. Не только за вчера. За... всё. Стив кивнул. Слова были не нужны. Он сел в машину и поехал по свежерасчищенной дороге. В груди было тепло, несмотря на лютый холод за окном. Страх никуда не делся. Сомнения остались. Но теперь они делили эту территорию с чем-то новым — с надеждой. Хрупкой, как первый лёд, но настоящей. Он включил радио. Играла какая-то старая песня. Он не знал слов, но мелодия была о чём-то важном. О выживании. О втором шансе. О том, чтобы найти кого-то в темноте и уже не отпускать его руку. Стив улыбнулся самому себе в темноте салона. Впереди было ещё много буреломов — внутренних и внешних. Но впервые за долгое время он чувствовал, что идёт по правильной дороге. Даже если она была занесена снегом и полна неизвестности. Он шёл по ней не один.

***

Зима медленно сдавала позиции, с крыш свисали тяжёлые, грязные сосульки, но в воздухе уже витало предчувствие оттепели. Так и между ними — лёд был сломан, но под ним открылась не гладкая вода, а бурный, непредсказуемый поток. Стив стал приходить не только по вечерам. Иногда он заезжал в обеденный перерыв, привозя два бумажных пакета с бургерами из «Benny’s Burgers». Они ели на кухне, и Билли, который раньше лишь ковырял еду на тарелке, теперь съедал всё до крошки, сопровождая процесс язвительными комментариями о качестве мяса. Но его глаза, украдкой наблюдавшие за Стивом, когда тот смеялся или вытирал соус с подбородка, были лишены насмешки. В них было нечто вроде голодного изумления. Тактильность начиналась с малого. Непреднамеренного. Стив, передавая ему отвертку, касался его пальцев на секунду дольше необходимого. Билли, проходя мимо на костылях, «случайно» задевал его плечом, как бы для баланса, и не спешил отстраняться. Сначала эти прикосновения были молниеносными, почти незаметными, как крадущиеся зверьки. Потом стали длиннее, смелее. Однажды, когда Стив помогал ему с упражнениями для ноги (Билли мог уже ходить без костылей, но хромал и быстро уставал), они оказались лицом к лицу в центре гостиной, руки Стива крепко держали Харгроува за предплечья для поддержки. Упражнение закончилось, но они не расцепились. Просто стояли, дыша в унисон, и Стив видел, как капли пота скатываются по виску Билли, как напряжена его шея. — Ну что, механик, — прошептал Стив, его большой палец невольно провёл по внутренней стороне руки Билли, по тонкой, чувствительной коже. — Ты же выносливый. Билли фыркнул, но не оторвался. Его глаза были тёмными, почти чёрными. — Выносливость — это про мотоциклы и драки, Харрингтон. Не про эту... гимнастику для пенсионеров. — А по-моему, ты справляешься, — Стив улыбнулся, и его руки медленно, будто против их воли, скользнули вниз, чтобы сомкнуться на талии Билли. Это было уже намеренно. Вызов. Предложение. Билли замер. Вся его поза выражала напряжённую готовность — или оттолкнуть, или обрушиться. Его руки нерешительно легли на бока Стива. — Ты... слишком самоуверен, — пробормотал он, но его голос потерял твёрдость. — Это не самоуверенность, — тихо сказал Стив, приближая лицо. Их лбы почти соприкоснулись. — Это констатация факта. Они не поцеловались тогда. Просто стояли, прижавшись лбами, дыша одним воздухом, слушая, как в доме тикают часы, а за окном капает с крыш. Это были их первые настоящие объятия — не для поддержки, а для... для этого. Для близости. И когда они наконец разошлись, между ними повисло не неловкое молчание, а густое, тёплое, полное обещаний. Стив начал оставаться на ночь. Сначала под предлогом метели, потом просто потому, что «устал за рулём». Спал он на диване в гостиной. Но однажды ночью, когда завывал ветер и Стив ворочался, пытаясь устроиться на неудобном диване, дверь в гостиную скрипнула. В проёме стоял Билли, силуэтом на фоне слабого света из его комнаты. — Ты тут как слон в посудной лавке, — буркнул он. — Мешаешь спать. — Извини, — пробормотал Стив, садясь. — Ладно, иди сюда, — Билли махнул головой в сторону своей комнаты. — Там... кровать шире. И ты перестанешь скрипеть. Стив последовал за ним, сердце колотилось где-то в горле. Они легли на широкую двуспальную кровать, оставив между собой полметра нейтральной территории. Билли лежал на спине, уставившись в потолок, Стив — на боку, лицом к нему. Они не