Тяф-тяф-тяф

Гостиная Шейна и Ильи в Оттаве похожа на зону стихийного бедствия: пустые пивные бутылки, коробки из-под пиццы и восемь профессиональных хоккеистов, развалившихся по комнате, будто им по семнадцать лет, и это общажная вписка, а не сбор взрослых мужчин. Недельный хоккейный лагерь закончился сегодня днем, и каким-то образом Шейн оказался хозяином вечеринки, потому что Илья пригласил всех «тренеров» на празднование. Шейн потягивает уже вторую бутылку пива, вполуха слушая спор Вайта и Троя о лучшем путине в городе. В этот момент Скотт Хантер, сидящий в кресле, нарочито громко прочищает горло.  — Итак. — говорит он, и повисает та самая тишина, которая возникает, когда речь начинает ветеран в хоккее. — Мы должны кое-что обсудить, Холландер. Шейн замирает. — Что? — Ссору, — повторяет Скотт с дерзкой улыбкой. — Нашу ссору. Тот единственный и неповторимый раз, когда мы с Шейном Холландером скинули перчатки на льду. — О черт, — бормочет Шейн. Илья, который до этого сидел в телефоне, зажатый между Шейном и подлокотником дивана, сразу оживляется. — О, ссора? Та легендарная? Шейн никогда не рассказывал, что он сказал тебе или почему пытался ударить. — Ничего легендарного, — быстро отвечает Шейн. — Пиздеж, — доносится голос Бада, растянувшегося на ковре. — Это было легендарно. Я смотрел запись раз двадцать. — С чего бы? — С того, — улыбаясь, говорит Райан, — твои оскорбления были просто щенячьим писком. Буквально «тяф-тяф-тяф». Худшее, что я когда-либо слышал. Комната взрывается. Трой хохочет так, что начинает задыхаться. Хейден уже тыкается в телефон явно в поисках видео. Вайт качает головой, будто он разочарован в Шейне на каком-то духовном уровне. — Все было не так плохо, — слабо протестует Шейн. — «Иди нахуй, вали домой», — цитирует Скотт по памяти, противно повышая голос, чтобы изобразить Шейна. — «Пиздуй домой. Тебе 45 лет». — Тебе тогда было 35, — огрызается Шейн. — Это почти 45. — Мне было 29, мудак. — «Ты древний», — вклинивается Бад. — Это ты сказал потом. «Ты древний». Как будто тебе 12 лет и ты оскорбляешь человека в первый раз. Шейн делает долгий глоток пива. — Ну… он меня выбесил. — Ты назвал его динозавром, — услужливо подкидывает Райан. — Динозавром, — повторяет Трой, утирая слезы с глаз. — Даже не каким-то конкретным. Просто динозавром. В единственном числе. Илья беззвучно трясется от смеха — это предательски, грубо и абсолютно ожидаемо. — Что еще? — с восторгом спрашивает он. — Что еще говорил Шейн? — «Приложи лед к коленям, старина», — подсказывает Хейден, не отрываясь от телефона. — И потом… блядь, это лучшая часть… «Где твоя трость? Я сейчас ее пну». Комната снова взрывается смехом. Бад перекатывается на бок, держась за живот. Вайт закрывает лицо руками. Даже Скотт смеется, качая головой. — В мою защиту… — начинает Шейн. — Никакой защиты, — перебивает Скотт. — Это детский лепет от того, кто никогда никого не подъебывал. — Подъебывал. — Назови хоть раз. Шейн открывает рот, закрывает и снова открывает. — Я как-то сказал чуваку, что у него несет изо рта. — Это не подкол, а констатация факта, — говорит Трой. Илья утешающе хлопает Шейна по бедру. — Все хорошо, Шейн. Ты эксперт в других вещах. — В каких, например? — В хоккее. В том, чтобы быть красивым. Доводить меня до оргазма. — Господи Иисусе, Розанов, — стонет Скотт с