Желание нарастает..

Три года. Три года бетонных стен, скрипа шлюзов по утрам и этого проклятого, неподвижного неба над головой. Иногда Минхо ловил себя на мысли, что уже не помнит, пахнет ли что-то на свободе иначе, чем сырая каменная пыль, влажная зелень и страх. Он стоял, прислонившись к косяку, и наблюдал. Томас склонился над разложенной на столе картой, пальцы его бегали по линиям, отмечая невидимые никому закономерности. Губы шевелились, бормоча что-то неслышное. Салага. Идиот, который во вторую ночь решил, что правила лабиринта писаны не для него. Который выжил. «Я должен был взять его в команду, — пронеслось в голове у Минхо привычной, навязчивой мыслью. — Он убил гривера. Я бы не смог. Значит, он нужен». Но в данный момент логика трещала по швам. Потому что Минхо не следил за маршрутами. Он следил за тем, как ткань потертых штанов натягивается на четкую линию бедер и сгиб колена Томаса, когда тот наклонялся. За игрой мышц спины под тонкой майкой. Это было гипнотизирующе, глупо и невыносимо отвлекающе. — Минхо, ты меня слушаешь? Голос, резкий и ясный, врезался в его сознание, как нож. Минхо резко оторвал взгляд от «объекта исследования» и встретился с глазами Томаса. Тот смотрел на него с тем самым выражением — смесью раздражения, нетерпения и острого, живого любопытства, которое сводило Минхо с ума с первой секунды. — Конечно, слушаю, — буркнул Минхо, голос прозвучал хриплее, чем он хотел. — Тогда что я только что сказал? Уловка самая детская. И самая эффективная. Минхо ощутил, как по спине пробежала горячая волна — не стыда, а азарта. Игра пошла. — Не расслышал последних слов, — отмахнулся он, делая шаг вперед. Пространство в комнате для карт вдруг стало тесным, давящим. — Ну, Минхо! — Томас закатил глаза с таким драматизмом, что Минхо едва не фыркнул. — Тогда сейчас слушай! — Не могу. Два слова, тихие и твердые, повисли в воздухе. Минхо увидел, как в глазах Томаса мелькнуло недоумение, а затем — вспышка чего-то иного. Обиды? Вызова? — Почему э… Он не дал договорить. Два шага — и он был рядом. Руки сами нашли цель — схватили Томаса за талию, подняли (черт, он легче, чем кажется) и посадили на край стола, прямо на тщательно вычерченные линии лабиринта. Бумага зашуршала под ним. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Минхо видел каждую ресницу, каждую веснушку, расширенные зрачки, в которых плавало то самое недоумение, уже почти смытое шоком. Он не стал ждать ответного движения. Не стал искать слов. Он просто наклонился и прижался губами к его губам. Это был не нежный поцелуй. Это был захват. Утверждение. Выпуск трехлетнего напряжения, злости, восхищения и какой-то животной, необъяснимой признательности, смешавшихся в один коктейль. И чудо — Томас не оттолкнул. Секунду он замер, тело напряглось как струна, а потом… потом ответил. Так же яростно, так же безоглядно. Его руки впились в плечи Минхо, пальцы вцепились в ткань рубашки. Ноги обвили его бедра, притягивая ближе, стирая последние остатки дистанции. Они дышали друг в друга, воздух заканчивался, мир сузился до точки соприкосновения губ, рук, тел. Лабиринт, карта, долг, память — все это рассыпалось в прах. Их разъединила только физиология — острая, режущая нехватка воздуха. Они оторвались друг от друга почти одновременно, лоб в лоб, тяжело и прерывисто дыша. Губы Томаса были красными, припухшими, глаза огромными и невероятно темными. — Минхо… — он выдохнул его имя, и это звучало как признание и вопрос в одном флаконе. — Что это было? Минхо, все еще не отпуская его, с трудом пытался поймать мысли, несущиеся в беспорядке. «Лицо Алби. Смерть Бена. Холод стен. Его спина в беге. Его глупая, самоуверенная улыбка. Его тепло здесь и сейчас». — Сам не знаю, — хрипло проговорил он, и это была чистая правда. — Но мне понравилось. Он снова двинулся вперед, жаждал повторить, утонуть в этом забытьи снова, но ладонь Томаса мягко, но неумолимо уперлась ему в грудь. — Минхо… — Томас снова произнес его имя, но теперь в голосе была тревога. Он смотрел не на него, а куда-то через его плечо. Ледяная струя трезвости пронзила Минхо. Он медленно, очень медленно повернул голову. В проеме двери стояли Джефф и Клинт. Лекарь замер – с глазами, готовыми вывалиться из орбит. На их лицах застыла идеальная смесь ужаса, смущения и дикого любопытства. Тишина в комнате стала густой, как кисель. Первым очнулся Минхо. Инстинкт лидера, маска раздраженного командира, налетела на него, как броня. Он резко выпрямился, отступил от Томаса, сделав вид, что просто поправляет рукав. Сердце колотилось где-то в горле. — Что вы тут делаете? — его голос прозвучал нарочито грубо и громко. — Это помещение для бегунов. Убирайтесь. Джефф покраснел и заерзал. —Мы… мы знаем. Просто… девушка. Та, новенькая. Она проснулась и… — Спасибо за информацию, — безжалостно перебил его Минхо, жестом указывая на дверь. Он не смотрел на Томаса, чувствуя на себе его взгляд, горячий, как прикосновение. — Мы дорогу знаем. Теперь — валите. Парни, не сказав больше ни слова, поспешно ретировались, стараясь смотреть куда угодно, только не на них. Тишина снова заполнила комнату, но теперь она была другой — наэлектризованной, звенящей. Минхо глубоко вздохнул, провел рукой по лицу и, наконец, обернулся. Томас все еще сидел на столе, среди помятой карты. Он не выглядел смущенным. Напротив, в его глазах стоял тот самый вызов, а в уголках губ играла чуть заметная, знающая улыбка. Он мягко спрыгнул на пол, поправил майку. — Тогда… — произнес он тихо, намеренно оставляя фразу неоконченной. Его взгляд скользнул по лицу Минхо, по его губам, и в нем читалось обещание. Опасное, неотвратимое. — Тогда в следующий раз. И, не дожидаясь ответа, он вышел, оставив Минхо одного среди разрисованных стен, с вкусом чужих губ на своих и с пониманием, что карта его мира только что была перечерчена навсегда. И новую предстоит нарисовать самому.