касались друг друга. Но само знание, что они в одной постели, наполняло комнату электричеством. — Спасибо, — тихо сказал Стив. — Заткнись и спи, — ответил Билли, но через минуту его рука, лежавшая между ними, медленно, почти нерешительно, сдвинулась и мизинцем коснулась мизинца Стива. Это было всё. Но этого было достаточно. Стив заснул с улыбкой, чувствуя это крошечное, пылающее пятно контакта. Утром они проснулись в совершенно разных позах. Стив оказался на краю кровати, а Билли... Билли лежал, прижавшись спиной к его груди, его голова оказалась в изгибе плеча Стива, а его рука сжимала руку Стива, прижатую к его животу. Они застыли, оба проснувшиеся, оба осознающие эту интимность. Первым пошевелился Стив. Он не отстранился. Вместо этого он прижался носом к затылку Билли, вдохнул запах его кожи — сонный, тёплый, с горьковатым оттенком табака. — Доброе утро, — прошептал он ему в волосы. Билли напрягся, потом медленно расслабился. Он не отпустил его руку. — Утро как утро, — пробормотал он хриплым от сна голосом. — Только жарко как-то. — Мне тоже, — честно признался Стив, чувствуя, как тепло разливается по его собственному телу. Они лежали так, пока с кухни не донеслись запахи кофе и жареного бекона. Им пришлось вставать. Но этот утренний миг, это пробуждение в сплетённых объятиях, стало новой отправной точкой. После этого нейтральная территория на кровати исчезла. Теперь они спали, прижавшись друг к другу — спиной к груди, или лицом к лицу, или с ногами, переплетёнными под одеялом. Это стало их новой нормой — тихой, никому не афишируемой, но невероятно важной. Осторожность со стороны Билли проявлялась в его... резкости. Чем нежнее и ближе становились их ночные взаимодействия, тем язвительнее он мог быть днём. — Осторожно, Харрингтон, а то прилипнешь, — бросал он, когда Стив задерживал руку на его плече на кухне. — Ты сегодня особенно колючий, — говорил Стив, не убирая руку. — А ты — особенно липкий. Как жвачка на ботинке. Но в его глазах, когда он это говорил, не было прежней злобы. Было смущение. Страх перед этой новой, неконтролируемой нежностью, которая прорывалась сквозь все его заслоны. Стив научился это различать. Научился отвечать не обидой, а спокойной уверенностью. — Привыкай, — мог парировать он. — Жвачка ещё та. Однажды вечером, когда они сидели на крыльце, куря, разговор зашёл о прошлом. Не о монстрах и Изнанке, а о простом, человеческом. — А у тебя... раньше... с парнями было что-то? — осторожно спросил Стив, глядя на тлеющий кончик своей сигареты. Билли долго молчал, выпуская кольца дыма в прохладный воздух. — Пару раз, — наконец хрипло выдавил он. — Для эмоций, ясное дело. В душевых после игр. На вечеринках, когда перебирал с выпивкой и хотелось... не знаю, острых ощущений. Быстро. Грязно. Без последствий. — Он бросил на Стива быстрый взгляд. — Не то чтобы я этим жил. Скорее... экспериментировал. Когда злился на весь мир, включая себя. — А с девушками? Билли фыркнул. — С девушками, которые меня выбирали, проще. Они видят Камаро, улыбку и не лезут дальше. Ты им не нужен, им нужна идея тебя. А потом ты их... — он запнулся, и в его голосе прозвучало неожиданное раскаяние. — Ты пользуешься ими. Чтобы почувствовать контроль. Потому что в остальной жизни его нет. Он замолчал. Стив понимал. Это было похоже на исповедь. — У меня не было... с парнями, — тихо признался Стив. — Секс с девушками, конечно, был, но отношения... только с Нэнси. И то... это было больше про попытку быть «нормальным», про соответствие ожиданиям. А потом... потом ты. Билли повернулся к нему. В темноте его лицо было почти невидимо, но Стив чувствовал на себе тяжесть его взгляда. — Потом я, — повторил Билли без интонации. — И что теперь? Ты нашёл себе разбитую игрушку и решил починить, чтобы понять, на что ты способен? — Нет, — Стив потушил сигарету. — Я не пытаюсь тебя починить. Я... вижу тебя. И то, что я вижу... мне нравится. Даже когда ты невыносим. Билли резко встал, костыль глухо стукнул о дерево крыльца. — Идиот, — прошипел он, но беззлобно. Он заковылял в дом, но на пороге обернулся. — И... я тоже. Даже когда ты ведёшь себя как наивный щенок. Дверь захлопнулась. Стив остался сидеть, и на его лице расплылась широкая, глупая улыбка.

