По ту сторону разлома / Wrong Side of the Rift

Ночь в Зауне никогда не была по-настоящему тёмной. Неоновые вывески пульсировали розовым и синим сквозь смог, отбрасывая мёртвый свет на мокрые булыжники. Где-то внизу, в глубине трущоб, шипели паровые трубы — старые, ржавые, латанные сотни раз, но всё ещё державшие город на плаву. Заун дышал ночью по-своему: лязг металла о металл, далёкий смех пьяных из таверн, скрип мостов под ногами поздних прохожих. Город-машина, который никогда не останавливался, даже когда верхний мир, Пилтовер, засыпал за своими сияющими башнями. Паудер давно перестала замечать эту какофонию. Она была частью дома, как граффити на стенах или тяжёлый воздух, оседающий в лёгких после каждого вдоха. Она вытирала стойку уже минут десять подряд — дерево давно блестело, но руки двигались сами, по привычке. Бар опустел час назад. Старик Грегсон ушел последним, как обычно, пробормотав что-то про "молодежь, которая не умеет пить", хотя сам еле держался на ногах. Паудер проводила его до двери, подперла плечом, когда он качнулся, и закрыла за ним на засов. Теперь в "Последней Капле" было тихо. Она подняла глаза на часы над стойкой — стрелки показывали почти два ночи. Вандер уже ушёл наверх, в свою комнату на третьем этаже, оставив ей закрывать бар. Перед уходом он остановился у двери, обернулся — огромный силуэт в дверном проёме, седая борода тронута светом единственной оставшейся лампы. — Не засиживайся, девочка, — голос хриплый, тёплый, как шерсть старого одеяла. — Молодость не вечна. Паудер усмехнулась, не отрывая глаз от стойки, которую вытирала уже в десятый раз. — Говорит человек, который работает по шестнадцать часов в день. — Я старый. Мне поздно беречь себя, — он хмыкнул, но в голосе была усталость. Настоящая. — А ты высыпайся. Иначе завтра будешь ходить как зомби, и клиенты испугаются. — Клиенты видели и похуже, — парировала она. Вандер помолчал, потом вздохнул — глубоко, тяжело. — Паудер. Она подняла глаза. Он смотрел на неё — серьёзно, с той особой внимательностью, которая всегда означала, что сейчас будет что-то важное. — Ты не обязана так вкалывать. Я справлюсь и без тебя за стойкой. — Знаю, — она пожала плечами. — Но мне нравится. Здесь... спокойно. Ложь. Не совсем ложь, но не вся правда. Здесь было шумно, людно, не оставалось времени думать. Думать о Ви. О том, как сестра ушла и не вернулась. О том, как Паудер осталась одна — если не считать Вандера, который поднял её, как собственную дочь. Вандер, кажется, понял. Он всегда понимал. — Ладно, — кивнул он. — Но через полчаса — наверх. Спать. Это приказ. — Есть, командир, — она отдала ему шутливый салют. Он усмехнулся в бороду, развернулся и ушёл. Тяжёлые шаги по лестнице, скрип ступенек, потом тишина. Паудер осталась одна в полупустом баре, под жёлтым светом единственной лампы, и продолжила вытирать стойку, которая давно была чистой. Паудер сложила тряпку, сунула под стойку, потянулась — позвоночник хрустнул приятно. Ноги гудели. Она мечтала добраться до кровати, упасть лицом в подушку и не думать ни о чем до полудня. Завтра — точнее, уже сегодня — выходной. Можно будет весь день провести в мастерской, доделать музыкальную шкатулку для маленькой Лиззи, починить заводную птичку, которую принес старик Бензо на прошлой неделе. Она выключила свет в зале — неон за окном отразился на полированной стойке призрачными полосами розового и синего. Прошла на кухню, проверила, закрыт ли кран, заперла черный ход. Ключи звякнули в кармане фартука. Паудер стянула фартук, повесила на крючок у двери, накинула куртку. Воздух снаружи был прохладнее, чем в баре. Паудер вышла в узкий переулок за зданием, где стояли мусорные баки и валялись ящики из-под бутылок. Фонарь над