Сбой

      У Шаста дома нет беспорядка.       Не валяются носки, заброшенные неизвестной силой на тумбочку, на спинку дивана или даже на люстру. Нет даже мимоходом брошенных на кресло футболок, которые бы протягивали свои пустые рукава и взывали о порядке. И даже ковёр в коридоре такой подозрительно пушистый, будто Антон исправно сдаёт его в чистку каждую неделю. Но не сдаёт же, правда? Потому что, если сдаёт, Арсений вынужден будет капитулировать и признать — он этого Антона совсем, абсолютно и бесповоротно не знает.       — Ты проходи в комнату, — пожимает плечами Шаст, по-своему толкуя его застывший на пороге силуэт. — Ну или скажи, если тебе чего-то надо.       Арсению ничего не надо. И больше всего на свете ему не надо оказываться в шастовой квартире накануне Рождества. Арсений всю жизнь свято верил, что католическое Рождество в России никто особо и не празднует, но теперь он совершенно точно уверен, что его празднует РЖД всем составом: от уборщиц до машинистов, и именно поэтому они задержали все отправления на ближайшие сутки.       Арсений оставляет чемодан стоять у кровати и делает широкий круг, точнее квадрат, по выделенной ему комнате. Здесь абсолютно никаких признаков Антона — ни тех, которые Арсений искал, стоя на пороге квартиры, ни каких-либо других. Наверное, эта комната теперь стала гостевой, а Шаст, получается, полюбил приглашать гостей. Неужели, они себя уютно чувствуют, ночуя в пустой комнате, где на прикроватной тумбочке или на подоконнике нет и цветочка, еле живого от сквозняков и нерегулярных поливов?       Арсений падает на кровать, и та прогибается под ним с усталым полушёпотом. Если бы гости часто тут ночевали, матрас бы не ощущался таким упругим. Если только Антон не покупает по матрасу каждый месяц. Или не покупает по матрасу на каждого гостя. Вот как только узнаёт, что кто-то собирается у него ночевать, сразу достаёт новый матрас из своей потайной комнаты и выкладывает его на кровать. Арсений ловит свой выдох в капкан сложенных ладоней, прислушиваясь: не запихивает ли Антон, раздражённо пыхтя, старый матрас в подсобку?       Но в квартире тишина — ни пыхтений, ни музыки, ни телевизора или ютуба, шуршащих на фоне. Может, Антон спровадил Арсения в комнату, а сам куда-то свалил? Например, праздновать Рождество к тем, кто его празднует вопреки высокомерному мнению Арсения. Так и Арсений мог бы его праздновать, если бы Антон сказал, что ему это важно! Не обязательно было оставлять его в тишине наедине с огромным багажом своих мыслей и небольшим багажом своих вещей.       Арсений поддевает чемодан носком, и тот с глухим стуком падает набок. После того как эхо стихает в полупустой комнате, Арсений дёргает застёжку и вспарывает чемоданье брюхо. Комната наполняется шуршанием и ворчанием, и оно приглушает любые переживания и неловкости. Из чемодана вылетают тёплые тапки, ворсистое полотенце, сменная одежда и другие бесполезные вещи, которые Арсений возит с собой из города в город, из квартиры в квартиру, из одного короткого промежутка жизни в другой. В каком-то из этих бытовых предметов точно затесалась душа Арсения, он поэтому никак на месте осесть и не может.       Когда опустошённый чемодан валяется посреди комнаты, широко раззявив пасть, на коже Арсения плёнкой снова схватывается тишина. Разбросанные вокруг вещи не взывают о порядке, он сам не насвистывает какую-то навязчивую мелодию, а Антона, как будто, на самом деле в квартире нет. Он не кричит из другой комнаты что-то шутливое, не приходит вставить свою шпильку про шум и даже как будто совсем не двигается.       Последний раз, когда Арсений вот так резко и случайно приезжал к нему с чемоданом вещей, Антона было много. Антон был в разбросанных по всей квартире обёртках, в перекошенных на бок и скрученных в спиральки футболках, и даже в свисающей с потолка паутине с косолапым паучком. Антон не ждал знака, звука или тайного жеста, а сразу появлялся на пороге комнаты.       Его длинный профиль непонятно как помещался в дверной проём, но и стоял там Антон недолго. Он выдерживал всего пару секунд, один арсов взгляд или несколько нетерпеливых выдохов, а потом вдруг сгибался пополам, спотыкался о чемодан и утыкался в Арсения. Его руки были везде, его губы были везде, и вокруг было душно, шумно и очень-очень горячо. Эта громкость была Арсению в самую пору, эта духота превращалась в капли соли на коже, а температура поднимала градус изнутри, и единственное, о чём Арсений мог думать…       Расписание!       