***

В «Family Video» Робин наблюдала за трансформацией Стива с возрастающим научным интересом. — Твоя аура, — объявила она однажды, разглядывая его через стойку, — сейчас представляет собой смесь розовых пузырей и тёмно-серого дыма. Розовое — очевидно. А дым... это остатки паники или его фирменный табачный аромат? — Заткнись, Бакли, — Стив смущённо убрал со стойки пустую коробку из-под попкорна. — Не буду. Я твой личный гуру по вопросам нетрадиционной любви, и я требую отчёта. Вы уже перешли на стадию обмена свитерами? Он носит твою дурацкую куртку? Ты начал слушать его депрессивный рок? — Мы... спим в одной кровати, — выпалил Стив, краснея до корней волос. Робин приоткрыла рот, потом медленно закрыла, изображая крайнее впечатление. — О. Вау. Прогресс. И как? Он спит, свернувшись калачиком, или раскидывается, как звезда? — Он... спит, прижавшись спиной. И ворчит, если я двигаюсь. — Мило. Противно, но мило, — Робин вздохнула. — А секс? Стив закашлялся от прямолинейности подруги. — Нет ещё. Мы... не торопимся. — Мудро, — кивнула Робин. — С таким багажом, как у него, спешка — последнее дело. Просто... будьте осторожны. В смысле, используйте защиту. И не только от ЗППП, а от его дурацких эмоциональных качелей. Он может в одну секунду прижаться к тебе, а в другую — оттолкнуть, просто потому что испугался. — Я знаю, — Стив протёр стойку тряпкой с сосредоточенным видом. — Но когда он не отталкивает... это того стоит. Робин улыбнулась, и в её улыбке не было обычной насмешки. Была тёплая, почти сестринская нежность. — Я рада за тебя, Стив. Правда. Даже если твой вкус в мужчинах вызывает у меня вопросы. — Спасибо, — пробормотал он. — За всё. Следующим испытанием стал Дастин. Он забежал в «Family Video» за новой кассетой и застал Стива за разговором с Харгроувом по телефону. Стив не говорил ничего особенного — просто «да, привезу», «нет, Билли, не забуду», но тон его голоса был таким мягким, таким... тёплым, что Дастин замер как вкопанный. Когда Стив положил трубку, он уставился на него с открытым ртом. — Это... это был Харгроув? — выдохнул он. — Да, — Стив попытался сделать вид, что ничего необычного не произошло. — И ты... говорил с ним? Как... как с человеком? — Он и есть человек, Даст. — Но он же... он Билли! Он чуть не убил Лукаса! Он мудак! — голос Дастина сорвался на визгливую ноту недоумения. Стив вздохнул и вышел из-за стойки, опустившись на корточки перед ним, чтобы быть на одном уровне. — Да, он был мудаком. И он сделал ужасные вещи. Но он тоже прошёл через ад, который ты видел. И он пытается... исправиться. Стать лучше. — И ты ему веришь? — в глазах Дастина стояли слёзы обиды и предательства. — После всего? — Я верю тому, что вижу сейчас, — тихо сказал Стив. — И мне важно, чтобы он был в порядке. Так же, как важно, чтобы ты был в порядке. — Это не одно и то же! — вспылил Дастин. — Я твой друг! А он... — А он тоже часть моей жизни сейчас, — перебил его Стив. Его голос был твёрдым. — И мне жаль, если тебе от этого больно. Я не прошу тебя любить его. Я прошу... попытаться понять. Хотя бы для меня. Дастин смотрел на него, его нижняя губа дрожала. Потом он резко вытер глаза кулаком. — Ладно. Но если он хоть раз тебя обидит, или посмотрит косо на кого-то из нас... я лично придумаю для него новое, улучшенное ожерелье из слизняков. С ядом. — Договорились, — улыбнулся Стив, чувствуя, как камень сваливается с души. Макс, к удивлению Стива, оказалась самой понимающей. Она застала их однажды на кухне: Стив мыл посуду, а Билли, сидя на стуле, с карандашом в зубах, что-то чертил на салфетке, изображая схему для нового проекта в гараже. Они не касались друг друга, но пространство между ними было спокойным, домашним. Макс остановилась в дверях, посмотрела на них, и на её лице появилось что-то сложное — грусть, облегчение, принятие. — Выглядите как старые женатики, — бросила она, проходя к холодильнику. — Заткнись, рыжая, — автоматически отозвался Билли, даже не отрываясь от салфетки. — Ты заткнись, калека, — парировала Макс, но без злобы. Она взяла банку Колы и, уходя, встретилась взглядом со Стивом. А потом кивнула. Коротко, почти незаметно. Это было благословение. Или, по крайней мере, разрешение не прятаться. Тактильность становилась их языком. Вечером, сидя на диване перед телевизором, Билли мог неожиданно положить голову Стиву на колени, притворяясь, что заснул. Его волосы были грубыми, пахли дымом и шампунем, и Стив не мог удержаться, чтобы не запустить в них пальцы, нежно массируя кожу головы. Билли при этом издавал тихое, похожее на мурлыканье ворчание. — Ты как кот, — шептал Стив. — Я как человек, которому делают массаж головы, дурак, — бурчал в ответ Билли, но прижимался сильнее. Или Стив, возвращаясь с работы, мог снять куртку и сразу обнять Билли сзади, пока тот стоял у плиты, прижимаясь щекой к его спине между лопатками. Билли сначала вздрагивал, потом замирал, потом медленно расслаблялся, откидывая голову назад, на