дверью мигал — надо было бы поменять лампу, но руки все не доходили. Она подняла воротник куртки, сунула руки в карманы. И услышала шорох. Что-то тяжелое, скользнувшее по камню. Паудер замерла. Переулок был пустым. Тени от труб и балконов ложились на мокрый булыжник — недавно прошел дождь, лужи блестели масляными разводами. Она прислушалась. Тишина. Может, крыса? Они тут водились размером с кошку. Она сделала шаг к лестнице, ведущей наверх, к ее квартире. Шорох повторился. Ближе. Паудер обернулась. В дальнем углу переулка, там, где свет фонаря почти не доставал, лежало что-то темное. Она сначала подумала — мешок с мусором, но форма была неправильная. Слишком… человеческая. Сердце ухнуло вниз. — Ну серьезно? — пробормотала она себе под нос. Пьяный. Или избитый. Или и то, и другое. В Зауне это случалось — особенно ближе к доку, где банды делили территорию. Обычно люди не лезли в этот район — бар Вандера все помнили, здесь была нейтральная зона. Старик не терпел разборок на своей территории, и все это знали. Его слово в этом квартале значило больше, чем угрозы любого барона с нижних доков. Докеры, контрабандисты, механики — все приходили сюда пить в относительном мире, зная, что Вандер разнимет любую драку прежде, чем она перерастёт в кровь. Но пьяные редко соображали, куда идут, а раненые и того меньше. Паудер вздохнула. Могла бы пройти мимо. Подняться к себе, закрыть дверь, лечь спать. Утром кто-нибудь найдет его. Или не найдет. Она сделала два шага к лестнице. Остановилась. Развернулась. — Ненавижу себя, — прошептала она и пошла в угол переулка. Чем ближе она подходила, тем отчетливее видела: это точно человек. Мужчина, судя по силуэту. Лежал на боку, спиной к ней, не двигался. Темная одежда, что-то вроде куртки, рваной на плече. Паудер присела на корточки в паре шагов от него, не решаясь подойти ближе. — Эй, — позвала она негромко. — Ты живой? Никакого ответа. Она потянулась, коснулась его плеча. Ткань была мокрой — дождь или кровь? Под пальцами что-то теплое. Живой. Паудер осторожно перевернула его на спину. Лицо было молодым — может, чуть старше ее, может, ровесник. Кожа темная, но под уличным светом казалась серой. Короткие светлые волосы, почти белые, в мокрых прядях. Шрам через бровь. Еще один — на скуле. Губы приоткрыты, дыхание неровное. По подбородку текла тонкая струйка крови, или это была просто вода — непонятно. Одежда странная. Куртка тактическая, темно-зеленая, с множеством карманов и ремней, но стиль не заунский и не пилтоверский. Слишком функциональная. Армейская? Но армии в Зауне не было. Под курткой светлая рубашка, тоже порванная. На груди — какое-то устройство, металлическое, круглой формы, с мигающими огоньками. Паудер нахмурилась. Хекстек? Паудер видела хекстек раньше — на рынке, в руках контрабандистов из Пилтовера, которые торговали медицинскими устройствами и редкими инструментами . В этом мире хекстек существовал, но развивался медленно, осторожно — Пилтовер использовал его для освещения, медицины, инфраструктуры, а не для оружия . В Заун технология просачивалась по крупицам, чаще всего сломанная или списанная, но Паудер видела достаточно, чтобы узнать характерное свечение кристаллов. Только вот устройство у незнакомца на груди выглядело совсем иначе — слишком сложное, слишком личное, будто встроенное в само тело. Такого она никогда не встречала. Но устройство выглядело не так, как те, что она видела на рынке. Сломанное. Огоньки мигали неравномерно, с треском. Она провела рукой перед его лицом — глаза закрыты, но под веками заметно движение. Бредит. — Ну же, — прошептала Паудер. — Не умирай здесь, пожалуйста. Она приложила два пальца к его шее. Пульс. Учащенный, но ровный. Облегчение волной. Живой. Паудер