Truth is that I love you

Сынмин вышел на рождественский рынок ближе к вечеру, когда небо уже начинало темнеть, а гирлянды зажигались одна за другой, словно кто-то аккуратно зашивал город тёплым светом. Воздух пах корицей, карамелью и горячим вином, от которого щипало в носу. Он плотнее закутался в шарф и медленно пошёл вдоль рядов, позволяя толпе нести себя вперёд. Он покупал подарки вдумчиво, почти осторожно. Маленькую керамическую кружку с неровным краем Феликсу, потому что тот любил всё «с характером». Шерстяные носки с глупым узором Чанбину, и Сынмин даже усмехнулся, представляя, как тот будет ворчать, но носить. Для каждого находилось что-то простое и тёплое — как знак внимания, который не требует лишних слов. И только для одного-единственного человека подарок был куплен месяц назад, как только Сынмин получил зарплату. Не считая того факта, что сам подарок он планировал ещё три месяца назад. Между прилавками мелькали пары. Кто-то держался за руки, кто-то делился одним стаканом глинтвейна, кто-то наклонялся ближе, смеясь так, будто в мире больше никого не существовало. Сынмин ловил себя на том, что смотрит дольше, чем стоило бы, и каждый раз поспешно отводил взгляд, будто его могли уличить в этой тихой, неловкой тоске. Ему не было одиноко в привычном смысле — вокруг было слишком много людей, слишком много шума и света. Но где-то под рёбрами жило другое чувство: желание, чтобы однажды и его рука была занята чьей-то тёплой ладонью, чтобы подарки он выбирал не только «для», но и «вместе». Сынмин остановился у прилавка с огоньками, задержал взгляд на отражении в стекле и позволил себе короткую, почти незаметную мысль: может быть, в этом году чудо всё-таки не обойдёт его стороной. Может быть, он сможет набраться храбрости и наконец признаться человеку, которого хотел видеть рядом с собой больше всего на свете. Хотелось быть больше чем просто друзьями. Чтобы именно он держал его за руку и согревал своей. Чтобы поцеловал покрасневшие от глинтвейна губы и был рядом каждый праздник. Но как бы Сынмин ни мечтал об этом, он был уверен, что этому никогда не суждено сбыться. Не всё так просто в жизни. — Молодой человек, не хотите горячего вкусного чая? — голос со стороны заставляет Сынмина вздрогнуть, и он поворачивает голову к пожилой женщине рядом, уже держащей разукрашенный пластиковый стакан в руках. Наверное, она вышла со своего места, где продавала всякую всячину, как и все остальные. Больше всего там висели украшения и вязаные милые вещи. — Нет, спасибо, — Сынмин смущённо качает головой, будто его недавние мысли могли услышать и раскрыть его секрет, хотя женщина наверняка просто хотела продать ему чай. — Это угощение. Я уже закрываюсь, а у тебя замёрзли руки, возьми, — она взглядом указывает на руки Сынмина. В одной он держал разные пакеты с покупками, из-за чего не мог спрятать её в карман, а вторая безвольно свисала сбоку, и обе уже слегка покраснели от холода. Сынмину всегда было неловко отказывать людям. Будь то начальница, которая вызывает его на работу в выходные, родственники, которые просят у него помощи, или друзья, которые всегда втягивают его в свои заварушки, даже если из лучших побуждений. Поэтому Сынмин неловко улыбается и берёт пластиковый стакан в руку, замечая милый рисунок оленя, и действительно чувствует приятное тепло, исходящее от него. Он немного приподнимает стакан, и, хотя тот закрыт, Сынмин улавливает сладкий запах фруктов и даже мёда. — Спасибо Вам, — Сынмин вежливо кланяется и даже задумывается о том, чтобы что-нибудь купить у неё. — Не нужно меня благодарить, сыночек, — таинственно улыбается женщина и поворачивается, чтобы вернуться в свой ларёк, — по крайней мере, сейчас. Сынмин не понимает, что это должно значить. Он хочет спросить, но женщина уже скрывается внутри. Сынмин качает головой и осторожно делает глоток чая. Напиток оказывается очень вкусным — лучше, чем он ожидал, и Сынмин очень надеется, что потом с ним всё будет в порядке, потому что теперь отказаться он уже не может. Настроение даже поднимается, и, подпевая новогодним песням, играющим из колонок, он шагает в сторону дома, хрустя ботинками по снегу. Там он принимает тёплый душ, надевает свою любимую пижаму, которую когда-то подарил Феликс, разогревает остатки утренней еды, отвечает на сообщения друзей, радуясь тому, что среди них нет ничего от миссис Пак, и ложится в кровать. Сынмин лишь тогда вдруг задумывается о том, что его слишком сильно клонит в сон, и он даже не собирается ничего читать перед сном. Он чувствует лёгкость, возможно, впервые за долгое время, и уже через несколько минут полностью отключается. Во сне Сынмин снова видит его. Там они всегда вместе.