улыбкой. — Мы отошли от темы, — говорит Вайт, подсаживаясь ближе. — Суть в том, что нам нужно научить Шейна нормально лаять, а не пищать, как щенок. Это вопрос командной чести. — Командной чести, — рассеянно повторяет Шейн. — Ты теперь Кентавр, — говорит Бад, наконец усаживаясь. — Ты не можешь подъебывать вот так. Это дурно отражается на нашей репутации. — Я подписался пять дней назад, — возражает Шейн. — Оставьте меня в покое. — Пять дней достаточно, чтобы освоить искусство оскорблений, — спорит Вайт. — Но очевидно, Монреаль не научил тебя никаким азам. — Монреаль многому меня научил. — Да? — Хейден прищуривается. — Тогда почему ты наезжаешь, как двенадцатилетка, которая выучила первое матерное слово? — Заткнись, Хейден. Монреальский предатель. Скотт встает, и в нем мгновенно включается серьезный и собранный ветеран хоккея. — Так. «Школа Подъебов» объявляется открытой. Шейн, ты студент. Все остальные — мои помощники. — Это бред, — бормочет Шейн, но не двигается с дивана. — Я здесь на вечер, — говорит Скотт, расхаживая перед телевизором, будто рисуя комбинации. — Я не уеду, пока мы это не исправим. Урок первый: хороший подъеб должен быть конкретный. Ты не просто называешь кого-то старым. Ты упоминаешь какую-то деталь, чтобы задеть. — Например? — Например, — вовлекается Трой, — ты мог бы сказать: «Эй, Хантер, видел твою карточку новичка в антикварном магазине» или «Ой, а это не ты еще против папаши Гретцки в девяносто первом играл?» — Хороши, — одобрительно кивает Бад. — Или: «У тебя свидетельство о рождении римскими цифрами написано». — Или «Даже водитель замбони влияет на игру больше, чем ты», — добавляет Райан. Шейн уже строчит в заметке на телефоне — потому что, черт возьми, раз уж они взялись, то надо сделать все правильно. — Окей. Конкретика. Понял. — «Хочешь больше игрового времени? Слышал, они как раз ищут водителя замбони», — вкидывает Вайт с ухмылкой. Скотт кивает ему. — Эта хороша. Такая реально запоминается. — Второй урок, — продолжает Скотт. — Тайминг. Ты не просто ляпаешь, что попало. Ты ждешь идеального момента. — Например, когда они облажаются, — говорит Вайт. — Просрал передачу — ты его добиваешь: «Я у манекенов руки живее видел». Схватил тупой штраф, а ты ему: «Отлично сыграно, одним гением меньше». — Или когда он уже на взводе, — добавляет Хейден. — Вот тогда можно добить. «Тренер вообще знает, что ты на льду?», когда у него совсем дерьмовая игра. Срывает крышу мгновенно. Илья кивает всему, как будто это не он гений подъебов. — Очень образовательно. Продолжайте. — Третий урок, — говорит Скотт, зажимая палец. — Нужно понимать цель. Разные игроки — разные оттенки. — Поясни, — отвечает Шейн, уже реально втянувшись. — Значит так, — Бад садится ровнее, — если это новичок, то бьешь по неопытности. «Как твой первый раз на льду?» или «Твоя мама знает, что ты так поздно гуляешь?». В таком духе. — Если это ветеран, — подхватывает Райан, — давишь на возраст, падающую статистику, травмы. «Ах, помнишь славные дни, когда ты мог кататься по льду?» или «Сколькими таблетками 'Адвила' с утра закинулся?» — «Тебя еще не списали по причине износа? — добавляет Трой. — Это большие лиги, старина». — Если это вратарь, — ухмыляется Трой, — ты просто рассказываешь им про все шайбы, которые забил. Они чертовы психопаты и помнят каждый пропуск. — «Я