dream boyfriend

Может быть, у него повышенный тестостерон? Да, наверняка, должно быть, это тестостерон. Мама часто говорила, что он бешено растёт из-за того, что у него нарушена выработка гормонов. Поэтому у него так много волос повсюду и от него всегда так сильно пахнет. Гадость. В детстве Нэнси всегда делала такое гадкое лицо, когда он слишком затягивал с походом в душ вечером. А Эдди молча толкал его в направлении ванной, иногда даже пиная под зад. Уже на одиннадцатый день рождения ему подарили навороченный набор для бритья и коллекцию средств по уходу за собой. Набор гормональных подавителей настоящей принцессы. Только из отдела для взрослых деловых мужчин. От мыслей, что когда-нибудь другая девушка может посмотреть на него с таким же отвращением, как Нэнси, тут же становилось не по себе. Поэтому согласился Майк быстро, безоговорочно. Брить подмышки и задницу, пользоваться трехступенчатым уходом для кожи, крем-пудрой от пота и стойким одеколоном — слишком рано и слишком быстро стало привычным. Он даже не успел задуматься о том, насколько это по-гейски. Почти не думал и вовсе не представлял себя в самом деле настоящей принцессой, перекидывая ногу на бортик ванной, чтобы достать станком между складок задницы. И совсем не думал о том, как забавно всё-таки, когда у принцессы такой огромный член и большие яйца, из-за которых ни одни трусы для мальчиков его возраста ему не были как раз. Врождённая гиперплазия надпочечников. Отличная тема для размышлений. Майк уже рисует у себя в голове картинки собственных надпочечников, уродливых, склизских, окровавленных, увеличенных и определённо страшных. От этого начинает подташнивать. Он честно пытается переключиться с этого на что-то другое, но всё, о чём он может думать, — это его член. Его большой несуразный член, который постоянно стоит последние несколько дней. Несмотря на весь пиздец, происходящий вокруг, он всё ещё чувствует себя отвратительно возбуждённым. И это, должно быть тестостерон. И хуже этого только воспоминания о том, как ему приходилось носить одни и те же трусы вместе с Эдди несколько месяцев, потому что он не знал, как сказать маме, что собственные ему стали малы. Да, трусы Эдди — это гораздо лучше всего, о чём он мог бы думать прямо сейчас. И вовсе не потому, что ему действительно есть хоть какое-то дело до трусов Эдди, — просто старый пидор всегда хранит хорошие заначки в ящике с бельём. Забористые косяки не на продажу. Если бы мама только знала, что Эдди спутался с укурком Риком, их бы троих посадили на домашний арест на две недели. Вера в коллективную ответственность в подходе родителей к их воспитанию всегда бесила Майка больше всего. Потому что смотреть, как его старшие брат и сестра все выходные убираются в подвале вместо того, чтобы заниматься своими делами, потому что он получил тройку по литературе, было унизительнее самой тройки по литературе. Когда ты знаешь, что из-за тебя страдает кто-то другой — мерзость. Майк ёжится, поджимая плечи к ушам и подходит к деревянному комоду в комнате Эдди. Всё равно придурок слишком занят своими гомиками-парнями и по-любому не заметит пропажи. Майк лезет в тумбочку, выдвигает деревянный ящик, который с годами стал поскрипывать и проваливаться вниз от любой лишней тяжести. Внутри, конечно, помимо трусов и футболок, находится всякая прочая ерунда, на которую Майк старается не смотреть. Всё, что его интересует — маленькая черная коробочка. То, что ему сейчас нужно. Просто расслабиться. Он тянет самую большую самокрутку и там же находит пару старых зажигалок. Или не старых. Зипка Харгроува буквально кричит, что она именно им была и куплена: красная вся такая, ну, явно, пидорская. Наверняка, подарок, — думает Майк, и щелкает по ней пальцами, поджигая. Бросает всё на место небрежно, задвигая ящик бедром, и растягивается на постели как ленивый кот. Интересно, что ещё они дарят друг другу, кроме зажигалок? Какую-нибудь новомодную бытовую хуйню, типа брелоков на ключи от машины и одеколона? Майк помнит, как однажды Эдди приперся домой с растянутым ртом, почти до крови. А это, блять, был ебаный день благодарения. Майк знает точно, что пихали ему эти пидоры в два члена, потому рот и растянулся в благодарной улыбке до царапин на уголках. Ясно же, что не от большого куска индейки. Вот тебе и самый главный подарок. И после этого старый пидор будет убеждать его, что они его не ебут. Да, конечно. Когда ты спишь с мужиком, тебя уже по умолчанию ебут. Жизнь твоя тебя уже выебала, — думает Майк. Глотает дым от сигареты ртом, ловит губами, заигрываясь. От порции недетской трубки размазывает быстро, перед глазами стелется пелена, а потом, конечно же, члены, много членов. Мерзко, гадко и противно, но у Майка нет сил сопротивляться собственным мыслям. Его откровенно расслабляет