Глава 2.
8 января 2026 г., 22:03
Закончив расписание на завтра, я потянулась, хрустнув позвоночником. День ещё не подходил к концу, но я чувствовала, как лёгкая усталость наваливается на плечи тяжёлым одеялом. Я накинула куртку, схватила сумку и ключи от фургона. Пройдя мимо студии, я заглянула в стекло. Стив держал пару кассет, я помахала ему рукой, он подмигнул и показал большой палец. Выходить на улицу не хотелось, но я знала, что должна.
Снаружи уже чуть стемнело, но было не так холодно, как утром. Воздух был сухим и тяжёлым, пах сухой листвой. Я села в фургон, завела двигатель и поехала в сторону больницы. По дороге я опустила окно и закурила, выпуская дым в полувечерний ветер. Пепел от сигареты летел назад, оставляя за собой огненный след. Мне нужно было это. Пять минут спокойствия и никотина, чтобы собраться с мыслями перед тем, как войти в то место, где время остановилось.
Больница встретила меня запахом лекарств и стерильной белизной. Я подошла к регистратуре, кивнула знакомой медсестре, которая даже не подняла на меня глаз, привычно расписалась в журнале посетителей и направилась к лифту. Нажала кнопку четвёртого этажа. Лифт тронулся с гудением, и у меня в горле встал ком. Каждый раз, когда я ехала сюда, мне казалось, что я еду на казнь. Не знаю почему.
Двери лифта открылись, и я пошла по длинному, тихому коридору. Свет здесь был тусклым, желтоватым. Я нашла нужную палату и тихо приоткрыла дверь.
Макс лежала на койке так же, как и полтора года назад. Она не изменилась ни на день. Тонкие трубки подсоединяли её к аппаратам, которые ритмично пищали, отслеживая её жизнь. Рядом с ней, на стуле, сидел Лукас. Он держал её за руку, глядя в лицо с таким выражением, от которого у меня разрывалось сердце.
Музыка, тихая и тягучая, наполняла комнату. Кейт Буш. Её голос звучал как заклинание.
Я закрыла за собой дверь, подошла ближе и кинула куртку на небольшой диванчик в углу. Взяв свободный стул, я подсела к Лукасу. Он обернулся на звук и, увидев меня, слабо улыбнулся.
— Привет, Чарли, — тихо сказал он.
— Привет, Лукас, — я посмотрела на Макс. — Привет, Макс.
Она молчала. Её грудь едва заметно поднималась и опускалась.
— Макс, — сказал Лукас, сжимая её ладонь. — Чарли пришла нас навестить.
Я села рядом и почувствовала, как тяжесть дня отступает, уступая место другой, более глубокой тоске. Полтора года. Полтора года, как она лежит здесь. Полтора года, как мы ждём, когда она откроет глаза. Иногда мне кажется, что мы уже забыли, какой она была живой. Я смотрела на Лукаса и думала о том, как он справляется. Он приходил сюда каждый день. После школы. Иногда он просто сидел молча, иногда разговаривал с ней часами. Он был сильнее, чем кто-либо из нас.
— Давно тебя не было видно, — тихо сказал он, не отрывая взгляда от лица Макс. — Недели две, наверное.
— Знаешь, работа, — вздохнула я. — Радиостанция съедает всё время. Стив там… ну, ты знаешь.
— Стив, — хмыкнул он. — Твой личный звукорежиссер.
— Мой личный спасатель, — поправила я. — А ты как? В школе дела нормально?
— Нормально. В баскетбол начал играть снова. Тренер говорит, у меня талант, но я без особого энтузиазма.
Мы замолчали, слушая музыку и ритмичное пиканье мониторов.
— Мы стали такими взрослыми, — вдруг сказал Лукас, грустно усмехаясь. — Смотри на нас. Работа, больницы, ответственность. Раньше мы думали, что главная проблема в жизни — это домашка или монстры в подвале.
— А теперь монстры настоящие, — тихо добавила я.
— И ты стала совсем бабкой, — он подколол меня, но в его глазах не было злости, только тёплая ирония. — Сумка с документами, вечные заботы, сигаретный запах. Тебе скоро двадцать, Чарли. Ты же старушка.
— Ой, заткнись, — рассмеялась я, толкнув его плечом. — Мне всего девятнадцать. Я в самом расцвете сил. А ты, маленький, ещё и сопли подтирать не умеешь. Иди в школу, учи алгебру.