❄️

Сынмин просыпается, наверное, из самого лучшего сна в своей жизни, от назойливого звонка телефона. Обычно он был ранней пташкой, но сейчас особенно не хотелось, чтобы его вырвали из этого сна. Сынмин жмурит глаза, готовый проклинать того, кто звонит, или просто отключить телефон и продолжать спать. Он даже мельком думает о том, чтобы бросить его о стену. Но он слишком ответственный и даже в свой выходной не может позволить себе такого поведения. С трудом приподнявшись на локтях, он берёт телефон и отвечает на звонок. Экран расплывается перед полузакрытыми глазами сквозь сонную пелену, но, судя по имени на дисплее, Сынмин и так знает, чего от него ждут. — Слушаю, — хрипло от сна отвечает Ким. — Сынмин, доброе утро, — начальница, миссис Пак, всегда говорила с ним мягко, почти ласково, чтобы он не мог ей отказать. Хотя на самом деле она не была ни приятным, ни хорошим человеком, и за спиной её все недолюбливали. — Дорогой, я знаю, что у тебя выходной, но не мог бы ты сегодня выйти на работу? Сам понимаешь, сейчас очень загруженный сезон, и нам особенно не хватает твоего мастерства. Она говорила так, будто это вина Сынмина, что он чуть ли не единственный компетентный сотрудник и за это получает всего на два процента больше зарплаты, чем остальные. — Да, могу… хотя я уже устал от того, что вызывают только меня, и я работаю за всех. Вот из-за этого и не только мне уже хочется уволиться, — слова срываются прежде, чем он успевает их остановить. Сынмин в ужасе закрывает рот рукой, выпучивая глаза. Сон мгновенно покидает его, уступая место панике. Что он только что сказал? Неужели после сна его мозг настолько плохо работает, что убрал все фильтры? — Ну ты чего, Сынмин, какое увольнение? — миссис Пак, на удивление, не злится, а скорее паникует. Терять работника, который умеет делать всё и за те же не самые большие деньги, ей совсем не хотелось. — Давай ты лучше отдохни сегодня. Мы тут сами справимся, не волнуйся. Звонок обрывается раньше, чем Сынмин успевает что-то добавить. Он тут же тянется перезвонить и начать извиняться, но что-то его останавливает. А если он снова ляпнет что-нибудь не то? Что это вообще сейчас было? И раз уж его пощадили и не лишили выходного, может, лучше остаться дома и никуда не выходить. Вдруг он вообще болеет? Может, у него температура, и он бредит? Потому что такие вещи начальнице случайно не говорят. Сынмин идёт за градусником и измеряет температуру. Вроде бы всё нормально — как всегда. Он осматривает себя в зеркале, но не находит никаких симптомов. Наверное, он и правда переутомился: совсем не хочет работать и нуждается в отдыхе. Поэтому тело и разум так отчаянно сопротивляются. Он возвращается в кровать, зарывается под одеяло, пока там ещё тепло, и закрывает глаза. Но сколько бы ни пытался вспомнить сон и снова в него провалиться, уснуть не получается. Сынмин несколько раз меняет позу, считает что-то в голове — без толку. Начальница всё испортила. В конце концов он решает, что ситуацию может спасти только вкусный завтрак и горячая чашка кофе, и поднимается с кровати. Он готовит тосты с яйцом, сыром и авокадо. В холодильнике ещё лежит кимбап — большего ему и не нужно. Когда он почти заканчивает готовку, в дверь стучат. Сынмин вытирает руки о полотенце и идёт открывать. На пороге стоит Феликс, как всегда с яркой улыбкой, с покрасневшими от холода щеками, укутанный в милый оранжевый шарфик с вышитым на конце солнцем. — О, это ты, — Сынмин отступает в сторону, впуская Ли внутрь. — Скучал, Минни? — Феликс тут же обнимает его, сжимая в тёплых объятиях. Объятия с Феликсом — дело святое и, по его же словам, приносят удачу. Он сам это придумал и с энтузиазмом продвигал. — Мы виделись в начале недели. Как я мог уже соскучиться? — Сынмин тут же прикусывает язык, снова ощущая странное чувство. Потому что Ликсу никто не говорит, что по нему не скучал. Даже прямолинейный Сынмин. Это почти варварство. К счастью, Ли смеётся, принимая слова за глупую шутку, и, хлопнув Сынмина по заднице, по-хозяйски направляется на кухню. Как и всегда. — Я решил заехать к тебе, пока у тебя выходной, — Феликс усаживается на кухонный стул и, судя по тому, как его взгляд блестяще скользит по столешнице, явно рассчитывает не только на разговор. — А то мы увидимся разве что в день нашей вечеринки. И, главное, чтобы твоя начальница не успела снова утащить тебя на работу. Я искренне мечтаю, чтобы в этом году ты наконец нашёл себе нормальную работу, — он даже демонстрирует скрещённые пальцы, как ребёнок. — Вообще-то она уже позвонила сегодня, — Сынмин ставит на стол ещё одну тарелку и разливает кофе по парным чашкам — с солнцем и луной. Из холодильника он достаёт свежий апельсиновый сок и кимчи, без которого, по его ощущениям, жизнь просто не имеет смысла. Мать регулярно отправляет