огляделась. Переулок пустой. Если оставить его здесь, к утру может не выжить — температура падала, а одежда промокла насквозь. Если позвать кого-то... Вопросы. Полиция. Или хуже — кто-нибудь из местных криминальных "авторитетов" заинтересуется странным чужаком с хекстек-устройством на груди. — Ты идиотка, Паудер, — сказала она вслух и взяла его под мышки. Он оказался тяжелее, чем выглядел. Мышцы под одеждой — плотные, накачанные. Боец или рабочий. Паудер с трудом подняла его, перекинула руку себе на плечо, обхватила за талию. Его голова безвольно упала ей на плечо. Запах крови и чего-то горелого — словно он был рядом с взрывом. Она поволокла его к лестнице, шаг за шагом. На втором пролете он застонал — тихо, сквозь зубы. — Потерпи, — пробормотала она. — Почти пришли. Ключ в замке провернулся со скрипом. Дверь ее квартиры открылась — темнота, запах старого дерева и машинного масла. Паудер дотащила его до мастерской, до старого дивана у стены. С последним усилием опустила его на потрепанные подушки. Он осел, голова откинулась набок. Паудер выпрямилась, перевела дыхание. Руки дрожали. Когда в последний раз она тащила кого-то бессознательного по лестнице? Никогда. Она зажгла лампу на столе. Свет разлился по мастерской — завалы деталей, инструменты, игрушки на полках. Заводные птички, музыкальные шкатулки, механические цветы. Ее мир. Ее тихое убежище. Теперь в нем лежал незнакомец с кровью на лице. Паудер сходила в ванную, принесла таз с водой, чистые тряпки, бинты. Села на край дивана, обмакнула тряпку, начала осторожно вытирать кровь с его лица. Царапины неглубокие — одна на виске, другая на скуле. Ожоги на руках — от чего-то раскаленного. Устройство на груди она не трогала — боялась, что оно взорвется или что-то в этом роде. Пока она работала, он снова застонал. Губы шевельнулись. — ...Джинкс, — прошептал он хрипло. Паудер замерла. Джинкс? Это имя? Она такого не слышала. — ...убью... — продолжил он, и голос сорвался на что-то похожее на рык. Мурашки побежали по спине. Она отстранилась, положила тряпку в таз. Его лицо дернулось — кошмар. Брови сведены, губы оскалены. Кто бы ни была эта Джинкс, он ее ненавидел. Паудер вздохнула, встала. Бинты намотала кое-как на самые глубокие порезы. Больше она сделать не могла — она не врач. Если к утру ему не станет лучше, придется тащить его к доктору. Или выкинуть обратно в переулок и сделать вид, что ничего не было. Она выключила лампу, прикрыла дверь в мастерскую. Ключ повернула дважды — на всякий случай. Если он очнется раньше и окажется опасным... Ну, по крайней мере дверь задержит его на пару секунд. Паудер добрела до своей комнаты, рухнула на кровать не раздеваясь. Закрыла глаза. Последняя мысль перед сном: Кто такая Джинкс? Паудер проснулась от света, бьющего в глаза сквозь щель в занавеске. Солнце уже поднялось — значит, она проспала дольше обычного. Хорошо. Тело всё ещё было ватным после ночной смены, плечи ныли от того, что тащила незнакомца по лестнице. Незнакомца. Она резко села на кровати. Память вернулась — переулок, кровь, странное устройство на груди, бормотание сквозь сон. Джинкс... убью... Паудер прислушалась. В квартире тихо. Слишком тихо. Она встала, натянула домашние штаны и майку, босиком прошла к двери мастерской. Повернула ключ, приоткрыла дверь осторожно. Незнакомец лежал там же, где она его оставила — на боку, спиной к двери, под старым пледом. Грудная клетка поднималась и опускалась медленно, тяжело. Лицо отвернуто, но даже так видны белые пряди волос, прилипшие ко лбу от пота. Паудер подошла ближе, присела на корточки рядом с диваном. Приложила ладонь ко лбу — горячий. Не сильная лихорадка, но есть. Тело борется с чем-то — инфекцией, травмой, или тем, что бы с