— Мы же ровесники, — напомнил он. — Ну, почти.
— Почти — это не считается, — отмахнулась я. — Я из другого поколения. Напомню, что я принимала участие в вашем воспитании, а не наоборот.
Мы улыбнулись друг другу. В этой комнате, где время остановилось, наши шутки казались чем-то хрупким и драгоценным.
— Знаешь, — Лукас снова стал серьёзным. — Я часто начал думать о будущем. О том, что будет, когда она проснется. Если проснется.
— Она проснется, Лукас. Не говори так.
— Я знаю. Я знаю. Но я думаю… Я мечтаю, что мы поедем в Калифорнию. Как она хотела. Мы уедем из Хоукинса, от всей этой чертовщины. Найдём дом у океана. Я буду работать где-нибудь, она будет кататься на скейтборде по набережной. Мы будем счастливы.
Он говорил об этом с такой уверенностью, словно это уже было решено. Как будто он видел это будущее так же ясно, как я видела его сейчас.
— Это звучит здорово, — тихо сказала я. — Калифорния. Океан. Там классно. Вам это нужно.
— Нам обоим, — кивнул он. — Я обещал ей. Что мы уедем. И я сдержу слово. Даже если мне придётся тащить её на руках через всю страну.
В этот момент кассета в магнитофоне щёлкнула и остановилась. Песня оборвалась на полуслове, оставив после себя тишину, которая показалась оглушительной. Лукас вздохнул, наклонился и нажал кнопку перемотки.
— Эта песня будет играть у меня в голове до конца жизни, — пробормотал он, вставляя кассету на место. — Я буду слышать её даже когда мне будет восемьдесят.
— Может, это и не так уж плохо, — сказала я. — Хорошая песня.
— Да. Но я хочу, чтобы она слышала её вживую. А не из-под трубок этих.
Мы ещё немного посидели молча. Потом Лукас рассказывал мне о школе, о новой стратегии баскетбольной команды. Я слушала, кивала, улыбалась, но часть меня всё равно оставалась там, в этом странном полумраке, между жизнью и смертью, где лежала Макс.
Наконец я посмотрела на часы на стене. Пора было уходить.
— Мне надо идти, Лукас, — сказала я, вставая. — Стив и Робин, наверное, уже заждались.
— Понимаю, — он тоже поднялся. — Спасибо, что зашла. Это… это много значит для меня.
— Я буду приходить чаще, — пообещала я. — Честно.
Мы обнялись. Он был худым, но сильным, и я чувствовала, как он дрожит, пытаясь сдержать эмоции.
— Береги себя, Чарли.
— И ты, Лукас. И её.
Я взяла куртку, кивнула Макс, словно она могла меня увидеть, и вышла из палаты. Коридор показался мне ещё более длинным и пустым, чем раньше.
***
За рулём фургона я снова осталась одна, и тишина, которая меня окружала, была оглушительной. Я ехала обратно к радиостанции, но мысли мои остались в той больничной палате, в желтоватом свете ламп, под звуки Кейт Буш. Слова Лукаса крутились у меня в голове, не давая мне покоя. Он говорил о будущем. О Калифорнии. О доме у океана. Он мечтал. Он строил планы. И это меня убило. Лукас. Которому всего шестнадцать. Который, по сути, ещё даже не закончил школу. Который сидел каждый день рядом с девушкой, которая может никогда не проснуться, и всё равно верил, что у них будет будущее. Настоящее, человеческое будущее. С домом, с работой, с поездками на пляж. Он думал о семье, о жизни, которая будет после всего этого. Он был готов ждать, готов бороться, готов тащить её через всю страну, только чтобы они были вместе. А я? Я посмотрела на свои руки, сжимающие руль. Я поймала себя на том, что никогда так не думала. Ни разу. Ни о Калифорнии, ни о Чикаго, ни о Нью-Йорке, ни о Хоукинсе, ни вообще о месте, где я могла бы быть через два года или через пять. Я будто жила на расстоянии вытянутой руки от настоящего — чуть дальше к будущему, но никогда за ним. Как будто будущее — это роскошь. Как будто оно для тех, кому не приходится спасать город, спасать друзей, спасать всех, кто оказался не там, где должен. Мы же не можем всю жизнь воевать. Мы не можем всю жизнь прятаться и ждать следующего удара. Нам же нужно жить. Но как? Лукас младше меня. Он почти ребенок, а он уже думает наперед. Он знает, чего хочет. Он хочет Макс. Он