Арсений сбивает мысль на полпути, пробивает ей в колени, в живот, и в бок, а когда она валится на пол, недвижимая, зажимает ей глаза и уши, чтобы она, не дай бог, не вздумала подать хоть какой-то знак. Арсений создаёт вокруг себя маленький смерч: подрывается с кровати, оборачивается вокруг себя, пытаясь найти телефон и забывая, как он вообще должен выглядеть. А когда телефон находится, он чуть не выскальзывает из потных ладоней, хотя у Арсения никогда не потели ладони, и ему приходится вжать подушечки пальцев в прозрачный пластик чехла. Арсению то ли слишком жарко, то ли у него озноб, то ли он превращается в улитку и теперь всё время будет выделять слизь. Но всё это не важно! Важно только то, что хоть пальцы и оставляют противные следы на экране, всё равно исправно ведут его на страницу сайта РЖД.       Над табло с расписанием огромная красная плашка с белыми точёными буквами. Арсений перечитывает предложение, чеканит буквы, расставляет ударения, разбирает слова по составу, и до него всё равно ничегошеньки не доходит, кроме слов: «Масштабный технический сбой». И то, по-настоящему он чувствует только одно слово — «сбой». Все внутренности выстраиваются в шеренгу и запевают в такт этому слову, воспроизводя его на разные мотивы. Но когда Арсений пытается собрать строй голосов в единое целое, они рассыпаются на снежинки, взрываются на конфетти и оставляют его стоять посреди абсолютно чужой комнаты, заполненной его вещами и всё равно совершенно пустой.       У Антона определённо тоже произошёл какой-то сбой. Иначе Арсений не может объяснить, почему его квартира перестала быть его квартирой всего за каких-то несколько недель. Свою душу Арсений возит где-то среди своих вещей, а куда испарилась душа Антона, он не знает. Может он и её случайно прихватил в свой чемодан, когда спешно закидывал вещи в последний раз? Если так, то это, как минимум, неприлично, а как максимум, до ужаса невежественно! Арсений наклоняется к чемодану, но вдруг останавливается, так и не коснувшись последней оставшейся футболки. Под ней нет души Антона, он точно знает.       Она рисуется Арсению большой и пушистой, как ретривер. Душа Антона капала бы ему слюнями на одежду, оставляла бы на ней золотистые ворсинки и никогда-никогда не допустила бы, чтобы Арсений мёрз. А он последние пару недель только и делает, что борется с холодом, который разъедает его запястья экземой. Значит, души Антона рядом с ним точно нет.       Запястье выгибается от зуда, и Арсений цепляет кожу ногтями, с трудом удерживая себя от того, чтобы не чесать её в полную силу. На идеально заправленную простынь могут брызнуть маленькие капельки крови, которые Антон обязательно заметит и сделает ему выговор. Антон никогда не делал ему выговоров, даже когда Арсений специально на них напрашивался. Вот как сегодня: в императивном порядке напросился к Антону домой, даже не объяснив, куда из его реальности пропали отели. Запястье зудит, и Арсений смыкает вокруг него ладонь, пытаясь заткнуть кожу. Но она вопит ему о том, что за причинённые хозяину неудобства нужно извиниться. И хорошо бы, на всякий случай, сразу извиниться и за потенциальное покушение на кражу души.       Арсений толкает дверь ногой, и его белые носки тонут в белоснежном ковре, а его глубокая тень оскверняет белизну стен в коридоре. Низ живота сводит судорогой, рёбра ноют, а в гортани скребутся крошки от бутерброда, который Арсений съел с утра. Пожаренный в тостере хлеб был пересушенный, колбаса заветренной, но Антон протянул ему этот бутерброд перед концертом и спросил: «Будешь?». А Антон так давно ему ничего не предлагал, и Арсений так давно ни на что не соглашался, поэтому он кивнул три раза, вырвал у Антона из руки этот несчастный бутерброд и проглотил, почти не жуя.       И вот теперь эти утренние крошки царапают ему горло, мешают смыкаться связкам и стоят поперёк гортани каменным хлебным комом. Хлеб насущный решил максимально усложнить его жизнь, мало Арсению было какого-то крупномасштабного происшествия на железных дорогах. Теперь и у него в горле крупномасштабное бутербродное происшествие.       — Арс?       Разве Арсений уже должен был дойти до комнаты Антона? В смысле, это весьма вероятно. Когда они жили вместе, у них было всего две комнаты, вряд ли за пару недель Антон сделал перепланировку и добавил ещё десять. Но несмотря на все рациональные объяснения, увидеть Антона становится неожиданностью. Короткий проблеск интереса в ореховых глазах становится неожиданностью и то, как Антон полностью поворачивается к Арсению корпусом, даже несмотря на то, что они не разговаривают толком. Их разговоры на концертах, в кадре и в офисе — не в счёт, это вообще не разговоры, а обёрнутая в социальные нормы предельно осторожная коммуникация. Чтобы ни Стас, ни Дима, ни Серёжа, ни полсотни других людей вдруг не решили спросить, как у них дела. Потому что их больше нет. И, если быть предельно откровенным, их для всех этих людей никогда и не было.       