ему зимние запасы в контейнерах, но даже их иногда оказывается мало — тогда приходится ехать за добавкой в родительский дом в другом городе. Впрочем, это неплохой повод навещать их почаще. — Ты что, опять согласился?! — улыбка мгновенно исчезает с веснушчатого лица Феликса. — Сынмин, так нельзя. Ты обязан научиться говорить «нет»! Давай я сам ей позвоню и скажу, что ты при смерти. Ты же знаешь, у меня степень магистра по вранью. Я профи. — В этом нет нужды, — Сынмин тяжело вздыхает и садится за стол, тут же тянется к кимчи. Иногда ему кажется, что он просто систематически заедает стресс кимчи. — Если честно… случилось кое-что странное. Я сказал ей, что устал работать за всех и вообще подумываю уволиться. Он наклоняется вперёд, будто делится городской легендой и боится, что ему не поверят. — Но кто в здравом уме говорит такое своему работодателю? Я был уверен, что меня уволят на месте. А она просто сказала остаться дома. — Потому что ты не в здравом уме, — Феликс начинает есть, задумчиво хрустит тостом и серьёзно кивает, словно подтверждая диагноз. — Так работать нельзя. Нужно отдыхать, заботиться о себе и, прости господи, строить личную жизнь. Но не переживай, всё скоро изменится. Ты отдашь подарок Хенджину, признаешься ему — и бум, счастье. — Я не собирался ему признаваться, — Сынмин произносит это автоматически… и тут же замирает. Палочки зависают в воздухе, кимбап соскальзывает обратно на тарелку. — Я сказал это только потому, что хотел, чтобы ты от меня отстал и больше не подталкивал меня к этому. Он медленно моргает. Чёрт. — Вот ты ж жулик, — Феликс смотрит на него с неподдельным изумлением. — И ещё так спокойно в этом признаёшься. Тебе вообще совесть знакома? Я, между прочим, хочу, чтобы ты был счастлив. — Да не буду я счастлив! Он точно отвергнет меня, потому что я недостаточно хорош для него, и это испортит нашу дружбу. И я потеряю даже то, что у меня есть сейчас. Блин, что происходит?! — Сынмин вскакивает со стула, хватаясь обеими руками за лицо. — Феликс, происходит что-то очень-очень странное. — Что? — Феликс тоже встаёт, обходит стол и останавливается перед ним. В глазах уже мелькает тревога. — Тебе плохо? — Физически — нет. А вот с головой… — Сынмин нервно усмехается. — Я говорю то, что не хочу говорить. — В смысле? — Феликс совсем ничего не понимает. — Я не знаю, — Сынмин сильнее сжимает щёки. — Мне, конечно, страшно, но задай мне какой-нибудь вопрос. О чём угодно. О том, в чём я не смогу соврать. — Помнишь, в университете я организовал тебе свидание, но ты не пошёл, сказав, что видел того парня целующимся с другим? Это было правдой? Потому что он готов был поклясться, что одинок, — Феликс, конечно, вспомнил момент такой давности, что тогда, казалось, по земле ещё ходили динозавры. Но Сынмин сам напросился. — Я соврал, — выпаливает Сынмин. — Я просто не хотел идти с ним на свидание. И не хотел тебя обидеть. И, если уж честно… мне не нравится твой вкус в парнях. Боже, я хотел соврать тебе и сейчас! Он хватается за волосы и начинает ходить кругами. — У меня не получается. Я не могу врать. Как будто какая-то магическая сила вытаскивает правду наружу. — Что? — Феликс даже не успевает разозлиться за давнюю ложь, ведь из-за неё он тогда послал того парня на все четыре стороны, потому что его лучший друг, кажется, немного сходит с ума прямо у него на глазах. Он же как чувствовал, что так и будет! — Ты сейчас шутишь надо мной, да? — Какая шутка? Когда это я умел так шутить? — Сынмин почти плачет. — А если это не пройдёт? Если я опять скажу что-то не то на работе? — он внезапно хватает Феликса за плечи. — А если я не смогу соврать и скажу Хенджину, что чувствую? — И что в этом ужасного? — Феликс легко мог бы соврать в отличии от него, но выбирает говорить правду. — Ты уже должен сделать это. Ты должен делать хоть что-то, чтобы твоя жизнь изменилась. Заиграла новыми красками. Ты не можешь вечно прятаться, работать и врать — и себе, и остальным — что тебя всё устраивает. Ты заслуживаешь счастья, Минни! — Нет, ты не понимаешь, как сильно я этого боюсь, — Сынмин чуть ли не хнычет; ему стыдно признаваться в своих страхах даже перед лучшим другом. — Я не могу просто так взять и признаться, тем более вынужденно. Я совсем не готов к последствиям. Ты должен помочь мне контролировать это, иначе я никогда больше не смогу нормально дружить с вами. Видишь? Я даже сейчас не вру. Феликс просто качает головой. Он всё ещё не понимает, как такое вообще возможно. — Тот свитер, что я купил Чанбину, красивый? — последняя проверка. — Нет, — Сынмин кусает нижнюю губу, глядя на Ли щенячьими глазами. — Мне очень жаль, Ликси. — Мы что-нибудь придумаем, не волнуйся. Давай для начала успокоимся, — Феликс снова обнимает Сынмина и надеется, что его объятия всё-таки принесут удачу.