его плечо. — Пахнешь пылью и глупостью, — говорил он. — А ты — машинным маслом и сарказмом, — отвечал Стив, целуя его в шею, в то чувствительное место за ухом. Билли вздрагивал, и по его телу пробегала мелкая дрожь. — Прекрати, а то спалишь ужин, — бормотал он, но делал это без особого убеждения. Их тяга друг к другу была почти физической силой. Она висела в воздухе, когда они были в одной комнате. Она проявлялась в долгих взглядах, в том, как их руки тянулись друг к другу, даже когда они этого не осознавали. Они целовались часто — не только в постели, а просто так. Утром, когда Стив уходил на работу, прижав Билли к стене в прихожей. Вечером, когда он возвращался, встречая его у двери. Поцелуи были разными: иногда нежными, исследующими, иногда жадными, отчаянными, как будто они пытались вдохнуть друг друга. Но дальше этого они не шли. Была негласная договорённость — не торопиться. Эта пауза, это напряжение были частью их танца. Они строили что-то новое, кирпичик за кирпичиком, и секс казался тем финальным, слишком огромным камнем, который можно положить только на прочный фундамент. А он ещё дрожал под ногами. Однажды ночью, лежа в постели, уже на грани сна, Билли прошептал в темноту: — Я боюсь. — Чего? — спросил Стив, прижимаясь к нему. — Всего. Что это снова отнимут. Что я всё испорчу. Что... что когда мы наконец... это будет не так, как в моих фантазиях. А в них, чёрт побери, сейчас только ты. Стив обнял его крепче. — Мы никуда не торопимся. У нас есть время. Всё время в мире. — Глупости, — пробормотал Билли, но прижался к нему, как будто пытаясь впитать в себя это обещание. — Но... спасибо. За терпение. — Не за что, — прошептал Стив, целуя его в висок. — Оно того стоит. И они засыпали, сплетённые в клубок конечностей и доверия, в этом хрупком, новом мире, который они построили из обломков старого. Мире, где было место и для колючек, и для нежности, и для этой мучительной, прекрасной тяги, которая с каждым днем становилась только сильнее. Они ещё не были «парой» в том смысле, в каком это понимал Хоукинс. Но они были чем-то гораздо большим — двумя половинками, нашедшими друг друга в темноте и решившими больше не отпускать.

***

Пришла весна. По-настоящему. Снег растаял, обнажив грязную, но живую землю, воздух пах сыростью и надеждой. В доме семьи Харгроув что-то неуловимо сдвинулось. Билли теперь мог ходить без костыля, лишь с едва заметной хромотой, напоминавшей о прошлом, как и шрамы на его груди. Он устроился на полставки в автосервис на окраине — подмастерьем, но его язвительные, однако ж точные комментарии по поводу двигателей быстро завоевали уважение владельца. Он приносил домой деньги, уже не вся сумма шла Сьюзен, часть оставалась у него. Он молча покупал Макс её любимые хлопья или новую кассету, бросая их на стол без комментариев. Это был его язык любви — грубый, невысказанный, но настоящий. Ночи в одной кровати перестали быть просто сном. Они стали ритуалом исследования. Они уже знали вкус и запах кожи друг друга в разных местах — солоноватый вкус шеи Билли, когда Стив целовал её после его смены в гараже; как пахнет Стив после душа, чистый и тёплый, когда он ложился рядом. Они знали, как вздрагивают мышцы на спине Билли, когда Стив проводил по ней пальцами, избегая шрамов, но иногда касаясь их намеренно — не с жалостью, а с принятием, как части карты его тела. Напряжение росло. Оно было физическим, ощутимым. Лежа в постели, они часто оказывались в положении, когда один был прижат к спине другого, и тогда невозможно было не чувствовать твёрдую линию возбуждения через слои одежды. Сначала они делали вид, что не замечают. Потом начали намеренно тереться, медленно, лениво, как бы во сне, сопровождая это приглушёнными стонами, которые терялись в подушке. Они целовались до одышки, руки скользили под футболками, ладони сжимали бока, бёдра, ягодицы. Но дальше определённой черты они не заходили. Как будто боялись, что один неверный шаг разрушит эту хрупкую, невероятно прочную конструкцию доверия, которую строили месяцами. Переломным стал обычный, ничем не примечательный вечер. Билли пришёл с работы раздражённый — какой-то клиент нахамил, начальник заставил переделывать работу. Он был колюч, как ёж, огрызался на Макс (хорошо, что Сьюзен была на смене), которая убегала в гости к Уиллерам, хлопнул дверью в свою (их?) комнату. Стив, чувствуя знакомое беспокойство, последовал за ним. Билли сидел на краю кровати, с силой разминая пальцами переносицу. — Оставь, Харрингтон. Не в настроении. — Я вижу, — тихо сказал Стив, останавливаясь перед ним. — Хочешь рассказать? — Нет, не хочу. Хочу, чтобы все отстали. — А я — не «все», — напомнил Стив, не двигаясь. Билли поднял на него взгляд. В его глазах бушевала знакомая буря злости и боли. Но сейчас в ней была ещё и какая-то решимость, отчаянная, как у человека, стоящего на краю обрыва. — Именно ты, — прошипел он. — Ты больше всех не отстаёшь. Лезешь. Со своей добротой. Со