После всего? Они вместе.

Это был один из холодных вечеров декабря. Две подростковые девушки сидели на одной кровати и обсуждали всё на свете. Одна с кудрявыми и короткими волосами - Джейн, а другая с рыжими и вьющимися волосами - Макс. Сегодня был трудный день для них обеих. Утром Макс, не вытерпев жужание будильника, кинула в него свою подушку и разбила рядом стоящую вазу с цветами. Днём снова упала на скейте и ободрала коленку. А вечером показав средний палец старшему брату и запрыгнув на скейт умчала к своей девушке. У Джейн же прошло всё более гладко. Только вот она волнуется за свой средний балл по математике. Но после всего, что они пережили в Хоукинсе — Врата, Монстра, потерю и возвращение — это казалось просто пылью. Зато общие травмы, шрамы на душах и телах, создали между ними связь, которую не могли разорвать ни расстояния, ни время. Они понимали друг друга без слов, потому что видели в глазах одинаковый отблеск тех темных дней. Их дружба, такая яростная и преданная, начала медленно, почти неуловимо менять оттенок в тот момент, когда Макс, все еще слабая и бледная после больницы, впервые после долгих недель снова взяла руку Джейн. Это было не просто «держаться». Это было спасение. И спасение это стало ежедневной необходимостью. Инициатором, как это часто и бывает, стала Макс. Она всегда была смелее в действиях, даже если внутри трепетала. Это произошло через три недели после того, как Макс снова смогла нормально ходить. Был обычный, ничем не примечательный вторник. Они сидели на крыльце дома Уиллеров, где теперь часто бывала Джейн, и доедали мороженое. «Знаешь, что я поняла, пока была там, в темноте?» — тихо сказала Макс, не глядя на подругу. Джейн только покачала головой. «Я поняла,что больше всего злилась не на Векну, а на себя. Потому что у меня было так много всего несказанного. Особенно тебе». Джейн замерла,ложка с ванильным мороженым остановилась на полпути ко рту. «И что ты хотела сказать?»— спросила она, голос прозвучал хрипло. Макс глубоко вдохнула,повернулась к ней, и ее рыжие волосы, снова отросшие и такие живые, коснулись плеча Джейн. «Что ты— моя самая важная история. Что я хочу, чтобы все наши «на свете», которые мы обсуждаем, были нашими. Не как подруги. Иначе. Я хочу встречаться с тобой, Джейн. Если ты, конечно...» Она не успела договорить. Джейн поставила стакан с мороженым на ступеньку и просто обняла ее, так крепко, как будто боялась, что Макс снова исчезнет. «Да», — было все, что она смогла выдохнуть в ее рыжие волосы. — «Конечно, да». Это был самый светлый вторник в их жизни. Между обсуждений про еду в столовой именно об этом моменте — о том вторнике, о первом робком поцелуе, о тепле руки в руке — думала сейчас Джейн. Ее мысли текли спокойно, как глубокий ручей, а её волосы пахли клубничным и ванильным шампунем. Поток мыслей Джейн прервался не резко, а мягко, как будто кто-то накрыл теплым одеялом. Макс, которая наблюдала за сменой выражений на ее лице — от задумчивости до улыбки, — наклонилась и прикоснулась своими губами к ее губам. Это был поцелуй, который не требовал спешки. Нежный, уверенный, знакомый до мелочей и все равно каждый раз новый. В нем был вкус чая с мятой, который они пили, и тихой, безмятежной радости. Джейн откликнулась, ее пальцы запутались в рыжих вьющихся прядях Макс. Холод за окном, разбитая утром ваза, ободранное колено, тревоги за оценки — все это растворилось, перестало иметь значение. Существовала только эта комната, наполненная тихим потрескиванием пластинки The Clash на проигрывателе, тепло от другого тела и точка соприкосновения губ, в которой бились два стука сердца, наконец-то нашедших свой общий ритм. Они оторвались друг от друга, лишь чтобы перевести дыхание, и прижались лбами. В полумраке комнаты, освещенной только гирляндой и светом уличного фонаря из окна, их улыбки сияли ярче любого солнца. И вот они — счастливы вдвоем. Не вопреки всему, что случилось, а может быть, и благодаря этому. Потому что они знали цену темноте и потому бесконечно ценили свет, который нашли в глазах друг друга. В этой маленькой комнате, под покровом декабрьской ночи, они были целым миром. И этого мира им было достаточно.