Внутренности скручиваются в тугую рульку, и с неё капает ядовитый обжигающий стыд. Он растворяет Арсению запястья, которые он снова начинает тереть, пытаясь вспомнить, что он вообще хотел Антону сказать. Арсений слышит, как в соседней комнате его душа лезет из чемодана наружу, чтобы спрятаться в какой-нибудь верхний ящик стола или повиснуть на люстре, чтобы затаиться и не уезжать отсюда. Арсений слышал, что уезжать в Рождество из мест, в которые ты отчаянно хочешь вернуться, плохая примета. Арсений все приметы католического Рождества знает, он ведь его просто обожает.       — Тут всё дело в том, что непонятно, когда всё закончится, — выпаливает Арсений.       — Что… что закончится?       Антон смыкает губы в тонкую полосочку и хмурит брови, пытаясь понять Арсения. И обычно Антону это чертовски хорошо удаётся — как будто на несколько мгновений он оказывается в закоулках и лабиринтах арсового разума, и с лёгкостью вытаскивает оттуда загаданную метафору. Но сейчас все метафоры связаны яркой ограждающей лентой с красноречивым:       

СБОЙ СБОЙ СБОЙ

      Эти ленты тянутся по арсовым запястьям, ползут вниз туго обвивая бёдра, а там передавливают пах на случай, если это шибари его вдруг возбудит.       — Вся эта техническая проблема на железных дорогах, — объясняет Арсений, отбрасывая ленты метафор. — Она может как через пять минут закончиться, так и через два часа. Я подумал, глупо снимать отель, лучше остаться у нас… То есть, у тебя. Конечно, у тебя.       Арсений не планировал эту оговорку, но чем дольше Антон ничего не говорит, тем больший вес она приобретает. Внутри этой оговорки в красивую праздничную бумагу завёрнуты просьбы. Просьба включить телевизор, чтобы между ними играла музыка, пусть даже самая дурацкая. Просьба сесть бок о бок и проверять расписание, до того момента, как один из них не придумает какой-то нелепый каламбур, который растопит лёд. Просьба заняться чем-то вместе, чем угодно вместе: да хоть те же носки раскидать! Арсений собственноручно положит один носок в духовку, а второй степлером прибьёт к потолку. Антон такой дуростью не отличался, когда они жили вместе, но ведь сейчас они не вместе, сейчас можно попробовать по-другому!       Арсений ещё ничего не успевает предложить, а Антон уже качает головой. Еле заметное движение — туда и обратно, как будто он просматривает плёнку их совместных кадров, и принимает решение об их непригодности. Арсений бы придумал, как спасти засвеченные кадры, он бы предложил столько вариантов, но… Во взгляде Антона ни одной искорки. Он так щедро разбрасывает эти искры на сцене, что Арсений то и дело боится, что какой-то прибор от его «искринности» закоротит. А теперь у Антона вместо зрачков, радужек и белков полное отсутствие света, и только отражается падающий за окном липкий снег.       — Получается, придумал, как сэкономить на отеле, да? — невесело усмехается Антон. — Ну классно.       Сарказм обвивает похвалу и берёт её в плен. Настоящая похвала от Антона приправлена нежностью, пушистостью, теплом и всем остальным, что Антон излучает. А те слова, которые от Антона прозвучали — это настоящее проклятье, которое сковывает Арсения по рукам и ногам, туже затягивая оградительные ленты. Слово «сбой» ползёт по его запястьям, щупает его бёдра и лапает пах. А Антон отворачивает голову, позволяя Арсению бессильно обвиснуть в захвате. Это совсем, даже на сотую процента, не возбуждающе и не волнующе. Арсений никуда не может сбежать от этого «сбоя», и он во всей красе рисуется перед ним воспоминанием.       Это была совершенно другая-та же самая квартира, а теперь уже кажется, что совершенно другая-та же самая жизнь. Арсений стоял напротив Антона, расправив плечи и, чувствовал себя выше его. Чувствовал, что в их споре он одерживал верх, что его позиция самая выгодная, и что Антон, его нежный, чуткий, внимательный Антон отступал назад. Он будто бы уменьшался в размерах и прятался глубоко-глубоко в свою ракушку, но Арсений был так распалён, что ему это нравилось. Больше того, он даже хотел увидеть, как от его большого и светлого Антона останутся только два небольших блика, глядящих на него из темноты раковины.       — А я и не ожидал, что у нас с тобой что-то получится, ясно?       