ним ни случилось, чтобы его выбросило в тот переулок. Бинты на виске пропитались кровью. Паудер вздохнула. Нужно поменять. Она принесла свежую воду, чистые тряпки, осторожно размотала старые бинты. Рана неглубокая, но воспалённая по краям. Промыла, наложила мазь, которую купила у доктора Раева месяц назад. Намотала новый бинт. Он даже не шевельнулся. Глубокий сон или что-то хуже — не понять. Паудер отступила, посмотрела на устройство у него на груди. Оно больше не мигало так хаотично, как ночью — огоньки едва тлели, красным и синим, еле заметно. Сломано. Она видела хекстех раньше — на рынке, в руках контрабандистов из Пилтовера, — но такого никогда. Слишком сложное. Слишком личное, встроенное прямо в одежду, почти как часть тела. Что оно делает? Зачем ему это? Вопросы копились, но ответов не было. А он не проснётся, чтобы их дать. Паудер накрыла его пледом обратно, вышла из комнаты, заперла дверь. Если к вечеру не очнётся, придётся сказать Вандеру. Старик разберётся — он всегда разбирался. Она умылась, переоделась. Натянула тёмные облегающие штаны с ремнями и карманами, заправила светлую льняную рубашку с закатанными рукавами — практично для работы в мастерской и баре. Поверх накинула жилет тёмно-бордового цвета с металлическими застёжками, потёртый, но удобный. На шею намотала тонкий шарф — в Зауне всегда прохладнее, чем кажется. Волосы собрала в небрежные пучки на затылке, оставив пару прядей свободными. Паудер посмотрела на себя в зеркало — обычная заунская девушка. Ничего особенного. Так и надо. Она сунула в рот кусок вчерашнего хлеба, запила водой. Желудок сжался — нервы. День нужно провести как обычно. Никаких странностей. Паудер прошла в свою мастерскую — маленькую комнатку рядом со спальней. Здесь пахло маслом, металлом, деревом. Её место. На столе лежала недоделанная музыкальная шкатулка для Лиззи, дочки торговки Марты с рынка. Девочке скоро семь, Марта попросила сделать что-то особенное. Паудер села, взяла пинцет, начала устанавливать крохотные шестерёнки в механизм. Пальцы двигались привычно, успокаивающе. Механизмы не врали. Не кричали. Не смотрели на тебя с ненавистью. Если что-то ломалось — всегда была причина, и её можно было найти, исправить. Она работала час, может, больше. Шкатулка щёлкнула, балерина на пружинке поднялась из центра. Паудер завела ключ — мелодия полилась, простая, детская. Лиззи понравится. Паудер упаковала шкатулку в мягкую ткань, положила в потёртую кожаную сумку через плечо. Ещё нужно отдать заводную птичку Бензо, забрать детали на металлоломе, купить еды. Обычный день. Она вышла на улицу. Заун встретил её как всегда — шумом, жизнью, хаосом. Узкие улицы, забитые людьми и тележками. Запах жареного мяса смешивался с машинным маслом и чем-то кислым из канализации. Неоновые вывески мигали даже при дневном свете — розовые, синие, зелёные полосы света на грязных стенах. Дети бегали между лотками, смеялись. Кто-то играл на скрипке в углу площади — мелодию грустную, но красивую.screenrant​ Паудер шла знакомым маршрутом, мимо таверны "Бронзовый Якорь", где докеры уже играли в кости. Мимо мастерской старого Рика, где он чинил обувь и напевал что-то фальшивое. Рынок кипел. Лотки с овощами, мясом, тканями, хламом — всё вперемешку. Паудер протиснулась к прилавку Марты. — Паудер! — Марта расцвела улыбкой. — Шкатулка готова? Паудер достала свёрток, передала. Марта развернула, ахнула от восторга. Шкатулка была крошечной, с резными узорами, балерина на крышке — синяя, как волосы Паудер. — Лиззи будет счастлива. Сколько? — Двадцать медяков. — Тридцать, не спорь, — Марта сунула монеты ей в руку. — Ты занижаешь цену, девочка. Паудер улыбнулась, спрятала деньги в карман жилета. Дальше — лоток Бензо. Старик дремал