хочет семью. Он хочет нормальную жизнь. А я? Я любила Стива. Я знала это. Я чувствовала это каждый раз, когда он обнимал меня, когда мы шутили по утрам, когда он грел мне руки на морозе. Но мы никогда не говорили об этом. Ни разу. Мы не говорили о том, поженимся ли мы когда-нибудь. Будем ли мы жить вместе. Будут ли у нас дети. Будет ли у нас дом, не похожий на убежище или ночлежку. Мы жили в подвременном измерении. В мире «пока». Пока Векна жив. Пока Хоукинс в опасности. Пока мы не знаем, что будет завтра. Но Лукас показал мне, что это не оправдание. Даже в коме, Макс была его целью, его ориентиром. А у меня? Стив был рядом, но было ли у нас направление? Или мы просто плыли по течению, два обломка, прибитых друг к другу после кораблекрушения? Мне стало страшно. Страшно от того, что я вдруг поняла — у нас нет плана. У нас есть только «мы». И «сейчас». А что будет «потом»? Я не знала. И впервые за долгое время я почувствовала, что этого недостаточно. Мне нужно было знать, что у нас есть будущее. Что у нас есть цель, выходящая за рамки выживания. Мы не ломимся вперёд, как будто завтра — это слишком громкое слово, чтобы его произносить. И самое странное — я никогда не считала это странным. Просто не думала. Может, потому что в Хоукинсе будущее всегда выглядело как миф. Что-то из другой жизни, чужой жизни. Жизни, где люди получали дипломы, строили семьи, покупали дома, красили детские комнаты, ругались из-за налогов или из-за цвета штор. А у нас — монстры. Тёмные порталы. Кровь. Смерть. И вечное «если». Я остановилась на светофоре и вдруг поняла, что у Лукаса, каким бы ребёнком он ни был, будущее всё равно есть. Потому что он себе его оставляет. Потому что он за него цепляется. Потому что Макс — это его билет в мир после Хоукинса. А у меня… я не знаю. Фургон вновь тронулся. Свет от фар других машин резал стекло. Я думала о Стиве. О его подмигиваниях, о том как он умеет держаться крутым, и как быстро это слетает, когда никто не смотрит. Он хороший. Настолько хороший, что иногда хочется его встряхнуть, чтобы он это понял. Мы никогда не говорили ни о чём большом. Только о том, что рядом, что нужно прямо сейчас. Может, мы не умеем мечтать. Или нам не дают. Я свернула на парковку радиостанции и заглушила двигатель. Фургон затих, но в моей голове шумело. Я вздохнула, попыталась успокоить колотящееся сердце. Нужно было зайти внутрь. Улыбнуться. Сделать вид, что всё хорошо. Что я просто навестила подругу. Но теперь, с разговором Лукаса за плечами, всё казалось другим. Более сложным. Более… взрослым. Я открыла дверь, вышла из фургона и, накинув куртку, зашла внутрь здания. Тепло и шум работающей станции обрушились на меня, но я все равно чувствовала себя какой-то потерянной.***
Внутри царила обычная вечерняя суета. Робин заканчивала свой эфир, и через стекло будки я видела, как она жестикулирует, что-то оживлённо рассказывая Стиву. Я подошла к двери, постучала и вошла, когда Стив помахал мне. — Всё, я сваливаю, — заявила Робин, снимая наушники. — Мой мозг превратился в кашу. Если я ещё раз увижу в плане «Take on Me», я начну крушить всё вокруг. — Мы ставим её каждый день, — усмехнулся Стив. — Именно! — всплеснула руками Робин. — Они не наслушались! Они хотят ещё! Это заговор! — она обернулась ко мне. — Ты как? Выглядишь так, будто только что видела привидение. — Что-то вроде того, — кивнула я. — Навещала Макс. Она сразу стала серьёзнее. — И как там Лукас? — Он… он Лукас. Сильный парень. — Бедняга, — вздохнула Робин, накинув куртку. — Ладно, я побежала. Не взорвите здесь ничего без меня. И выключите свет, когда уходите. Она убежала, и мы остались вдвоём. Мы со Стивом молча выключали аппаратуру. Он аккуратно уложил пластинки, я проверила расписание на завтра. Дорога домой прошла в тишине, но не в той тяжёлой, неловкой тишине, которая бывает после ссоры, а в какой-то другой. Ожидающей. Как будто мы оба знали, что сейчас произойдет что-то важное. Когда мы зашли в