❄️

Сынмин выходит из дома с ощущением, будто забыл что-то важное. Не ключи — они звякают в кармане. Не телефон — он лежит в руке. Скорее… чувство безопасности. Феликс настоял, что ему нужно выйти. «Проветриться», «пройтись», «проверить, как это работает в реальном мире». Сынмин согласился, хотя внутри всё сжималось. Мир за дверью казался слишком живым, слишком непредсказуемым для человека, который больше не умеет врать. — Просто молчи, — напутствовал Феликс, натягивая куртку. — Если сомневаешься — молчи. Если что, мы скажем всем, что у тебя сорвался голос из-за простуды. Это казалось разумным планом. Ровно до первой встречи. Они заходят в маленький магазин у дома — тот самый, где Сынмин покупает молоко, хлеб и иногда сладкое, когда день был особенно тяжёлым. За кассой стоит знакомая продавщица — женщина лет сорока с усталым лицом и привычной вежливой улыбкой. — Доброе утро, — говорит она. — Как дела? Обычный вопрос. Риторический. Отвечают «нормально». Все всегда отвечают «нормально», особенно Сынмин. — Плохо, — говорит он спокойно и чётко. Феликс рядом едва заметно дёргается. Сама продавщица моргает. Один раз. Второй. — О… — тянет она. — А что-то случилось? Молчи. Молчи. Молчи. — Я не знаю, — продолжает Сынмин, чувствуя, как внутри всё катится вниз по наклонной. — Похоже, я больше не могу врать, и это пугает. И ещё я ненавижу свою работу и боюсь признаться человеку, которого люблю, потому что уверен, что он меня отвергнет. Тишина повисает такой плотной, что её можно резать ножом. Феликс резко кашляет — слишком громко. — Он… — Феликс улыбается продавщице с паникой профессионального клоуна. — Он не выспался. Очень впечатлительный. Творческий человек. Шутник. Сынмин поворачивает голову. — Я не творческий. — Молчи, — шипит Феликс сквозь улыбку. Продавщица медленно протягивает им пакет с покупками. — Ну… — она осторожно подбирает слова. — Тогда выздоравливайте? — Спасибо, — автоматически отвечает Сынмин. И тут же морщится. — Хотя я не болею. Феликс хватает пакет и буквально вытаскивает Сынмина за дверь. На улице холодно. Сынмин резко вдыхает, будто только сейчас понял, что всё это время не дышал. — Ты сказал продавщице, что любишь кого-то, — шепчет Феликс, уставившись на него широко раскрытыми глазами. — Я не хотел, — Сынмин выглядит искренне напуганным. — Я правда не хотел. Оно просто… вылетело. Феликс медленно проводит рукой по лицу. — Ладно. Хорошо. Это… это ещё не катастрофа. Она — не Хенджин. Сынмин сглатывает. — Но это был вопрос. Обычный вопрос. А если меня спросят что-то важнее? Например, пин-код от моей карты или пароль от моих аккаунтов? — Никто в здравом уме не подходит к незнакомцам и не спрашивает такие вещи. — Ну а вдруг? — не сдаётся Ким. Феликс не отвечает сразу. Он смотрит на Сынмина внимательно, оценивающе, будто впервые по-настоящему осознаёт масштаб проблемы. — Тогда, — наконец говорит он, — нам нужно срочно придумать правила. Потому что, Минни… — он криво усмехается. — …ты — социальная катастрофа на ножках. И будет лучше, если некоторые время ты останешься дома. Сынмин слабо, нервно смеётся. Ему совсем не смешно. И где-то глубоко внутри появляется пугающая мысль: а что, если следующим человеком, который задаст ему «простой вопрос», будет Хенджин? Он не может этого допустить.