на стуле, трубка в зубах, но открыл глаза, когда она подошла. — Механический гений явился, — хрипло усмехнулся он. — Птичку принесла? Паудер достала заводную игрушку — медную, с раскрашенными крыльями. Завела. Птичка затрепетала, запрыгала по прилавку, свистя. Бензо улыбнулся широко, по-детски. — Внучке на именины. Вандер научил тебя хорошо, девочка. Он всё ещё ворчит на тебя за то, что засиживаешься в мастерской? — Всегда, — Паудер усмехнулась. — Говорит, молодость не вечна. — Он прав. Старый медведь всегда прав, — Бензо протянул ей деньги. — Передай привет. Паудер кивнула, пошла дальше. Металлолом. Детали. Еда. День тёк размеренно, спокойно. Заун жил своей жизнью — громкой, грязной, но живой. Мосты скрипели под ногами прохожих, трубы шипели паром, где-то вдалеке звучала музыка из бара. К вечеру она вернулась. Смена в "Последней Капле" начиналась в шесть. Поднялась к себе, оставила покупки на кухне. Подошла к запертой двери мастерской. Прислушалась. Тишина. Открыла дверь тихо. Он лежал там же. Не пошевелился. Дышит ровно. Всё так же без сознания. Паудер закрыла дверь, заперла. Спустилась вниз, в бар. Вандер стоял за стойкой — огромный, седобородый, с руками размером с лопаты. Он вытирал стаканы медленно, методично, как всегда перед открытием. Увидел её, кивнул. — Выспалась? — голос хриплый, тёплый. — Угу, — Паудер прошла за стойку, надела фартук. — Всё нормально? — Грегсон уже ждёт у двери, — Вандер усмехнулся в бороду. — Старик думает, что если придёт пораньше, я налью ему больше. Паудер улыбнулась. Вандер открыл дверь — завсегдатаи потянулись внутрь. Грегсон первым, конечно. Докеры за ним. Механики. Рабочие с заводов. "Последняя Капля" наполнилась голосами, смехом, звоном стаканов. Паудер разливала пиво, вытирала стойку, слушала байки. Вандер рядом — спокойный, надёжный, как скала. Он шутил с клиентами, разнимал тех, кто начинал спорить слишком громко, наливал воду пьяным, чтобы они протрезвели перед дорогой домой. Её отец. Не по крови, но по всему остальному.Смена прошла как обычно. Музыка из автомата в углу, смех, споры о ставках на бои. Но её мысли были наверху. В мастерской. Где лежал незнакомец с белыми волосами и ненавистью в глазах — даже когда они закрыты. Паудер вытерла стойку в сотый раз за вечер и посмотрела на часы. Ещё два часа до закрытия. Вандер бросил на неё взгляд — внимательный, изучающий. — Всё в порядке, девочка? Она кивнула. Он прищурился, но ничего не сказал. Вандер всегда чувствовал, когда что-то не так. Но он не лез, пока его не просили. Это она в нём ценила. Потом она поднимется наверх. И, может быть, наконец получит ответы. Паудер поднималась по лестнице медленно, каждая ступенька скрипела под ногами. Бар за спиной опустел — Вандер закрывал, провожал последних клиентов. Грегсон снова едва держался на ногах. Она помогла старику дойти до двери, подперла плечом. Вандер проводил её взглядом — внимательным, немного обеспокоенным. — Устала? — спросил он. — Немного, — соврала она. Он кивнул, но глаза остались настороженными. Вандер всегда чувствовал ложь. Просто не давил, пока сама не скажет. Паудер поднялась к себе, закрыла дверь квартиры. Тишина. Только тиканье часов на стене и далёкий шум Зауна за окном — Заун никогда не спал полностью. Неоновый свет с улицы пробивался сквозь занавеску розовыми и синими полосами. Она сняла фартук, повесила на крючок. Пальцами потёрла шею — затёкшую после долгой смены. Ноги гудели. Хотелось упасть в кровать и забыться до утра. Но сначала — проверить. Паудер подошла к двери мастерской, достала ключ из кармана жилета. Металл холодный в пальцах. Она прислушалась. Она повернула ключ медленно, стараясь не шуметь. Толкнула дверь. Та открылась со скрипом — старые петли давно