Арсений выкрикнул это громко, отчётливо, с поставленной актёрской дикцией. Восклицание прокатилось по комнате маленьким ураганом: скинуло с кровати все непарные носки, перекосило на бок худи на спинках кресел и одним порывом швырнуло вверх все упаковки из-под еды. Антон отпрянул от него назад, а Арсений понял, что не может дышать.       Арсений взмахнул руками, силясь поймать вырвавшиеся слова, но ураган уже унёс их прочь в Изумрудный город, и обрушились они не на злую волшебницу, а на Антона. Он покачнулся и сделал ещё один шаг назад, будто боялся, что Арсений бросится на него. Но Арсений только открывал рот, разучившись извлекать звуки и уставившись на их общее отражение в оконном стекле. Тонкие ветви качающихся деревьев расползались по зелёным глазам Антона. Они дробили его радужки на мелкие части, распиливая его душу на самые маленькие осколки.       Арсений должен был что-то сделать: сразу же извиниться или проклясть себя последними словами, или может взять паузу и отойти на кухню, но вместо этого… Он развернулся и ушёл. За его спиной остался Антон с пустыми глазами, а его собственное сердце кололось в груди со скоростью тысяча алых роз в минуту. Арсений упал в комнате на подкосившихся ногах и начал остервенело кидать вещи в чемодан. В следующий час Арсений уже был в отеле, на следующей день в какой-то съёмной квартире, а все следующие дни на съёмках и концертах.       «Это был не побег», — убеждал себя Арсений: «Это было тактическое отступление». Но за часами шли дни, за ними недели, а его план так и не приобрёл каких-то новых полутонов. Всё в той последней немой сцене, из которой он ушёл, было предельно ясно: белый склизкий снег, серая тень Антона, и его силуэт, исчезающий в темноте подъезда. Эта сцена снились ему по ночам, и с каждым разом Арсений кричал ту последнюю роковую фразу всё громче и громче, пока не просыпался от звона в ушах и с осипшим голосом. Внутри у него рокотал ужас от мысли о том, что так теперь будет каждую ночь до конца его жизни.       Всё осложнялось тем, что они с Антоном не могли быть по-настоящему раздельно. Они продолжили жить свои отдельные жизни, которые на деле очень часто оказывались общей жизнью с общими тусовками и общими знакомыми. За кулисами он помогал Антону заправить этикетку за шиворот, на сцене Антон поддразнивал его и громко смеялся с его шуток, в офисе они вместе с прежним энтузиазмом возмущались опозданиям Серёжи. Они были взрослыми отдельными личностями, которые заковали свою ссору в янтарь, чтобы работать вместе.       Каждую ночь перед сном Арсений вооружался киркой и с готовностью бросался на этот янтарь. Он методично и упорно вдалбливался в камень, раскладывая предстоящий диалог с Антоном даже не на реплики, на отдельные слова. А потом наутро встречал Антона у лифта, у кулера с водой, у входа в офис и не мог начать разговор. Слова спотыкались о нёбо, застревали между зубов или цеплялись за обветренные губы, путались и в итоге всегда превращались во что-то безобидное и подчёркнуто-вежливое.       И теперь чуда в канун Рождества не случилось, и Арсений также не мог найти никаких правильных слов. Может, потому что Арсений не верил ни в Рождество, ни в Санта Клауса, ни даже в оленей с красными носами. Если только это не были какие-то больные простудой олени, но в них тогда вообще очень странно верить.       — У тебя совсем нет украшений, — тихо сказал Арсений снова что-то абсолютно безобидное. — Новый год же совсем скоро.       Антон повёл плечами и к нему не повернулся. На стекло снаружи с чавканьем бросался мокрый снег. Арсений представлял, как он облепляет рельсы, как сковывает прочной коркой колёса, не давая поездам двигаться. Родители объясняют своим детям задержку отправления тем, что нужно обязательно дождаться Деда Мороза, а тот застрял в пробках. Это может у Санты есть свои собственные сани, а Дед Мороз точно ездит на обычных электричках и поездах по своему пенсионному удостоверению.       — Давай я может в магаз схожу… Ну, за украшениями? — попробовал ещё раз Арсений.       — Давай не надо, — качает головой Антон. — Просто подождём, пока поезда снова пойдут… по отдельности.       Арсений сам знает, что вопрос был абсолютно жалкий и неуместный. Какие к чёрту украшения, Дед Мороз и Рождество, если между ними простирается огненная геенна. А Арсений легкомысленно достаёт из своего чемодана ящик с мандаринами и кидает их по одному в горящее месиво, будто это как-то может помочь.       