❄️

С Хенджином Сынмин познакомился через Чанбина — своего школьного друга. Ирония заключалась в том, что всё началось с Феликса: тот так долго и упорно пытался найти Сынмину «хорошего парня», что в итоге именно Сынмин нашёл его… для Феликса. В тот день Сынмин и Чанбин решили привести на встречу и своих университетских друзей — просто чтобы расширить круг общения. Ким давно хотел наконец увидеть того самого Хвана, о котором Со рассказывал с таким воодушевлением, будто речь шла не о человеке, а о легенде. Когда Сынмин впервые увидел Хенджина, внутри что-то болезненно сжалось — ощущение редкое, почти незнакомое. С ним такое почти никогда не случалось. Но Хенджин был настолько красив и обаятелен, что Сынмин поспешил списать это на обычную реакцию на эффектных людей. В конце концов, на него засматривались почти все в кафе — даже официант, принимавший заказ, на секунду задержал взгляд. Длинные волосы, идеальные черты лица, густые брови, пухлые губы, стильная одежда, уверенная харизма и, особенно, смех. Тёплый, заразительный, живой. Взгляд Сынмина снова и снова возвращался к нему, будто сам по себе. А когда Хенджин смеялся над его шутками, внутри начинали просыпаться бабочки — те самые, что раньше мирно существовали в форме гусениц и ни о чём не мечтали. Сынмин почти не сомневался, что Феликс испытывает к Хенджину нечто похожее. Они быстро нашли общий язык, увлечённо говорили о моде, музыке, обо всём подряд. А Сынмин знал Феликса: если Ли положил на кого-то глаз, он обязательно добивался своего. Почему-то именно в этот раз от этой мысли стало грустно. Но стоило им вернуться в общагу, как Феликс тут же начал умолять Сынмина дать номер Чанбина и сделать всё возможное, чтобы они сблизились и общались как можно чаще. Так Чанбин и Феликс начали регулярно встречаться, а потом и все четверо стали всё чаще проводить время вместе. Кино, парк аттракционов, боулинг, пикники, поездки — неугомонная парочка постоянно придумывала что-то новое. Их круг общения постепенно расширялся, и где-то между этим Сынмин понял: ему нравится Хенджин. Нет. Он был в него влюблён. Между ними возникла особая связь — тихая, тёплая, почти незаметная со стороны. Они стали близкими друзьями. Феликс, который из-за собственных отношений на время забыл о своей «миссии» помочь Сынмину, однажды всё же узнал о его чувствах. И с тех пор упорно пытался уговорить его признаться Хвану. Но Сынмин был уверен: он никогда этого не сделает. Особенно зная, что за это время у Хенджина уже были отношения — пусть и недолгие. Этого оказалось достаточно, чтобы окончательно убедить себя: его чувства не взаимны и никогда такими не будут. И всё же он был рад быть рядом — просто в роли близкого друга. Что бы ни происходило. Он радовался их долгим телефонным разговорам, хотя втайне мечтал однажды закончить их словами «я люблю тебя». Ему нравилось, что Хенджин оставался у него ночевать после совместных просмотров фильмов, хотя мечты уводили гораздо дальше — к объятиям во сне. Ему нравилось, как Хенджин тайком фотографировал его, хотя он представлял, как их общая фотография стоит на экране блокировки. Ему нравилось, что Хенджин познакомил его со своими родителями и друзьями — хотя в самых смелых мечтах он видел, как его представляют уже не просто как друга, а как парня. Сынмину нравилось многое. И о многом он мечтал. Тихо, украдкой, пряча любовь в самых глубоких слоях души. Поэтому сейчас когда он не отвечал на звонки Хенджина и писал, что они пока не могут встретиться, это выглядело и ощущалось неправильно. Почти болезненно. Сынмину кое-как удалось уговорить миссис Пак поработать из дома. Он уже несколько дней ни с кем не общался кроме Феликса. И если с другими такое молчание ещё можно было пережить, то с Хенджином — нет. Единственное утешение заключалось в том, что если он больше не мог врать вслух, то, возможно, хотя бы через текст это всё ещё работало. Хенджин ❤️‍🩹: я не понимаю, почему не могу навестить тебя? Ты же болеешь

Я: именно поэтому и не можешь

Хенджин ❤️‍🩹: я всё равно хочу Куплю тебе курочку и приеду

Я: я же сказал — нет

Это вирус, мне правда плохо, и я не хочу, чтобы ты тоже заразился

Хенджин ❤️‍🩹: тогда тем более тебе нужна забота Я надену маску

Я: нет, не надо

Хенджин ❤️‍🩹: ты странно себя ведёшь, Сынмин

Я: потому что я болею

Хенджин ❤️‍🩹: и я даже не могу позвонить тебе по видеосвязи?

Я: нет

У меня сорвался голос

И я хочу спать

Я потом напишу тебе, обещаю

Сынмин не знал, когда это закончится, но тоска по нему сжимала сердце всё сильнее.