дом, я сразу почувствовала, как напряжение дня, которое скопилось у меня в плечах, размягчается. Я пошла на кухню, поставила чайник на плиту, просто чтобы услышать знакомый шум закипающей воды. Стив прислонился к дверному косяку и смотрел на меня. Я видела его отражение в тёмном стекле окна — его взгляд был сосредоточенным, серьёзным. — Ты в порядке? Ты с тех пор, как из больницы вернулась, ни слова не сказала. Что-то случилось? Лукас сказал что-то не то? Я обернулась к нему. — Нет, всё нормально, просто… Лукас… он рассказал мне о своих планах. О будущем. О том, как он увезёт Макс в Калифорнию, как они будут жить у океана. Стив кивнул. — Звучит здорово. Он парень с головой. — Он думает о будущем, Стив. О настоящем будущем. А я… я поняла, что мы об этом никогда не говорили. Мы с тобой. Он немного помолчал, глядя на меня. — Ну… будущее у нас пока немного… под вопросом. С Векной и всем прочим. — Вот именно, — выдохнула я. — Мы живём в режиме «пока». А я хочу знать, что будет «потом». Если мы победим. Если всё это закончится. Что ты хочешь, Стив? Чего ты хочешь от жизни? Он оттолкнулся от косяка и подошёл ближе. Его лицо было открытым, уязвимым. — Я хочу семью, Чарли. Не просто «жить вместе». Я хочу большую семью. Шестерых детей. Я уставилась на него, чувствуя, как воздух покидает мои лёгкие. Шесть детей. Стив Харрингтон, король школы, который ещё пару лет назад думал только о вечеринках, сейчас стоит на кухне и говорит о шести детях. — Шестерых? — переспросила я, но в голосе моём не было ужаса. Наоборот, где-то глубоко внутри, в самой потаённой части души, что-то дрогнуло и отозвалось. — Ты серьёзно? — Абсолютно, — кивнул он, и в его глазах загорелся огонёк. — Я вырос один, Чарли. В этом огромном пустом доме с родителями, которые меня не замечали. Мне было одиноко. Я не хочу этого для своих детей. Я хочу, чтобы в доме всегда был шум. Чтобы кто-то бегал, кричал, разбивал коленки. Я хочу, чтобы у нас была своя маленькая баскетбольная команда. Слова Стива повисли в воздухе, и я вдруг осознала кое-что важное. Моя первая реакция могла бы быть страхом — страхом перед ответственностью, перед хаосом, перед неизвестностью. Ведь я выросла в аду, с родителями, которые не знали меры ни в чем: ни в любви, ни в ненависти, ни в алкоголе. Но потом… потом был Хоппер. Суровый, ворчливый, но тот самый человек, который дал мне дом. Мой настоящий родитель. Потом — эта четвёрка парней: Дастин, Лукас, Майк, Уилл. Я помнила, как мне было двенадцать. Им было по девять. Они были такими маленькими, такими беззащитными перед этим огромным, страшным миром. И я… я стала для них старшей сестрой, мамой, защитницей. Я учила их химии, я утешала их, когда их обижали в школе, я следила, чтобы они не ели одну ерунду. Я нянчилась с ними, можно сказать, с тех пор, как сама перестала быть ребенком. Я любила это. Я любила быть нужной. Я любила чувствовать, что я — чей-то дом. Я знала, как утешить расстроенного Майка. Я знала, как объяснить Уиллу, что он не виноват в том, что с ним происходит. Я знала, как рассмешить Дастина, когда даже он был грустным. Я знала, как помочь Лукасу, то с уроками, то в отношениях с сестрой. Затем появилась Оди, которую пришлось совсем растить как маленького ребёнка. Я знала цену родительства лучше, чем кто-либо, потому что мне пришлось учиться этому на практике, без инструкций, без выбора, ещё и в таком раннем возрасте. И вдруг идея Стива о шестерых детях показалась мне не пугающей, а… правильной? Естественной. Как будто я всю жизнь к этому шла. Я уже была матерью для детей, которые не были мне родными по крови, но были родными по духу. Почему бы не сделать это по-настоящему? Почему бы не создать ту самую семью, которую я строила для них в своей голове, но уже со своим собственным мужем и своими собственными детьми? — И я хочу купить фургон, — продолжил Стив, не замечая моей внутренней трансформации. Он говорил, и его глаза сияли. — Не развалюха, на которой