Если бы Антон кричал, было бы легче. Арсений знает, как управляться с теми, кто свой гнев облачает в фальшивые ноты и истеричные взвизги. Арсений и сам такой, поэтому ему легко с громкими и взбалмошными. Антон тоже может выходить из себя, кричать, кидать вещи и театрально закатывать глаза, но только на сцене. С ним наедине Антон только качает головой, печально вздыхает и молчит, и Арсению такая реакция выкручивает внутренности, всегда выкручивала, каждую их мелкую ссору. Потому что, когда Арсений смотрит на такую шастову опущенную и печальную голову, ему кажется, что внутри неё пульсирует только одна фраза: «Какой же Арсений долбоёб». Арсений, может, и правда, долбоёб, в этой конкретной ссоре так точно, но читать это на лбу у Антона больно.       — Я не хочу по отдельности, — наконец, выдыхает Арсений что-то, хотя бы немного близкое к реальной ситуации.       — А пару недель назад ты говорил совсем другое.       Антон пожимает плечами и отходит от окна. Опускается на кровать, на которой ничего не разбросано, которая идеально заправлена и даже подушки подбиты так, как будто Антон ждёт с проверкой Елену Летучую. Чего Антон точно не ждёт, так это того, что Арсений сможет пробиться к его сердцу. Потому что он скрещивает руки на груди, садится на кровать подальше от Арсения и от него отворачивается. Антон снова уставляется в телевизор с одним единственным каналом: мокрый снег. Сквозь такой снег не пробиться ни самым яростным поездам, ни самым волшебным оленям, ни самому обычному разбитому Арсению.       Им столько лет были позволены только случайные прикосновения наедине или целенаправленные прикосновения на виду у всех, что теперь возвращение в этот статус-кво кажется мучением. Кажется личным наказанием за то, что Арсений плохо вёл себя целый год. И теперь вместо уголёчка у него между ладоней зажато тёмное антоново отвержение. Такого между ними никогда не было, и у Арсения холодеют кончики пальцев, немеют губы и мелко трясутся поджилки. Если он отступится сейчас, то только в пропасть, головой вниз и с панической мыслью: «Я же ещё мог всё исправить». Поэтому Арсений собирает внутри себя каждый грамм, каждую щепотку, каждую дольку уверенности, и на одном дыхании выпаливает:       — Я говорил правду, — Арсений коротко выдыхает и продолжает. — Я, правда, не верил, что у нас что-то получится.       Антон оборачивается через плечо, и его удивлённые брови взлетают на лбу высоко-высоко. При должной сноровке они могли бы вспорхнуть и вообще убежать с лица. Они бы существовали отдельно от Антона и точно стали бы такими же знаменитыми, потому что каждая частичка Антона такая же харизматичная, как и он сам.       Антон всё ещё ничего ему не отвечает, но и не отворачивается. Но недосказанность между ними существовала так долго, стала такой плотной, что даже то, что Антон на него смотрит, Арсений воспринимает как хороший знак. Как же измельчали нынче хорошие знаки.       Арсений садится рядом на кровать, и та прогибается под его весом. Матрас податливый, немного просевший, и вся кровать такая уютная, хоть и заправлена так по-идиотски идеально. Может быть не вся, но часть души Антона точно нашла прибежище здесь. В месте, где они с Антоном провели столько ночей вместе.       — Когда мы первый раз поцеловались, мы оба были пьяные, — возвращается Арсений в самое начало. — Я подумал, ты забудешь или сделаешь вид, что забыл.       Арсений переводит взгляд за окно, но снег там уже перестал, поэтому воспоминание рисуется поверх соседнего небоскрёба со светящимися окнами. Арсений не помнит, какая обстановка была в ванной, горел ли свет, и кто именно инициировал поцелуй. То ли Арсений наклонился к Антону, то ли наоборот, но они встретились ровно посередине. Там, где жизнь Арсения уже начала понемногу мутнеть, и там, где жизнь Антона уже начала понемногу выцветать. Губы нашли губы, а смыслы встретились со смыслами. В другой вечер они бы точно и переспали в той тесной ванне, заперевшись от громкой музыки и настойчивых предложений Стаса поразгонять идеи для нового шоу. Но в этот вечер, когда всё понемногу теряло смысл, всё закончилось на поцелуе и растерянном взгляде Антона. Этот взгляд отпечатался у Арсения на сетчатке, остался татуировкой на коже и шрамиком на сердце. Он много раз вспоминал его уже потом, пытаясь понять, что именно Антон подумал после того первого поцелуя? «Какого хуя?» или может «Пиздец у него щетина царапается».       Вечер из прошлого развоплощается в росчерках гирлянд, в порывах ветра и в царапающих стёкла снежинках. Рука Арсения крадётся по кровати, с ловкостью хищника огибая засады в виде появившихся складок и неровностей. Он касается кисти Антона самыми кончиками пальцев, едва чувствуя его. Антон не отодвигает свою руку, заставляя сердце Арсения сбиться с выровненного ритма и пуститься вскачь.       