❄️

Хван Хенджин не из тех, кто легко сдаётся. Если его близкий друг, который так тщательно следит за своим здоровьем и обладает почти магическим иммунитетом, вдруг заболел, да ещё и так сильно, что у него сорвался голос и он не выходит из дома, Хенджин просто обязан навестить его. Особенно, когда этот друг — его Сынмин. Хенджин уже стоит перед дверью с пакетом в руках и аккуратно стучит. Не может же Сынмин не впустить его внутрь — это же его самый дорогой человек на свете. Только даже спустя несколько минут ничего не происходит. Неужели Сынмину так плохо, что он даже не может встать со своего места? Хенджин стучит ещё сильнее, пока волнение начинает заполнять нутро. Он берёт телефон в надежде хотя бы дозвониться до Сынмина и сообщить о своём приезде. Как только идут гудки, он тут же слышит звонок прямо за дверью. — Сынмин, ты там? Ну-ка открой дверь! — стучит Хенджин ещё сильнее, уже совершенно не понимая, что происходит. Вдруг он чувствует вибрацию и видит сообщение от Сынмина на дисплее, просящее его уйти,— Ким Сынмин, открой дверь, я никуда не уйду. Что это вообще значит? Что за странное поведение? Потом приходит ещё одно сообщение, где говорится, что он не в состоянии сейчас принимать гостей. И ещё: выглядит ужасно и почти что опасен для человечества. Это уже становится смешно. — Тем более, открой дверь, и я позабочусь о тебе! Или я вызываю скорую. Я тебя так не брошу, даже не надейся, Ким Сынмин. Я начинаю злиться, — Хенджин твердо настаивает на своём. Хотя это точно не злость, а дикое волнение. Если он сейчас же не увидит Сынмина, то сломает дверь. Он слышит глухой стук в дверь — подозрительно похожий на удар головой, а потом приходит ещё одно сообщение: «Скоро открою». Ну хоть что-то. Сынмин открывает через пять минут, в маске на лице, в тёплом свитере с узорами снежинок, с растрёпанными волосами, и наконец пускает Хенджина внутрь. Тот сначала с подозрением изучает друга, медленно снимая куртку и ботинки. Сынмин выглядит вполне нормально, и хотя видны только глаза, они ясные, не красные и не усталые. Только зрачки странно бегают в разные стороны. Сынмин лишь поджимает плечами и идёт на кухню, а Хенджин следует за ним. Тут точно что-то неладное. Хенджин пока молчаливо наблюдает за Кимом, который включает чайник и, сделав глубокий вздох, поворачивается к нему. — Мне трудно говорить, — еле шепчет Сынмин, подделывая голос, чтобы он звучал хрипло, и намеренно кашляет. — Это чистая правда, но звучит как ложь, поэтому не задавай никаких вопросов. Только расскажи о себе. Хенджин ещё никогда в жизни не чувствовал себя настолько глупо, хотя сейчас глупости творит именно Сынмин. Тот быстро поворачивается и начинает доставать продукты и лекарства из пакета, мысленно умоляя всех богов, старых и новых, чтобы Хенджин не задавал лишних вопросов. Но, видимо, ему решили наказать за все грехи прошлых жизней. И не только наказать, но и лишить друга. — Сынмин… ты точно болеешь? — осторожно спрашивает Хенджин, делая шаг ближе. Ну всё. Это конец. Конец всего. — Нет, я не болею, — Сынмин зажмурил глаза и произнёс так тихо, с надеждой, что Хенджин не услышит. Но тот только сильнее нахмурился, сделал шаг вперёд и встал перед ним. Хенджин поднял руку и осторожно снял маску с лица Сынмина. Никакого покрасневшего носа или следов простуды там не было. Сынмин попытался выскользнуть, может быть, спрятаться в ванной, но Хенджин прижал его к столешнице, развернув руки так, чтобы перекрыть все пути к побегу. Он смотрел на него внимательно, задумчиво, почти обиженно. Сынмин почувствовал, как дрожь пробежала по всему телу. Как они дошли до этого момента — он не понимал, но ясно одно: после этого ничего не будет по-прежнему. — Сынмин… что происходит? Почему ты избегал меня все эти дни? И зачем эта ложь про болезнь и сорванный голос? Почему ты соврал мне? — Хенджин задавал вопросы, но внутри его всё сжималось от боли. Больно видеть, как дорогой человек прячется. — Потому что я не могу врать… и мне было страшно, что случайно скажу тебе правду, — Сынмин тут же закрыл рукой рот, пытаясь заглушить слова, но Хенджин осторожно взял его руку в свою и прижал к столешнице, потом сделал то же с другой рукой. — Почему ты ведёшь себя как ребёнок? — недовольно буркнул Хван. — Это не похоже на тебя. Какая правда? О чём ты? — Я сам не знаю… меня видимо прокляли, и теперь я говорю только правду, — голос Сынмина дрожал, он готов был расплакаться прямо здесь. Ему было страшно: страшно, что Хенджин задаст тот вопрос. — Хенджин… прошу отпусти меня сейчас. Я не могу быть рядом с тобой. Потом всё объясню, я обещаю. — Но почему? — Хенджин не мог поверить своим ушам. Что-то с ним явно не так, и он не мог просто отпустить Сынмина. Не мог оставить всё как есть. Сынмин всегда был рядом, всегда честен, всегда заботился о нём. Так почему же теперь отталкивает? — Сынмин, что ты скрываешь от меня? Почему говоришь эти глупости? — Это не глупости, это правда, — Сынмин больно куснул язык, пытаясь не произнести следующие слова, но сопротивление оказалось тщетным. — Я боюсь, что ты узнаешь о моих чувствах. — О каких чувствах? — Хенджин замирает, медленно моргая. Его взгляд проникает в самую душу Сынмина и не оставляет ни единого шанса солгать. Даже без чар. — Романтических, Хенджин. Я влюблён в тебя, — Сынмин закрыл глаза и опустил голову. Он не верил, что секрет, который хранил столько лет, теперь раскрыт. Что Хенджин всё узнал… и это всё разрушит. Больше ничего не будет прежним. Возможно, потом кто-то скажет, что это была шутка, пока Сынмин снова не научится лгать. Возможно, Хенджин согласится притворяться, что этого никогда не было. А может, Сынмин больше никогда не сможет быть рядом с ним. — У тебя есть чувства ко мне? — больше утверждение, чем вопрос. Сынмин не видел лица Хенджина, но чувствовал, что тот разочарован. — Как давно? — Со времён университета. Чуть ли не с нашей первой встречи, — Сынмин больше не сопротивлялся. Настал момент истины. Может, это к лучшему? Может, теперь он получит свой отказ, вспомнит об этом бессонными ночами, заплачет и отпустит эти чувства. Стать свободным. Даже если за это придётся платить дружбой. — И всё это время ты скрывал это от меня. Почему? — Хенджин отпустил руки Сынмина и взял его за подбородок, заставляя смотреть в глаза. Видимо, это правда. Сынмин не мог лгать, но Хенджин