ездим во время вылазок. А настоящий дом на колёсах. И каждое лето мы будем садиться в него и ехать. Всей семьёй. Через всю страну. В Йеллоустон, в Гранд-Каньон, к океану. Мы будем жить на природе, готовить на костре. Это будет настоящая жизнь, Чарли. Не выживание, а жизнь. Он замолчал, немного смутившись моим молчанием, и потёр руки. — Я понимаю, что это звучит безумно, — добавил он, глядя на меня с опаской. — Шесть детей — это… это много. Это дорого. Это шумно. Я, наверное, перегнул палку. Я просто… я так представляю наше счастье. — Нет, — выдохнула я, и слёзы, которые я сдерживала, хлынули наружу. Но это были слёзы радости. Слёзы облегчения. — Ты не перегнул палку, Стив. Это… это звучит идеально. Он удивлённо распахнул глаза. — Серьёзно? — Да, — я подошла к нему и взяла его лицо в ладони. — Ты не знаешь меня так хорошо, как тебе кажется. Ты думаешь, что я испугаюсь ответственности? Я росла в хаосе, Стив. Но потом я нашла свою семью. Я нянчилась с парнями с двенадцати лет. Я знаю, как делать с ними домашние задания. Я знаю, как усмирить истерику, поверь, Дастин и Лукас мастера в этом были. Я знаю, как лечить разбитые коленки и разбитые сердца. Я уже была мамой для детей, которые не были моими. И я люблю их до безумия. Стив смотрел на меня, и его лицо постепенно озарялось пониманием. — Так что… — продолжила я, улыбаясь сквозь слёзы. — Шесть детей для меня — это не ужас. Это… это просто продолжение того, что я уже делала. Но на этот раз это будет моя семья. Моя кровь. Наша кровь. И да, это будет шумно. И да, мы будем бедны первые лет десять. Но мы будем счастливы, Стив. Мы будем иметь друг друга и эту ораву детей. — Чёрт, Чарли, — он выдохнул, и его улыбка стала самой широкой, которую я когда-либо видела. — Ты… ты серьёзно? Ты правда хочешь этого? — Я хочу этого, — твёрдо сказала я. — Я хочу дом на колёсах. Я хочу, чтобы мы ездили по стране. Я хочу, чтобы у нас была куча детей, которые будут похожи на тебя — с твоими волосами, с твоим носом, с твоим добрым сердцем. Я хочу быть их мамой. Настоящей. Не приёмной, не старшей сестрой. А мамой. Он схватил меня и прижал к себе так сильно, что у меня перехватило дыхание. Он целовал меня в лоб, в щёки, в губы, смеясь и приговаривая что-то невразумительное. — Ты сделала меня самым счастливым человеком на свете, — прошептал он мне в ухо. — Самым счастливым. — И ты меня, — ответила я, прижимаясь к его груди. Стив замолчал, и на кухне повисла редкая для нас тишина — не угроза, не ожидание, просто тишина. Чистая. Домашняя. Чайник засвистел, и от этого звука у меня почему-то в горле защипало. Стив выключил плиту и свист прекратился. — Короче, — сказал Стив, — если мы всё это переживём… я хочу нормальной жизни. Ну типа… нормальной, но не скучной. Чтобы не было больше монстров. Чтобы максимум чудовищ — это счёт за электричество. Я фыркнула, хотя внутри кольнуло. «Нормальная» звучала как роскошь. Мы так долго жили в «ненормальной», что само слово казалось чем-то мифическим. — А кем ты видишь себя? — спросила я. — В этой нормальной. Он задумался. И это было новым — обычно он говорит быстрее, чем думает. — Я хорошо лажу с детьми, — медленно сказал он. — Не знаю почему, но так выходит. Может, буду тренером. Или в молодёжном центре. Или типа в летних лагерях. Там всегда нужны взрослые, которые не будут орать и не будут занудами. Я закусила губу. В моей голове мелькнуло, как он учил Дастина всему, что знал сам. Это правда — у Стива был дар к детям. Не книжный, а практичный. Тёплый. — А ты? — спросил он, кивнув на меня. — Ты всегда всё планируешь. Что бы ты делала… ну… когда не надо спасать мир? Тут мысли ударили хаотично: писать? Работать на радио? Путешествовать? Сбежать? Остаться? А если снова рухнет? А если не рухнет? — Путешествовала бы, — сказала я честно. — Я хочу увидеть что-то, что не связано с болью. Я хочу увидеть другой океан, но не в момент катастрофы. Он усмехнулся. — Океан — это нормальный выбор. Не хочу