своим... терпением. Доводишь до белого каления. — Я? — Стив почувствовал, как в нём самом что-то закипает в ответ на несправедливость. Месяцы сдерживания, ожидания, этой вечной ходьбы по канату давали о себе знать. — А кто каждую ночь прижимается ко мне, как будто я его личная грелка? Кто целует так, будто пытается проглотить? Кто смотрит на меня так, что у меня кровь стынет в жилах, а потом огрызается, как последний мудак? Это я лезу? Они стояли друг напротив друга, дыхание сбитое, пространство между ними наэлектризовано старым и новым одновременно. Это была не ссора. Это было противостояние двух сил, которые слишком долго сдерживали друг друга. — Да, ты! — выкрикнул Билли, вскакивая. Он был чуть ниже Стива, но его ярость делала его крупнее. — Потому что ты... ты заставляешь меня хотеть того, чего я боюсь! Ты стоишь здесь, со своим дурацким честным лицом, и ждёшь, что я буду... буду нормальным! А я не знаю, как! Я знаю, как драться, как врать, как трахаться в подворотне для галочки! А как это... как всё, что между нами... я не знаю! Его голос сорвался на крик, а потом сломался. Он стоял, сжав кулаки, и Стив видел, как дрожат его веки, как он пытается сдержать что-то — слёзы, панику, признание. — Я тоже не знаю, — тихо, но чётко сказал Стив. Вся его злость куда-то испарилась, оставив после себя только эту простую, оголённую правду. — Я никогда такого не хотел. Ни с кем. А с тобой хочу. И мне тоже страшно. До чёртиков. Они замерли. Гнев, как театральная завеса, упал, обнажив за ним ту самую дрожащую, незащищённую суть. Билли смотрел на него, и в его глазах читалось потрясение. Как будто он только что осознал, что Стив — не каменная стена, а такой же живой, уязвимый человек. — Идиот, — выдохнул Билли, но это слово было лишено какой-либо окраски. Оно просто было. — Сам такой, — ответил Стив. И тогда Билли сделал шаг вперёд. Не для драки. Он просто закрыл расстояние между ними и прижался лбом к плечу Стива. Его тело дрожало. — Я не могу больше ждать, — прошептал он так тихо, что Стив едва расслышал. — И боюсь не ждать. Стив обнял его, крепко, чувствуя, как тот прижимается к нему всем телом, как ищет опору. — Тогда не будем ждать, — сказал он ему в волосы. Голос был низким, твёрдым. — Но мы сделаем это... по-нашему. Не как в подворотне. Билли оторвался, чтобы посмотреть ему в глаза. Его взгляд был тёмным, горящим, полным вопроса и согласия. — А как «по-нашему»? — Не знаю, — честно признался Стив, и улыбка тронула его губы. — Но разберёмся. Вместе. Он наклонился и поцеловал его. На этот раз это не было ни нежным исследованием, ни жадным захватом. Это было обещание. Твёрдое, уверенное. Билли ответил ему с той же силой, его руки вцепились в куртку Стива, как будто он боялся, что его унесёт течением. Они двигались к кровати, не разрывая поцелуя, спотыкаясь о разбросанные вещи, их дыхание становилось всё чаще. Когда они оказались на краю кровати, Стив осторожно, давая время отступить, толкнул Билли, чтобы тот сел. Он встал на колени перед ним на полу. Билли смотрел на него сверху вниз, его глаза были широко раскрыты, губы влажными и покусанными. — Что ты... — начал он, но голос прервался. — Шш, — Стив положил ладони ему на колени, чувствуя, как дрожат мышцы под джинсами. — Доверься. Хоть раз в жизни. Он медленно расстегнул пояс на джинсах Билли, затем пуговицу, молнию. Каждое движение было обдуманным, неспешным, дающим время осознать, привыкнуть. Билли замер, его грудь быстро вздымалась. Когда Стив стянул с него джинсы и боксеры, он увидел, как напряжённо бьётся жилка на его бедре, как вздрагивает кожа на животе. Стив поднял взгляд, встречаясь с его глазами. — Можно? Билли кивнул, не в силах вымолвить слово. Его привычная маска язвительности исчезла, осталось только обнажённое ожидание, смешанное с трепетом. Стив наклонился. Он не стал сразу брать его в рот. Сначала он поцеловал внутреннюю сторону бедра, чуть выше колена, почувствовал, как вздрагивает кожа. Потом другой поцелуй, ближе. Его губы скользнули по тугой линии живота, к пупку. Он слышал, как дыхание Билли стало прерывистым, сдавленным. Только тогда, когда его губы были в сантиметре от цели, он обхватил основание его члена рукой, чувствуя, как тот пульсирует от напряжения, и посмотрел вверх. Взгляд Билли был прикован к нему. В нём не было страха. Было что-то вроде благоговейного шока. — Стив... — вырвалось у него хрипло. — Я здесь, — прошептал Стив. И взял его в рот. Ощущение было... интенсивным. Тепло, упругая плоть, солоноватый, чистый вкус кожи. Стив двигался медленно, осторожно, изучая реакцию. Его свободная рука легла на бедро Билли, успокаивающе. Он слышал, как тот издаёт сдавленные, хриплые звуки, как его пальцы впиваются в одеяло. Билли не был пассивным. Его тело отвечало каждому движению, он непроизвольно приподнимал бёдра, ища более глубокий контакт, его рука опустилась на затылок Стива, не толкая, а просто касаясь, как бы подтверждая реальность