бы сказал ‘держись’, но знаю, что колени не выдержат», — подкидывает Вайт. — А если это какой-то несносный мудила, — заканчивает Вайт, — то ты игнорируешь его. Это бесит сильнее всего. — «О, помнишь ту шайбу между твоих ног во втором периоде? Думаю о ней каждую ночь», — вставляет Хейден. Телефон Шейна уже забит заметками. Действительно полезная информация. — Что насчет драчунов? В комнате на секунду повисает тишина. — Драчунов ты не подъебываешь, — говорит Скотт осторожно. — С ними просто пиздишься и надеешься не умереть. — Только если ты не Розанов, — добавляет Бад. — Тогда ты просто подъебываешь всех и каким-то образом остаешься в живых. Илья самодовольно выпрямляется. — Это потому что я очень обаятельный. — Это потому что ты псих, — поправляет Трой. — Есть разница. — Четвертый урок, — снова начинает Скотт. — Подача. Ты не можешь просто ляпнуть что-то. Ты должен продать это. — Покажи ему, — обращается к Скотту Райан. — Сделай это. Скотт — почти катаясь, хотя на самом деле просто идет, но с тем же уровнем энергии — приближается к Баду. Он наклоняется прямо к его лицу и произносит совершенно будничным, почти дружелюбным тоном: — Хей, Бодрам, слышал твоя мамочка разочарована в тебе. Не из-за хоккея. А так, в целом. Бад показывает ему средний палец, но смеется. — Понял? — спрашивает Скотт, поворачиваясь к Шейну. — Спокойно и невозмутимо. Как будто ты просто делишься наблюдением. — Чем спокойнее ты говоришь, тем сильнее их это выводит, — объясняет Хейден. — Потому что кажется, что ты даже не стараешься. Это значит, что они не стоят даже усилий. — Это уже психологическая война, — говорит Шейн. — Это хоккей, — повторяет Скотт. — Итак, — говорит Вайт, вставая. — Контрольная работа. Шейн, оскорби меня. Шейн смотрит на Вайта. Вратарь, хладнокровный, топовый игрок. — Эм… У тебя медленные руки? Команда синхронно стонет. — Нет-нет-нет, — качает головой Трой. — Так нельзя. Это не вопрос. Нужно увереннее. — Попробуй еще, — добавляет Скотт. — Подумай о том, что реально бы его задело. Шейн несколько секунд изучает Вайта. — У тебя медленные руки, и я снова тебе забью... — Лучше, — говорит Бад. — Все еще так себе, но чуть лучше. — Моя очередь, — объявляет Илья, вставая. — Я покажу Шейну, как правильно это делать. Он подходит к Трою, медленно окидывает его взглядом с головы до ног и на безупречном английском говорит: — Барретт, я бы тебя оскорбил, но твоя статистика справляется с этим получше. Трой хватается за грудь, будто в него выстрелили. — Иди нахуй, Розанов. — Видишь? — Илья оборачивается к Шейну с широкой улыбкой. — Легко. — Это потому что ты прирожденный мудак, — отвечает Шейн с нежностью и восхищением в голосе. — Да, это дар, — соглашается Илья. — Ладно, Шейн, — говорит Скотт. — Теперь меня. По-настоящему, как будто мы в игре. Шейн встает, разминая плечи и думая обо всем, чему его только научили. Конкретика. Тайминг. Цель. Подача. Он смотрит на Скотта. — Хантер, не вешай нос. Для таких стариков как ты всегда найдется своя пивная лига. На секунду в комнате воцаряется тишина, а потом все начинают смеяться. — Блядь, — выдыхает Бад. — Это было реально сильно, — признает Райан. — Мрачно, — добавляет Вайт, — но хорошо. Скотт ухмыляется. — Вот это подъеб. Видишь? Ты учишься. Шейн чувствует странную гордость. — Да? — Да. Все еще не идеально, но