Так же было, когда Антон поцеловал его в следующий раз. Всего через пару дней после их первого поцелуя Антон подвозил его до дома. И Арсений всё никак не мог заткнуться, комментируя прошедший концерт, будущие концерты и даже припоминая все прошлые. Вместо пейзажей Москвы за окнами машины мелькал один-единственный кадр: растерянный взгляд Антона после поцелуя. Когда машина затормозила, Арсений не думал ни секунды — рвался к двери, как к аварийному выходу. Но он не успел сорвать стоп-кран, потому что ладонь Антона вдруг обернулась вокруг его запястья. А потом Шаст подался к нему навстречу и прижался губами к виску.       Этот поцелуй ни к чему Арсения не обязывал, и одновременно обязывал ко всему. Он развязал Арсению руки, распустил его сердце по петелькам и заставил в ночи писать Антону сообщения, отвечая на его мемы какими-то нереальными простынями текста, где шутка мешалась с его чувствами. Арсений так сильно нервничал и боялся всё испортить, а внутри Антона как будто поселилась железобетонная уверенность в хорошем исходе.       — Ты был такой спокойный и такой решительный, когда у нас всё… началось, — продолжил Арсений.       — Это так только кажется, — качает головой Антон, и его кудряшки перекатываются из стороны в сторону. — Я вообще нифига не был ни в чём уверен, Арс. Особенно на фоне твоей холодности.       Их «вместе» началось с растерянного взгляда Антона и его наклонённой набок головы, потому что он большой и тёплый ретривер, об этом никогда нельзя забывать. А продолжилось нежными касаниями, перетекающими с щёк на шею и ниже-ниже-ещё ниже, которые Антон дарил всё так же щедро и уверенно. У Арсения никак не получалось заразиться этой уверенностью ни одним из путей. И он перекатывался с носка на пятку на самой кромке шастовых касаний, отвечая на них едва-едва и боясь, что лёд треснет.       Если бы Антон всмотрелся в эту ледяную корку, он бы увидел, что вниз простираются бесконечные километры арсовых чувств. Под ледяной коркой арсового равнодушия разверзали свои глубины чувства, скрываемые долгие годы. Они горели в ледяных водах, зазывая Антона и обещая задушить его своей настойчивостью из одного-единственного желания — любить его изо всех сил и сверх этих сил. Поэтому Арсений прерывал едва начавшиеся поцелуи, увиливал от прикосновений и даже время, проведённое с Антоном, строго дозировал. Если опускать пальцы в ледяную воду всего на пару секунд, то не обожжёшься.       — Я просто… осторожничал, — оправдывается Арсений, вспоминая то время. — Пытался всё как-то поплавнее и аккуратнее. Мы так долго водили хороводы из всех этих взглядов, касаний и ещё чёрт-пойми-чего, что я уже привык выжимать тормоз до упора, понимаешь? У меня к нему уже нога приклеилась, я понятия не имел, как его отпустить, и где вообще искать педаль газа.       Антон качает головой и дарит Арсению всего один взгляд — в нём снисходительность мешается с нежностью. И это первый раз за эти недели, когда Арсений видит нежность так явно и не скрыто, поэтому ещё на несколько сантиметров передвигает пальцы и очерчивает костяшки Антона. Они у него обветренные, и Арсений касается их еле-еле, чтобы не сделать больно. Он уже достаточно сделал больно, взорвав между ними словесную бомбу. Антон смотрит на их перекрещенные пальцы, а потом снова ловит взгляд Арсения.       — Я потом допёр, что это не холодность, а типа… робость, не знаю. Просто это так не сочеталось с тобой, — Антон вдруг хмыкает. — Робость и Арсений, звучит как два антонима, да? Я тогда подумал, знаешь, что может я для тебя просто ну… такой запасной вариант. На случай, если никого рядом не будет, а тебе бы позарез приспичило.       Антон не договаривает, что именно приспичило, а из груди Арсения уже вырывается выдохом горечь. Он вспархивает вверх, бьётся об стекло и падает к арсовым ногам, давая во всей красе рассмотреть то, как начало их отношений выглядело для Антона. Тогда, в моменте, у Арсения не было ни времени, ни сил понять, что происходит, потому что в это время в его внутреннем мире тоже случилась перестановка. Вода стала вином, потом вдруг обратилась в пламя, и теперь вместо привычных морских глубин, он был вынужден бороться с огненным смерчем. И где-то на самой его кромке стоял Антон, щурясь и подпаливая свои харизматичные брови, но даже не думая отступать назад. Наоборот, Антон как будто с каждым днём дарил ему всё больше нежности, подливая масло в огонь и распаляя его. Чем ближе Антон был, тем страшнее Арсению становилось.        — Ты никогда не был запасным вариантом, Антон, — качает головой Арсений, и у него перед глазами окна многоэтажек превращаются в один яркий росчерк. — Ты всегда был единственным пиздецки недоступным и желаемым вариантом. Был и есть, — неловко поправился Арсений.       Может Арсений влюбился в Антона и не с первой улыбки, но с первой шутки точно. У Антона тогда ещё не было нынешней уверенности на сцене, не было своего узнаваемого юмористического почерка, но были те врождённые талант и харизма, которых у Арсения никогда не было. Он разжигал себя постепенно, целенаправленно, распалял с маленькой искорки, а внутри Антона как будто всегда пылало пламя. И Арсению только и оставалось, что тянуть к нему руки, не решаясь приблизиться.       Сначала, потому что чувство было совсем небольшое и еле заметное. Во время репетиций, мероприятий, вечеринок оно змеилось у Арсения на груди и только иногда выползало, чтобы оцарапать шею зубами, кольнуть хвостом в сердце и сбить его ритм или чтобы нашипеть на ухо фантазии, от которых Арсений отмахивался, как от дурацких эротических снов.       А когда прошло несколько десятков линек, и чувство окрепло и выросло, было уже поздно и небезопасно рассказывать Антону о чувствах и о змее, хотя Шаст наверняка оценил бы эту метафору. Змей оборачивался вокруг его шеи и изводил сотнями безопасных вариантов, которые Антон мог выбрать вместо него. Эти варианты были в рамках правового поля, и не могли похерить всю их жизнь к чертям одной фотографией.       И когда спустя годы, Антон наклонился к нему и поцеловал, скользнув пальцами мимо змеи, как будто она не представляла никакой опасности, Арсений отказывался поверить в возможность хорошего исхода. Он так долго придумывал плохие и так долго их боялся, что просто не мог уложить в голове, что Антон реально видит и принимает все эти риски.       — Я боялся всё похерить, Антон. И тогда, и сейчас тоже, — Арсений ёрзает на кровати, пуская волны по простыни. — Сейчас даже больше, чем тогда.       Всё это нужно было сказать ещё несколько недель назад, желательно не примешивая всякие глупые вопросы о гирляндах. А сейчас уже, правда, поздновато метаться. Ушёл поезд, успешно миновав и морские пучины, и огненные смерчи. Может, сначала Арсению нужно было разобраться с климатической катастрофой внутри себя, а потом уже вступать в отношения, о которых он столько лет грезил?       Потому что в конце концов, он оказывается посреди катастрофы в реальном мире — сани Санта Клауса наебнулись со скользкой черепицы чьего-то дома, Дед Мороз сидит на вокзале и матерится, что его заставили ждать, а Арсений свернулся в клубочек под ёлкой с перегоревшей гирляндой и понятия не имеет, как её починить.       И вдруг кожи Арсения касается маленький солнечный лучик. Ему неоткуда появиться вечером в разгар зимы, но он совершенно точно ощущает его на коже. Пальцы Антона очерчивают его ладонь от кончиков пальцев до запястий, бережно обходя экзему.       — Я даже не помню, из-за чего мы ссорились, — признаётся Антон. — Помню только, что из-за какой-то фигни.       — Из-за сраного носка.       Как только Арсений выпаливает это вслух, его грудная клетка коллапсирует до маленькой чёрной точки, заставляя его кривиться от болезненного осознания. Он столько лет смотрел на Антона со стороны, столько лет молча восхищался им, а потом, когда получил полное право его касаться, вдруг начал фокусироваться на абсолютно ничего не значащей хрени. И мало того, что фокусироваться, он позволил этой хрени разрушить то, о чём так долго мечтал.       — Ты бросил его на кухне, посреди ковра. Я пришёл уставший и… понеслось.       Понеслось очень быстро и стремительно. Со всего разгона и ко всем ебеням. И за этот носок, как за снежный ком, цеплялись все страхи Арсения, все его годы ожидания, все огненные всполохи и метровые волны, которые он держал в себе. За этими природными явлениями и их разрушительной силой уже с трудом можно было различить его чувства к Антону. Арсений столько лет удерживал их, и теперь они с жадностью вцепились в ком, плотно облепляя его со всех сторон, и не позволяя разглядеть за ними обычный носок с красноносыми оленями, лежащий посреди кухни.       — Носок раздора, получается, — неловко хмыкает Антон.       