происходящего. — Боже... чёрт... — бормотал он, запрокинув голову, глаза закрыты. — Так не... так не бывает... Стив понял, о чём он. Это не было «быстро и грязно». Это было обдуманно, почти благоговейно. Это было служение и принятие одновременно. Он ускорил темп, применил язык так, как когда-то делали ему девушки, но сейчас это было иначе — острее, важнее, потому что отдача была оглушительной. Билли весь напрягся, его живот втянулся, мышцы ног стали твёрдыми, как камень. — Стив, я... я сейчас... Предупреждающий стон, полный отчаяния и наслаждения. Стив не отстранился. Он лишь крепче сжал его бедро и проглотил всю сперму, что последовала, чувствуя, как тело под ним бьётся в судорогах наслаждения, как пальцы в его волосах сжимаются, а потом расслабляются. Наступила тишина, нарушаемая только тяжёлым, прерывистым дыханием Билли. Стив медленно отпустил его, вытер губы тыльной стороной ладони и поднял взгляд. Билли сидел, опёршись на руки, глаза были закрыты, лицо разглажено, почти беззащитно. По его щеке скатилась одна-единственная слеза, которую он даже не заметил. — Чёрт, — прошептал он наконец, открывая глаза. Они были влажными, тёмными, полными чего-то невыразимого. — Чёрт побери, Харрингтон... Стив встал с колен, чувствуя, как ноют суставы, и сел рядом с ним на кровать. Он не говорил ничего, просто положил руку ему на спину, чувствуя, как та поднимается и опускается в такт дыханию. — Это было... — Билли искал слова, его голос был хриплым. — Не так. — А как? — Не знаю. Лучше. Он повернулся к Стиву, и в его глазах стояла та самая язвительность, но теперь она была прикрыта слоем нежности, как тонким шёлком. — Ты же сейчас как скала, — кивнул он в сторону явной выпуклости в штанах Стива. — Идиот. Весь в заботе о других, а сам... — Я в порядке, — сказал Стив, хотя это было далеко от правды. Его собственное тело горело, требовало разрядки. — Врёшь как дышишь, — Билли фыркнул. Он смотрел на Стива, и в его взгляде зрело решение. Потом он медленно опустил руку и положил ладонь на ширинку Стива, поверх ткани. Стив ахнул от неожиданности и остроты ощущения. — Моя очередь. Но... я не эксперт в этом. Предупреждаю. — Билли, ты не должен... — Заткнись, — перебил его Билли, но без злобы. Его пальцы дрожали, когда он расстёгивал пуговицу. — Я хочу. Дай мне... дай мне это сделать. Для тебя. Его движения были менее уверенными, более резкими. Когда он освободил Стива от одежды и наклонился, было видно, что он нервничает. Его первый порыв был слишком быстрым, почти грубым. Стив положил руку ему на щеку, остановив. — Эй. Не торопись. Никто не гонит. Билли посмотрел на него, и в его глазах Стив увидел знакомый страх — страх сделать что-то не так, испортить. Он мягко провёл большим пальцем по его скуле. — Всё в порядке. Просто... делай, как чувствуешь. Второй раз был лучше. Медленнее. Билли словно изучал его, экспериментировал, прислушиваясь к тихим стонам и вздохам Стива. Это было неидеально, иногда неловко, но в этой неидеальности была такая искренность, такая отчаянная попытка дать, а не взять, что у Стива перехватило дыхание от чего-то большего, чем физическое наслаждение. Он чувствовал, как Билли расслабляется, находя свой ритм, как его рука сжимается на бедре, не для контроля, а для связи. Когда волна накатила, Стив успел только хрипло выдохнуть: «Билли...», прежде чем его сознание на секунду померкло в белом взрыве удовольствия. Он схватился за волосы Билли, не толкая, просто держась, как за якорь в шторме. Они оба остались сидеть на краю кровати, дыша как выброшенные на берег. Воздух в комнате был густым, пахло сексом, потом и чем-то новым — глубокой, безмолвной близостью. Первым нарушил тишину Билли. Он вытер рот и бросил: — Ну что, доволен, нянька? Получил свою порцию заботы? Но он сказал это, глядя на Стива, и в углу его рта дрожала та самая неуверенная, настоящая улыбка, которую Стив видел лишь несколько раз. — Больше чем доволен, — хрипло ответил Стив, потянувшись к нему. Он притянул Билли к себе, и тот упал на него грудью, прижавшись лицом к его шее. Они лежали так, сплетённые, липкие, абсолютно непрезентабельные и невероятно счастливые. — Я... — начал Билли, его голос был приглушён кожей Стива. — Я не знаю, что это. Но... я не хочу, чтобы это заканчивалось. Стив обнял его крепче, целуя в висок. — И не закончится. Это только начало, дурак. — Сам дурак, — пробормотал Билли, но обнял его в ответ так сильно, что у Стива затрещали рёбра. Они лежали, слушая, как за окном капает весенний дождь, смывая последние следы зимы. Они не сказали «я люблю тебя». Эти слова были ещё слишком громкими, слишком пугающими для них обоих. Но они сказали всё, что нужно, без слов — телом, доверием, этой уязвимой, жаркой близостью, которая родилась не из страсти, а из чего-то гораздо более глубокого. Из понимания, что они оба — сломанные, запутавшиеся, но нашли в другом не спасательный круг, а того, кто тонет рядом. И решили плыть вместе. Куда бы это их ни привело.