прогресс есть. — Попробуй еще, — говорит Трой. — Подъеби Прайса. Шейн смотрит на Райана. Надёжный. Спокойный. Давно завершивший карьеру. — Прайс, ты как камин. Только и делаешь, что греешь скамейку запасных. Райан криво улыбается. — Оу, ауч. Они продолжают упражняться весь следующий час. Шейн подъебывает каждого в комнате как минимум дважды. Что-то работает, что-то нет. Бад посвящает его в искусство сомнительного комплимента («Ты играешь куда лучше, чем я ожидал» — классика). Трой показывает, как подкалывать, почти не двигая губами, чтобы судьи не заметили. Хейден демонстрирует идеально выверенный смешок — тот самый, от которого кажется, что смеются именно над тобой, даже если это не так. — Вот еще вариант, — говорит Райан. — «Неплохая смена. Не устал, пока до лавки дошел?» — Или: «Я бы сказал ‘хорошая игра’, но не вру соперникам», — добавляет Вайт. — «Ты катаешься будто в бетонных коньках. По скидке брал?» — вкидывает Бад. — «Видал игроков посильнее в пивной лиге, — говорит Трой. — Им по сорок пять и они бухие». Илья, довольный вечером, в основном просто наблюдает, время от времени вставляя комментарии. К концу вечера телефон Шейна заполнен заметками, а сам он питает еще большее уважение к психологической войне (читай: хоккею). — Финальный раунд, — объявляет Скотт. — Шейн, подъеби Розанова. Все затихают. Это реальный экзамен. Подъебать своего парня на глазах у команды. Шейн смотрит на Илью, а тот в ответ, подняв брови в ожидании. Он делает вдох и с усмешкой говорит: — Розанов, ты когда-нибудь хотел бы знать, каково это? Взгляд Ильи темнеет. — Каково — что, Холландер? — спрашивает он. — Дважды забрать Кубок. Комнату снова разносит от смеха. Трой валяется на полу, а в уголках глаз Бада скопились слезы. Вайт уже достал телефон, видимо, чтобы заснять сторис. Илья ухмыляется, медленно и хищно. — Очень хорошо, Холландер. Молодец. Но я слышал подъебы и получше. Даже от мертвой волчьей птицы. — Эй нет, ты не можешь обернуть это на меня! — возражает Шейн. — Это так не работает. — Именно так и работает, — говорит Илья и быстро целует его при всех. — Я выиграл. Как и всегда. Скотт качает головой, но улыбается. — Ладно. Урок окончен. Холландер, ты сдал. С натяжкой, конечно. — Какая оценка? — Двойка с плюсом. Ладно, тройка с минусом, я сегодня добрый. — Ну спасибо, — говорит Шейн, утягивая Илью обратно на диван. После этого вечеринка постепенно сходит на нет. Бад засыпает на полу, и Вайт будит его, запустив в голову куском пиццы. Трой и Хейден начинают спор о том, считается ли хот-дог сэндвичем, и дело почти доходит до драки. Райан пытается их рассудить, пока Скотт просто наблюдает за разговором, как отец, который засиделся допоздна. К моменту когда все расходятся, на часах уже за полночь. В доме остаются только Шейн и Илья посреди разгромленной гостиной, среди пустых бутылок и стойкого запаха пиццы.  — Итак, — говорит Илья, устраиваясь у Шейна под боком. — Как твой день? — Узнал, что мои товарищи по команде — психи. — Да. Но еще научился подкалывать. — Ага. Вроде как, — задумчиво отвечает Шейн. — Это хорошо. В следующий раз как с кем-нибудь будешь ссориться, хотя бы не опозоришься. — Я не позорился. Илья поднимает на него взгляд. — Шейн. Ты угрожал Скотту Хантеру, что пнешь его трость. — Это было на эмоциях. Он сказал, что я начинаю звучать как ты. — Оскорбительно для меня. Это очень плохой подъеб. — Знаю, — признает Шейн. — Но теперь я лучше благодаря ребятам и Скотту. — Видишь? Полезно, когда друзья приезжают и учат тебя разным вещам. — Он приехал не ради этого. — Нет. Но это был хороший бонус. Шейн целует его в макушку головы, вдыхая знакомый запах шампуня, пота и дома.  — Ты нелеп. — Да, но ты все равно меня любишь. — Да, — говорит Шейн. — Люблю тебя. Какое-то время они просто сидят в уютной тишине. Оттава тоже спит. Тишину прерывает вибрация на телефоне Шейна — сообщение от Скотта. Хантер: Ты хорошо постарался. Добро пожаловать в клуб более или менее обученных подъебщиков. Ты по-прежнему ужасен, но теперь хотя бы с потенциалом. Шейн показывает сообщение Илье, и тот хмыкает. — Видишь? Ты учишься. — Стараюсь. — Это все, что нужно. Шейн задумывается. О доме, об этом городе, о людях, которые стали его людьми. О джерси «Кентавров» и о команде. Об Илье — всегда об Илье. Он в центре всего. — Да, — наконец отвечает он. — Надеюсь. Его телефон снова вибрирует. На этот раз уведомление из группового чата «Хаос Кентавров», в который Шейна добавили несколько дней назад. Бодрам: Первое задание Холландера — подъебать кого-нибудь завтра на тренировке Барретт: Ставлю двадцатку, что он сольется Хайс: Пятьдесят, что он попытается и обосрется Бодрам: Принято Хаас: Что вообще происходит? Илья со смехом читает сообщения через его плечо. — Ты обязан это сделать. Это сближает команду. «Ненавижу вас», — набирает Шейн в чате. Розанов: Он это сделает, я прослежу Бодрам: Как? Розанов: У меня свои методы 😏 Барретт: ФУ Хайс: Без деталей, умоляю Харрис: Розанов, перестань травмировать детей Розанов: Они не дети, а профессиональные спортсмены. Переживут. Шейн забирает у Ильи телефон, пока тот не сделал еще хуже. — Ты не помогаешь. — Я всегда помогаю, — говорит Илья, целуя его челюсть. — Я в этом лучший. — Я думал в хоккее. — Хоккей — на втором месте. На первом — любить тебя. Это приторно, нелепо и ровно то, что Илья говорит в такие моменты, из-за чего у Шейна одновременно сжимается и переполняется грудь. — Пойдем, — говорит он, поднимаясь и утягивая Илью за собой. — Уберемся завтра. Я вымотался. — Это потому что ты усердно учился в школе подъебов. — Это потому что твои сокомандники невыносимые. — Наши сокомандники, — поправляет Илья, когда они идут наверх. Шейн в этот раз не спорит. Да, его. Он — Кентавр, носит этот джерси и живет в одном городе с Ильей. Это его команда, его дом. Телефон вибрирует еще раз, когда они уже готовятся ко сну. Хантер: А если серьезно, ты молодец. Ты отлично впишешься в эту компанию сумасшедших. Шейн какое-то время смотрит на сообщение, а затем печатает: Холландер: Спасибо, старик. Постарайся не травмировать бедро до следующей игры с Нью-Йорком. Ответ приходит незамедлительно. Хантер: Вот это другое дело. Четверка с минусом. Шейн ухмыляется, ставя телефон на зарядку и забираясь в кровать к Илье. — Чем ты так доволен? — сонно спрашивает Илья. — Ничем, — отвечает Шейн. — Думаю о том, как завтра буду подъебывать всех подряд. Илья мягко смеется ему в плечо. — Это мой Шейн. Всегда хочет быть лучшим. — Всегда, — соглашается Шейн. Засыпает он с рукой Ильи у себя на талии, со звуком смеха команды где-то в голове и теплым ощущением, что, возможно, он наконец-то именно там, где и должен быть.