Шутка у Антона получается с полувопросительной интонацией. Как будто он не чувствует в себе уверенность и уместность шутить. И по рёбрам у Арсения идут трещины, когда он понимает, что это из-за него. Ему многое нужно Антону сказать: что он такой чудесный и яркий, и никто не имеет никакого права на него даже голос повышать. Что его любовь, она окутывает со всех сторон, она исцеляет Арсения, и без неё он практически умер за эти два месяца. Он почувствовал, как начал разлагаться изнутри; как мир без Антона резко стал склизким, серым и выцветшим. А стоит ему только неловко пошутить, и внутри у Арсения цветы распускаются. Он, правда, хочет всё это сказать, но когда он набирает воздух наружу вырывается только короткое:       — Антон, прости меня.       Прости за то, что так долго, мучительно и во всех подробностях грезил о тебе, а когда эта мечта воплотилась, оказался не способен в ней жить. Прости за то, что твои мягкие касания, нежные взгляды и тёплый бас так быстро и наотмашь вылетели у меня из головы во время ссоры. Прости, что иногда мне кажется, что я умру без твоего профиля, голоса и даже дурацких мемов. Прости за то, что не могу нащупать какую-то адекватную границу наших отношений, то полностью себя отдавая, то отстраняясь. Прости, что не умею благочестиво ссориться, а потом мириться, а вместо этого убегаю, поджимаю хвост и прощаюсь с тобой навсегда, а потом заползаю в умиральную яму. Чтобы оттуда смотреть наверх на затянутое облаками небо и ждать, не выглянет ли солнце, чтобы полюбоваться на него в последний раз.       Ладони Арсения уже в полноценной власти ладоней Антона, и Антон эту власть использует, чтобы согреть его. Если бы Антон был правителем какого-нибудь тоталитарного государства, он бы точно ввёл закон, обязывающий каждого жителя поклоняться золотистым ретриверам. В каждом доме был бы золотистый ретривер или портрет золотистого ретривера, и, если кто-нибудь это нарушал, его отправляли бы не на казнь, а на перевоспитание в стаю самых нежных золотистых ретриверов.       — Ты тоже меня прости, Арс, — вздыхает Антон, придвигаясь чуть ближе. — Ты же полсотни раз меня просил носки так не бросать. А я всё забивал.       Между ними ни одного сантиметра, нет даже самой маленькой щелочки для вездесущих носков. Антон перекладывает их сплетённые руки к себе на колени, и на Арсения накатывает новая волна тепла. Когда он сидит с Антоном вот так, нет никаких катастроф ни внутри, ни снаружи, есть только их маленькое пространство, не подчиняющееся ни законам физики, ни законам каких-либо государств.       — Зато сейчас видел? — усмехается Антон. — Причину ссоры я не помнил, но ни одного носка вокруг. Ты меня типа запрограммировал.       — Я теперь собственноручно буду их разбрасывать.       Потому что, а вдруг в тех разбросанных носках и была душа Антона? Может, конечно, это сущая глупость, но привычка-то точно была его. И если разбрасывание носков — это неотъемлемая часть Антона, Арсений мог бы обойтись с ней как-то побережнее. Если у него получится быть хотя бы процентов на десять обращаться с тараканами Антона так же бережно, как Антон обращается с его тараканами, это уже будет хорошо.       — Только нужно с разбрасыванием аккуратно, — продолжает Арсений, укладывая голову Антону на плечо. — А то начнём с нескольких носков в день, а потом докатимся до нескольких сотен. Ты хоть раз слышал, про центры кодирования от носковой зависимости? Вот и я нет! Так что выход только один: установить чёткие границы разбрасывания. Например, мы разбрасываем исключительно носки новогодней тематики!       Антон смеётся, и его рука прокрадывается сзади, обнимая Арсения. Арсений чувствует его смех вибрациями по коже, царапающей щетиной по виску и разливающимся в груди теплом. В окнах напротив зажигаются новогодние гирлянды, и, Арсений в этом уверен, прямо в эту минуту у Санта Клауса чинятся сани, а Дед Мороз ступает на скрипящую ступень электрички. Рельсы волшебным образом оттаивают, и все-все работники РЖД в изумлении разводят руками. Расписание на сайте пишет, что все составы прибудут вовремя, а все пассажиры будут счастливы сегодня и весь следующий год. Но Арсений не бежит проверять расписание и покупать билеты, потому что уже совсем никуда не торопится, обмякая в любимых объятиях.       — Я скучал по твоим мыслям, — шепчет Антон, как будто делится с ним сокровенной тайной. — И по тебе.       Губами он прижимается к арсовому виску, как сделал много-много месяцев назад. Тогда у Арсения чуть сердце из груди не выпрыгнуло, и он чуть не пустился за ним в погоню, поскальзываясь на гололёде и ловя ртом снежинки. А сейчас он крепче вжимается в свитер Антона, цепляется пальцами за его тугие петли и прижимается губами к его подбородку.       — Я тоже скучал по нам, — делится Арсений, прикрывая глаза и представляя, как эту квартиру украсят разбросанные носки, развешанные футболки и витающая между ними шастова душа.