***

Апрельский солнечный луч, упрямый и тёплый, пробивался сквозь пыльное окно «Family Video», выхватывая из полумрака облачка пыли, летящие с очередной переставляемой стопки кассет. Стив, уже без жилетки, в простой футболке, с апломбом опытного работника засовывал кассеты в проигрыватель для проверки. Робин, развалившись на стуле за стойкой, грызла карандаш и смотрела на него с тем особым выражением, которое предвещало либо философский трактат, либо очередную ядовитую шутку. — Итак, — начала она, отложив карандаш. — Статистика. За последнюю неделю ты: а) пропустил дважды утреннюю смену без предупреждения, б) стал через день носить чужую, явно не твою по размеру и отвратительную по стилю косуху, в) у тебя на шее появился синяк подозрительно правильной формы, напоминающей человеческие зубы. Вывод: твои нетрадиционные романтические похождения перешли в фазу активного маркирования территории и нарушения трудовой дисциплины. Я права? Стив покраснел, но не стал отрицать. Он лишь потрогал воротник футболки, будто пытаясь прикрыть то самое свидетельство. — Он... у него был тяжёлый день. А косуха... она тёплая. — Ага, и, конечно, она пахнет бензином и агрессией, — фыркнула Робин. — Привези его как-нибудь сюда. Хочу посмотреть на это чудо природы вживую. И оценить, насколько его ядовитость в кавычках компенсирует твою слащавость. Дверь в магазин с лёгким звоном открылась. На пороге, заслонив свет, стоял Билли. Он был в той самой косухе, надетой поверх чёрной майки, джинсах, запачканных маслом, и с выражением лица, которое ясно говорило: «Я здесь против своей воли, и всем будет больно». Он хромал едва заметно, больше по привычке, чем по необходимости. — Привёз, — бросил он в пространство, кивнув на Стива. В руках он держал картонную коробку. — Кассеты, которые ты забыл вчера. Или это был стратегический ход, чтобы я приехал? — Билли! — Стив засветился, как лампочка, его профессиональная невозмутимость испарилась без следа. — В живом виде, — пробормотала Робин, оценивающе оглядывая его с ног до головы. — О, да. Ты и правда выглядишь как персонаж из плохого рок-мюзикла. Привет, я Робин. Тот голос в трубке, который периодически спасает твоего бойфренда от увольнения. Билли медленно, с явным намерением заставить ждать, подошёл к стойке и поставил коробку. Его взгляд скользнул по Робин, потом вернулся к Стиву. — Бойфренд, значит? Новости до меня быстро доходят. — Она шутит, — поспешил сказать Стив. — Не шучу, — поправила Робин. — Так что, Харгроув, как поживает наш местный проект по реабилитации токсичной маскулинности через кинематограф и заботливые руки Стива? Билли упёрся руками в стойку, наклонившись к ней. Его поза была вызывающей, но в глазах, пристально изучающих Робин, читался не гнев, а скорее любопытство. — Поживает. Не без помощи квалифицированного персонала, который любит совать нос не в своё дело. А ты как, Бакли? Не надоело ещё быть греческим хором в этой драме? Робин ухмыльнулась, явно получая удовольствие. — О, мило. Прямые оскорбления. Я думала, ты будешь более... завуалированным. У Стива, должно быть, выработался иммунитет к твоему яду. Или он просто мазохист? — Он идиот, — парировал Билли, но уголок его рта дёрнулся. — А ты... болтлива. Но, кажется, не глупа. — Высшая похвала! — Робин притворно ахнула. — Стив, он мне почти сделал комплимент! Записывай день в календарь. Так что, вы теперь официальный предмет для сплетен всего Хоукинса или пока держитесь в тени? — Наше дело, — отрезал Билли, но без настоящей злобы. — Кому надо — знают. Остальным... похуй. — Кратко и экспрессивно, — кивнула Робин. — Ладно, проходи. Раз уж приехал, можешь разобрать коробку с возвратами. Стив вечно путает хоррор с триллерами. И, к удивлению Стива, Билли, покосившись на него, просто снял косуху, бросил её на стул и взял коробку. — Покажешь, где что, — буркнул он Робин, и между ними, сквозь сарказм, пробежала какая-то странная искра взаимопонимания двух самых колючих и близких людей в жизни Стива.