хотел увидеть все эмоции, которые он прятал долгие годы. — Потому что я был уверен, что чувства не взаимны… и не хотел потерять тебя, — тихо ответил Ким. В этих словах было слишком много чистоты, правды и уязвимости. Он полностью раскрыл душу. Все страхи, сомнения и смирение с возможным отказом. Хенджин сглотнул, будто внутри него тоже шла борьба. Он больше не мог скрывать правду: — А если я скажу, что твои чувства взаимны? Если я тоже всё это время скрывал их? — Я вряд ли поверю… — Сынмин боялся, что Хенджин его пожалеет и не откажет сразу. Этого он не выдержит. — Тогда придётся доказать тебе иначе, раз уж ты не веришь словам. Хенджин наклонился ближе и почувствовал, как дрожит Сынмин. Он коснулся губ, с которых сорвал это заветное признание, и поцеловал его. Сначала нежно, осторожно, будто давая Сынмину привыкнуть к правде. Потом обхватил руками талию и углубил поцелуй. Сынмин отвечал — этот поцелуй тоже был вопросом: «Любишь ли ты меня?» И хотя слов не требовалось, он не мог скрыть правду: он любил. Любил слишком сильно. И мечтал об этом поцелуе слишком долго, чтобы не понять его сейчас. Он обхватил плечи Хенджина и позволил языку проникнуть внутрь, дразня, заставляя дрожать сильнее, прижимаясь ближе. Они оба были честны как никогда. Сынмин томно стонал в поцелуй, сводя Хенджина с ума. Никто из них не хотел разрывать контакт, хотя кислорода обоим не хватало. Наконец он с трудом отстранился и провёл пальцем по нижней губе Сынмина, снова встретив блестящие глаза с расширенными зрачками. — Теперь веришь? — Кажется, верю, — смущённо ответил Сынмин. — Хотя всё равно не понимаю, как это произошло. — Думаешь, ты единственный трус здесь? — Хенджин неловко рассмеялся. — Возможно, я не сразу влюбился в тебя… или слишком долго этого не понимал. Но когда понял, мои чувства только росли. Просто я не знал, как после всего этого времени сказать тебе. Мне жаль. — Мне тоже жаль, — Сынмин коснулся лбом Хенджина, шепча ему на губы. — Но я так счастлив сейчас, Хенджин. Тот снова поцеловал Сынмина. Теперь они могли открыто показывать свои чувства. Больше не лгать друг другу. Быть ближе. Быть вместе. — Тебе нравится? — с довольной улыбкой спросил Хван, во второй раз с трудом отстраняясь. — Очень… — Сынмин покраснел, проклиная свой предательский язык уже в сотый раз. — А ты можешь больше не задавать вопросов? — Нет. Я хочу знать всё, что ты думаешь и чувствуешь. Это наказание за то, что скрывал всё это все эти годы, — Хенджин нагло игнорировал свою собственную вину, но не мог иначе. — Я не знаю, что с тобой случилось, но с этого дня хочу слышать только правду. Сынмин вздыхает, когда Хенджин оставляет нежный поцелуй на его щеке, потом спускается поцелуями ниже к подбородку и шее. Он невольно опрокидывает голову назад, давая больше доступа к коже. — Хочешь, чтобы я оставлял тут следы? Чтобы сделал тебя моим? — спрашивает Хенджин, проводя языком по пульсу, что сейчас тикал, как бомба замедленного действия. Это заставляло обоих напрягаться от волнения и возбуждения.  — Хочу. Я так долго мечтал об этом, — Сынмин не может сейчас молчать, как и не может не выдавать себя с потрохами, когда Хенджин спрашивает о его самых потаенных желаниях, — больше ничего не спрашивай, Хенджин. Не смей.  — Нет уж.  Хван хмыкает, и снова начинает посасывать кожу, где уже начинают появляться бордовые следы. Он снова проводит языком по этому месту, забирая даже малейшую боль, и смотрит на свое творение с восхищением, ловя томные вздохи Сынмина. Самая красивая мелодия на свете.  Хенджин руками забирается под мягкий свитер Сынмина, нежно проводя по его бокам. Кожа его чуть ли не горит, и он не уверен, от тепла одежды или из-за Хенджина. Но ему хочется верить в то, что это он оставляет такой эффект на Сынмина.  — О чем еще ты мечтал? — Хенджин руками блуждает по его телу, проводя по спине, что невольно выгибается сейчас, и по грудной клетке до самого пупка. Сынмин тут же делает глубокий вдох, втягивая живот и дрожа в его руках всё сильнее, — мечтал о моих касаниях?  — Мечтал, — Сынмин стонет, чувствуя холодные пальцы на своей коже. Мимолетные касания на уже твердых сосках. Это всё слишком. Ему кажется, что он падает в бесконечность вместе с Хенджином. Он ощущает всё: и трепет, и страх, что падение будет болезненным, и всё окажется еще одним сном, и адреналин из-за того, что Хван сейчас может спрашивать всё что угодно, а Сынмин может говорить только правду. Между ними только честность и оголенные чувства.  — О чем ещё мечтал? — Хенджин сейчас чувствует себя пьяным, когда у него в руках такая власть и человек, которого он так сильно любит. Ким сейчас смотрит на него такими просящими, нуждающимися глазами.  — Чтобы ты любил меня. Только меня. Целовал только меня, заполнял меня, обнимал и всегда был рядом, — Сынмин подаётся вперед и обнимает Хенджина. Прижимается всем телом к нему, чтобы ощутить реальность в своих руках и спрятаться от его горячего взгляда. Он никогда не видел Хенджина таким, никогда не чувствовал его возбуждение, его желание к себе, и это было сложно принять, не упав тут же в обморок.  — Проси всё что угодно, и я дам тебе это, Сынмин. Теперь я весь твой, — Хенджин шепчет в ухо, успокаивающе гладит по спине, но все же проникает коленом между ног Сынмина, чтобы тот чувствовал давление и его желание. Как он чувствует его. Как же сильно он хочет большего.  — Хенджин, остановись. Я точно больше не выдержу сейчас этого, — шепчет Сынмин умоляюще. И это тоже чистая правда. Хотя тело реагирует совсем по-другому и он уверен, что выдержит сейчас всё.  — А если проклятие пройдет. Обещаешь, что всегда будешь честен со мной? Всегда будешь говорить, как хочешь, чтобы я любил тебя?  — Обещаю, — уверенно говорит Сынмин.  Они несколько минут стоят там вот так, обнимая друг друга, показывая свои чувства. Но Сынмин вдруг чувствует, как Хенджин хватает его за бедра и поднимает резко вверх, заставляя обхватить себя ногами.  — Что ты делаешь? — удивленно спрашивает Сынмин, заглядывая в глаза парня, которые всё еще были темные и блестели азартным огоньком.  — Я знаю, что ты говоришь сейчас только правду, но я все же не доверяю тебе, — усмехается Хван и несёт Сынмина в сторону его комнаты, — всё же я хочу насладиться твоей откровенностью именно сейчас.  И Сынмин даже не может соврать, что ему это не нравится.