тебя расстраивать, но ты сейчас как человек из рекламы про свободу. — Пусть, — пожала я плечами. — Свобода — это тоже работа. И дорогая, кстати. — Значит, будем копить, — просто сказал он. — Я могу быть скупердяем. Я рассмеялась, но смех перерос во что-то другое. В размышление. Будущее вдруг стало чем-то слоистым: там было место океану, детям, дорогам, маленькой работе, радиоэфиру, кухне с чайником, больницам, где уже не лежат друзья, Хопперу, который, возможно, ругает нас даже когда мы взрослые, и даже осени — настоящей, обычной, без угроз. Я посмотрела на Стива — и впервые увидела не просто человека рядом. Я увидела мужчину с будущим. И вдруг — что страннее — себя рядом с этим будущим. Не пристроенной к нему, не зависимой, а именно рядом. Как будто мы могли быть командой не только в бою, но и в быту. И в тишине. И в годах. — Что смешного? — спросил он. — Я только что поняла, что ты единственный человек, с которым я могу представить старость, — призналась я. — И это пугает меня до чёрта. Он не рассмеялся. Не пошутил. Он просто взял меня за руку и это был простой жест — не пафосный, не драматический, просто — он рядом. И в этот момент я вдруг осознала, что рядом с ним можно быть самой собой. Не той Чарли, которая всегда наготове, чтобы спасать, нянчить, решать чужие проблемы. А просто — Чарли. Чарли, которая устала, которая хочет спокойствия и чаю, которая знает, что завтра всё может рухнуть, но сейчас — живёт. В голове крутились образы: как я с Дастином спорила из-за уроков, как Лукас жаловался на Макс, как Уилл прятался в своей комнате, боясь кошмаров, как Майк то и дело бубнел на своего отца, как Оди плакала из-за Хоппера, как Макс рассказывала истории из Калифорнии. И тогда я поняла — если у меня когда-нибудь будут свои дети, мне не придётся учиться на ошибках чужих родителей, или даже своих. Я уже училась. На практике. И это делало меня сильнее, чем я думала. Но тут же подкатил страх. Не сразу, а тихо, как тень в углу комнаты: а что если мы потеряем контроль? А что если я снова останусь одна? А что если я не смогу защитить тех, кто будет зависеть от меня? Эти мысли так плотно впились в голову, что казалось, будто дыхание задерживается. Я посмотрела на Стива. Его взгляд был таким спокойным, почти детским, как будто для него ничего не было страшно. Он не понимал, что страхи — это моя привычка. Моя тёплая броня, за которой я пряталась, когда мир был слишком большим и слишком злым. — Я… — начала я, и слова вырывались медленно, — я думаю о том, как буду учить их любить. Не просто выживать, а любить. Как Макс научила нас смеяться над мелкими ужасами, как Лукас не сдавался, когда что-то шло не так, как Дастин заботился о нас. Все эти маленькие истории — они будут внутри меня, и я хочу передать это дальше. Он кивнул, будто понимая, хотя наверняка не догадывался, как всё запутанно в моей голове. — Я боюсь, что не хватит сил, — призналась я тихо. — Но… может, это нормально. Быть немного напуганной и всё равно идти дальше. Стив улыбнулся. Не так, чтобы «всё будет круто», а мягко, чуть смешно, с этим его ленивым обаянием: будто говорит «мы справимся» без пафоса, просто потому что должен сказать. И я поняла, что хочу это испытать. Не потому что это идеальный план, не потому что я всё точно просчитала, а потому что рядом с ним мне верилось в жизнь. В то, что даже если завтра придёт ужас, даже если мы потеряем всё, что сейчас дорого, всё равно будет смысл. Я глубоко вздохнула и позволила себе быть немного слабой, немного тронутой, немного счастливой. Шестерых детей, дом на колесах, путешествия — это всё ещё казалось фантазией. Но внутри меня уже зашумело что-то новое: уверенность, что мы сможем строить этот хаос вместе. — И знаешь, — сказала я, не отрываясь от его взгляда, — даже если это будет страшно и сложно… я хочу попробовать. Он сжал мою руку, крепко, молча. И в этот момент я поняла, что мы определяем будет у нас будущее, у наших детей, или не будет.