***

Вечером того же дня дом Харгроува был полон непривычного, но приятного шума. Макс, растянувшись на полу гостиной, решала последние задачки перед каникулами. Сьюзен шила на машинке, напевая себе что-то под нос. А Стив и Билли... они просто были. Сидели на диване в гостиной плечом к плечу. По телевизору шёл какой-то фильм, но никто не смотрел. Билли водил большим пальцем по костяшкам Стива, изучая каждую фалангу, как драгоценность. — Ты сегодня почти полчаса продержался, прежде чем полез целоваться, — заметил он беззлобно. — Рекорд. — Ты сам начал, когда передавал коробку, — парировал Стив, поворачивая ладонь, чтобы сплести пальцы. — Я проверял, не онемели ли они от работы с кассетами. Забота. — Ага, особая забота. Макс, не поднимая головы от тетради, бросила: — Можете не прекращать, я уже привыкла. Просто следующий раз, когда будете «проверять чувствительность» на кухне, предупреждайте. А то я воды попить хотела. Стив покраснел, а Билли хмыкнул: — Учи уроки, зубрила. Взрослые разговаривают. — Взрослые, — фыркнула Макс, но в её голосе не было раздражения, только привычная, почти семейная дразнилка. Позже, когда Макс ушла спать, а Сьюзен пожелала спокойной ночи (её взгляд, скользнувший по их сплетённым рукам, был всё таким же спокойно-принимающим), они вышли на крыльцо. Ночь была тёплой, пахло мокрой землёй и сиренью. Билли закурил, предложил сигарету Стиву, тот отказался. — Скоро лето, — сказал Билли, выпуская дым колечком. — Что будем делать? — Не знаю. Работать. Жить, — Стив облокотился на перила, глядя на него. Лунный свет падал на резкие черты лица Билли, делая шрамы на щеке серебристыми полосками. — Может, куда-нибудь съездим. Если ты накопил на бензин. — Я Камаро продаю, — неожиданно сказал Билли. Стив вздрогнул. Эта машина была его частью, его символом. — Почему? — Надо было давно это сделать. Долги отца ещё остались. И... — он сделал затяжку, избегая взгляда. — И она напоминает о том, кем я был. Быстрый, глупый, несущийся в никуда. Сейчас... сейчас я не хочу никуда нестись. Хочу быть здесь. Стив почувствовал, как что-то сжимается у него в горле. Он сделал шаг, встал перед Билли, заслонив ему свет с крыльца. — Ты здесь, — прошептал он. — Со мной. Билли наконец поднял на него взгляд. Его глаза в темноте казались бездонными. В них была вся буря последних месяцев — боль, гнев, страх, и теперь — эта новая, неуклюжая нежность, которую он всё ещё не знал, как выразить. — Стив, — его голос был хриплым, лишённым привычной оболочки сарказма. — Я... чёрт. Я не умею говорить этого. Все эти слова... они кажутся дешёвыми. Но... — он отбросил сигарету и взял Стива за лицо, грубо, почти отчаянно. — Ты знаешь. Ты же знаешь. Стив положил свои руки поверх его, прижимая их к своим щекам. — Знаю. И ты знаешь. Нам не нужны слова. — Нужны, — упрямо сказал Билли, и его голос дрогнул. — Потому что я хочу, чтобы ты услышал. Я... люблю тебя. Вот, блять. Сказал. Доволен? Теперь ты знаешь, что связал свою жизнь с психом, который только и умеет, что ломать. Стив не засмеялся. Не отмахнулся. Он просто притянул его к себе и прижался лбом к его лбу. — И я тебя люблю, — выдохнул он, и эти слова, такие простые и такие огромные, наконец вырвались на свободу. — И ты ничего не ломаешь. Ты строишь. Со мной. Здесь. Они стояли так, лоб к лбу, дыша одним воздухом, и весь мир — Хоукинс с его тайнами, прошлое с его ранами, неопределённое будущее — отступило куда-то далеко. Остались только они двое, на этом скрипучем крыльце, в кольце весенней ночи. Через несколько дней пришло письмо от Эл. Макс зачитала его за завтраком: «Всем привет из Калифорнии. Здесь жарко и странно. Скучаю по дождю. И по вам. Уиллу снова снятся кошмары. Он говорит, что Тень не исчезла. Она просто... ждёт. Будьте осторожнее. Целую, Эл». Тишина повисла над кухонным столом. Стив встретился взглядом с Билли. В его глазах не было паники. Была та же твёрдая решимость, что и в ночь метели. Они оба знали — покой в Хоукинсе всегда был временным. Но теперь они знали и другое: что бы ни ждало их в этой «Тени», они встретят это вместе. Не как спасатель и жертва. Не как герои. Как двое людей, которые нашли друг друга в кромешной тьме и зажгли свой собственный, маленький, неугасимый огонь. Билли хмыкнул, отпивая кофе. — Ну что ж, — сказал он, и в его голосе снова зазвучал знакомый, язвительный отзвук, но теперь он был окрашен чем-то новым — спокойной силой. — Похоже, лето будет интересным. Стив под столом нашёл его руку и сжал. Билли ответил на пожатие. Их пальцы сплелись в знакомом, тёплом замке. За окном светило солнце, растапливая последний лёд. Впереди была неизвестность. Но у них был этот дом, эта странная семья, и это новое, хрупкое и невероятно прочное чувство, которое они, несмотря ни на что, сумели построить. И этого было достаточно. Больше, чем достаточно.