❄️

Рождественский рынок снова шумит и светится, как будто кто-то рассыпал по площади горсти огней. Сынмин идёт медленно, плечом к плечу с Хенджином, и впервые за долгое время никуда не спешит. Воздух пахнет корицей, горячим шоколадом и чем-то ещё — спокойствием. Таким простым, что раньше он бы ему не поверил. Хенджин держит его за руку. Не крепко, не демонстративно, просто так, как держат то, что больше не боятся потерять. Иногда он наклоняется, чтобы что-то сказать, иногда смеётся, иногда молчит, но это молчание больше не давит. Оно тёплое. Сейчас Сынмин больше не смотрит с тоской на другие парочки. Только с теплотой — на своего парня. Проклятие исчезло на следующий день, сразу после признания, когда Сынмин проснулся в объятиях Хенджина и понял, что это больше не сон. Сынмин ловит себя на мысли, что после этого больше не прислушивается к каждому слову внутри себя. Не взвешивает, не проверяет, не боится своих собственных чувств. Он может солгать. Может промолчать. Может сказать правду, потому что хочет, а не потому что вынужден. — Ты улыбаешься, — замечает Хенджин. — О чём думаешь? Сынмин задумывается на секунду, а потом отвечает честно, но легко: — О том, как всё хорошо. Что мы вместе. Хенджин улыбается в ответ и тянет его к палатке с глинтвейном. И именно тогда Сынмин замечает её. Чуть в стороне, у края рынка, стоит женщина в тёмном пальто. В руках — бумажный стаканчик со смешным рисунком оленя, лицо наполовину скрыто красным шарфом. Она смотрит прямо на него, будто ждала. Их взгляды встречаются. Сынмин замирает всего на миг. Женщина слегка приподнимает стаканчик, почти как тост, и подмигивает ему. Улыбка у неё тёплая и знающая. Такая, от которой по спине пробегает лёгкая дрожь, но не страх — благодарность. А в следующую секунду она растворяется в толпе, словно её там никогда и не было. — Ты в порядке? — спрашивает Хенджин, сжимая его руку. Сынмин смотрит на него, на огни, на падающий снег и чувствует, как что-то внутри окончательно встаёт на место. — Да, вполне. Они идут дальше, смеясь, теряясь среди света и голосов, и магия больше не требует за себя платы. Она просто остаётся, где-то между ними, в зимнем воздухе, в праве выбирать свои слова и в любви, которая больше не нуждается в проверке на правду.