и он усмехается сам над собой в звенящей тишине братской комнаты. Член Харрингтона представляется маленьким и аккуратным, обрезанным. Как наборчик для путешествий, у Майка это вызывает искреннюю улыбку. Ну потому что веет от Харрингтона мальчиком по вызову с компактным членом, всегда готовым для использования. А член Харгроува представляется ярче: определенно увесистым, толстым, с мягкой крайней плотью, которую легко натянуть в руке. Майк закрывает глаза, воображает руку Стива на нём, этом большом темно-розовом елдаке, — будто девчачий член, — и смеётся заливисто. Да, все это именно так — нелепо, и смешно. Наверняка, так и выглядят их вечера втроем. Про Эдди Майк не забывает, хорошо знает, как выглядит его член: длинный и чуть более широкий ближе к яйцам. Интересно, Стив берёт его прямо до основания? Харгроув — точно да, по-любому заглатывает до горла, как настоящая рыба на крючке с дорогой наживкой. И хлопает своими блядушными ресницами, прося больше. Чёртов пидор. Майк ненавидит его всей душой, и имя у него дурацкое — Билли. Как можно было такого, как он, назвать Уиллом. Такого шлюховатого. Майк представляет отчетливо, как у Стива в подвале или где-нибудь в гараже или на заднем дворе дома, они с Эдди кладут Билли на какой-нибудь широкий деревянный стол, на котором старший Харрингтон или Харрингтонвский дворецкий, или кто там ещё из прислуги, обычно разделывает мясо для барбекю. А они, эти извращенцы, разделывают Билли. Связывают его и поливают каким-нибудь дорогим маслом, скользят членами по упругим большим сиськам, по массивным бёдрам. А потом пихают, вставляют по-очереди или одновременно, и он стонет громко, потому что никто его оттуда не услышит, и просит, чтобы вставили больше. И ему, наверняка же, всё мало. Наверняка, они не только вдвоём его трахают. Наверняка, Эдди и Гарета приглашает, а Стив приглашает своего дружка Томми. Майк это всё представляет очень красочно, картинки быстро сменяются одна за другой. Он беспокойно ведёт зрачками из стороны в стороны под закрытыми веками, и дышит учащенно, будто куда-то бежит. А потом перед глазами будто темнеет, будто темнеет у Майка в самой голове, и Билли стонет его имя. Протяжно так и жалобно, что Майк не может не протянуть к нему руки. — Майк, пожалуйста… Майку даже хочется его успокоить, дотронуться, погладить. Он и трогает, и гладит, вот только это уже не Билли. Это Уилл. Его маленький красивый мальчик, его милый лучший друг. Уилли смотрит на него из-под пушистых ресниц, весь разгоряченный, распластанный на столе. Его руки и ноги плотно связаны, расставлены широко. Он весь красный и мокрый, то ли от масла, то ли от пота. Такой красивый и беспомощный. Майк почти тянется его развязать, спасти, сразу как слышит ехидный пидорский смех со всех сторон. Они стоят там, смотрят на него, на Уилла, на его Уилла. Полностью голые и голодные — Эдди, Билли, Стив и их ебанутые друзья пидорасы. Но они ничего не делают, будто просто следят за тем, как поступит Майк. И Майк цепляет крепкие узлы пальцами, пытаясь освободить Уилла, бегает глазами по темной комнате в поисках чего-то острого. Но там ничего нет, и Уилл шепчет снова: — Пожалуйста, трахни меня, Майк. У Майка по коже тут же будто ползут пауки и он собственный член чувствует резко, прямо внутри Уилла. Да, как же он блять влез так сразу, думает Майк, испуганно смотрит на Уилла. А Уилл принимает так легко. — Потому что мы его растянули для тебя, — говорит Билли. — Ты слишком долго мялся, пришлось снова делать всю работу за тебя, — голос Эдди звучит слишком близко, почти над ухом. А в живот будто ударяет что-то острое. Майк резко распахивает глаза и видит Эдди перед собой. Эдди, который шлёпает его по щекам. На животе у него косяк прожег дырку в футболке, не сильно обжег саму кожу, но болит ярко и отрезвляет почти сразу. — Ты себя поджечь решил, твою мать? Эдди как будто злится, но как будто больше беспокоится за него. Майк кряхтит и хватается за виски. В голове всё пульсирует, как будто внутрь засунули бомбу, а член стоит так сильно, что хочется в туалет. И во рту так сухо, что слова совсем не вяжутся, не ложатся на язык. Майк мычит что-то сдавленно, наблюдая за тем, как Эдди отбирает у него косяк и подносит к губам бутылку с водой. — Пей давай, придурок. Кто разрешал тебе сюда лезть? — Эдди говорит это будто лишь для того, чтобы заполнить тишину. Майк всё равно его не понимает. Всё, что понимает Майк это то, что Уилла трахнул кто-то другой и это его вина. Вина, за которую он должен просить прощения. — Прости, — почти хнычет Майк, цепляясь руками за Эдди. И тогда Эдди осознает, насколько его накрыло. Бутылка под давлением братской руки насильно прижимается к губам Майка, заставляя выпить всё залпом. — До конца пей, — приказывает Эдди, удерживая его за лицо.