перчатки

Слава ластится к нему, чуть ли не на руки лезет, хотя уже вот — большой мальчик, Дядя Стёпа. Но он нежится, льнет к рукам, холодным и сухим; мажет по грубой джинсе головой, оставляя чешуйки, суточную норму сала и всю свою никчёмность. Он почти готов съесть Мирона, стоя на своих коленях-обрубках и извиваясь под его мутным взглядом. Не смотрит — знает. Холодный латекс перчатки скрипит на зубах. Больно. Не от того, что палец лезет в рот — от того, что он отталкивает. Расстояние в два-три сантиметра ощущается как пропасть. Слава не сдается. Вжимается. Сопротивляется этим любимым рукам, пускает слюни на белый халат. Пялятся-пялятся-пялятся. Остатком сознания Слава понимает: нет здесь больше никого в этой ебучей душевой. Слюна тянется до самого пола, до гребаного крокса, но сплюнуть нельзя — Мирон не пускает. Мирон сам не знает: оттолкнуть или прижать до хруста. Склизкая перчатка выходит изо рта, и Слава почти плачет. Наконец открывает глаза. Смотрит снизу вверх — красными, въебанными глазами, как шлюха со слитых видео в ВК. Сам знает, но ничего не может сделать. Вода из крана капает. Слава не слышит Мирона, но понимает — тот хочет спустить ему в рот. Прикольно. Прикольно, когда твой новый друг по постели работает в сраной госбольнице, но ведет себя как паразитолог — ну, не меньше точно. И Слава охуенно вписывается со своими «колодцами»: ну чисто в натуре Гнойный. Первое тепло за это утро — стояк Мирона, уже ощутимо тыкающийся куда-то: то ли в глаз, то ли в скулу. Он явно чего-то хочет от Славы. И Слава дает: вылизывает чуть ли не всего Мирона, от пупка до расстегнутой ширинки, неуместно целует головку, придерживая руками. Почти семейная идиллия. И Сонечка в ней — охуенная женушка. Шлюха на кухне, хозяйка в постели — всё как полагается в его нахуй вывернутом мире. Холодная битая плитка неприятно царапает колено, когда Мирон толкается, не выдержав, по привычке до упора. Слава давится, но неожиданно неплохо справляется, уже не выпуская член изо рта. Рука — всё ещё в перчатке — ложится на скулу с легким шлепком. Палец втискивается под щеку, оттягивает, будто желая разорвать Славе рот к хуям собачьим, но Мирон держится, точно держится. Есть что-то по-абсурдному смешное в том, чтобы постоянно лезть ему в рот одновременно и членом, и рукой, наблюдая, как выступившие слезы уходят обратно почти сразу, как горло выталкивает его, чтобы тут же принять снова. Слава честно старается, но ритм пиздец рваный, поэтому Мирону приходится придержать обслюнявленной рукой его патлы, направляя их — небыстро, но размашисто ударяя головкой о стенку горла. Становится пиздец душно, когда Мирон вжимается в лицо Славы полностью, бормоча что-то про грязную шлюху, спидозную блядь и другие прелести дёрти-тока. Слава послушно глотает, горечь даже не ощущается противной. Типа — точно не десерт, но Слава принял бы еще. Он прокашливается, затем вязко сплёвывает то, что вобрать в себя не получилось; хотелось бы, да никак. Слава уверен, что Мирон сейчас даст ему по ебалу — ну или, как минимум, заставит вылизывать грязный пол, но ничего подобного не происходит. Мирон опускает на него глаза: — Пол вытри. Пациенты здесь моются, а не спермой стреляют. Славе хочется сказать: «Нихуя себе, это разве не ты ей стреляешь, идиот конченый?» — но он лишь молча натягивает рукав кофты себе на ладонь и вытирает местечко перед собой. Поднимает взгляд, ждёт чего-то; ощущает себя обоссанной псиной, которую хозяин на год с лишним забыл на даче, а сейчас вот вернулся, и — о чудо! — она даже не сдохла от голода и тоски. Собака не сдохла, а вот Слава бы точно сдох — от тоски уж точно. Мирон снимает перчатки — аккуратно, но Слава замечает, как латекс липнет к его рукам. Сует их в карман: очевидно, что здесь их негде оставить, а кидаться использованными перчатками — грех. Рука ложится Славе на лицо — задевает прикрытый глаз, поглаживает. И псина, сидящая внутри Славы, испытывает всю радость мира.