надо было смазать. Диван пустой. Плед скомкан на полу рядом с ним. Окно приоткрыто — лёгкий ветерок шевелил занавеску, принося запах дождя, металла и чего-то горелого. За окном мигали неоновые вывески, отбрасывая мёртвый свет на пустой диван. Сердце ухнуло вниз. Он ушёл? Паудер сделала шаг в комнату, оглядываясь. Её рабочий стол завален игрушками, инструментами — всё на месте. Полки с механизмами нетронуты. Ничего не украдено. Просто... пусто. Облегчение начало заполнять грудь. Он очнулся и ушёл. Хорошо. Правильно. Можно забыть об этой странной ночи и вернуться к обычной жизни. — Где я? Голос за спиной — хриплый, низкий, ледяной. Паудер замерла. Волосы на затылке встали дыбом. Медленно, очень медленно она обернулась. Он стоял в дверном проёме коридора — том, что вёл из её спальни. Она даже не подумала проверить там. Он был бесшумным. Как тень. Как хищник, замерший перед броском. Паудер отступила на шаг, инстинктивно, спиной к рабочему столу. Он смотрел на неё. Глаза тёмные, почти чёрные в полумраке, горящие чем-то страшным — яростью, болью, чем-то ещё, что она не могла назвать. Шрамы на лице казались глубже при лунном свете из окна — один через бровь, другой через скулу, третий на подбородке. Сколько раз его били? Резали? Белые волосы растрёпаны, прилипли ко лбу и вискам от пота. Бинты, которые она наложила утром, сорваны — один висит на шее, другой валяется где-то на полу. Рана на виске кровоточит снова, тонкая струйка стекает по щеке. Куртка расстёгнута, под ней светлая рубашка — рваная, грязная, в пятнах крови. Устройство на груди мёртвое — огоньки погасли полностью, металл потускнел. Он тяжело дышал. Грудь вздымалась, будто он только что бежал или дрался. Мышцы под одеждой напряжены, как натянутые струны. Готов к бою. Или к убийству. Паудер подняла руки медленно, ладонями вперёд — универсальный жест: Я не опасна. Не нападай. — Эй, — голос дрожал, она не могла его контролировать. — Эй, всё в порядке. Ты в безопасности. Я тебе не враг. — Не враг, — он повторил её слова, и в голосе была издёвка. Горькая, как желчь. — Ты. Не враг. Он засмеялся — коротко, зло, надорванный звук, от которого мурашки побежали по коже. — Где я? — повторил он, делая шаг вперёд. Медленно. Угрожающе. Паудер прижалась к краю стола, пальцы нащупали столешницу за спиной. — Заун, — выдавила она. — Это Заун. Мой дом. Ты... ты лежал в переулке ночью, без сознания, ты был ранен, я... — Заун, — он прервал её, голос стал жёстче. — Какой район? — "Последняя Капля". Это бар. Мы над баром. Мой отец управляет им, я работаю там, я... я просто помогла тебе. Ты умирал. — Умирал, — он повторил слово, смакуя каждый слог. Ещё шаг. Теперь между ними три метра. Слишком близко. — И ты меня спасла. Как... благородно. Сарказм резал острее ножа. — Я не знаю, что с тобой случилось, — Паудер заставила голос не дрожать. — Но ты в безопасности здесь. Никто тебя не тронет. Если хочешь уйти — уходи. Дверь вон там. Я не держу тебя. Она указала на дверь квартиры. Рука дрожала. Он посмотрел туда, потом обратно на неё. В глазах что-то изменилось — растерянность прорвалась сквозь ярость на мгновение. Он смотрел на её лицо, волосы, глаза — изучающе, будто пытался разглядеть что-то скрытое. — Кто ты? — спросил он тише. — Как тебя зовут? — Паудер, — ответила она быстро. — Меня зовут Паудер. Имя повисло в воздухе. Он застыл. Лицо окаменело. Глаза расширились — шок, чистый и беспримесный. — Что? — почти шёпот. — Паудер, — она повторила, медленнее. — Это моё имя. Я... что не так? Он молчал. Смотрел на неё так, будто она призрак. Или монстр. Губы приоткрылись, закрылись снова. Пальцы сжались в кулаки — костяшки побелели. — Нет, — прошептал он. — Нет. Это невозможно. — Что невозможно? Я не понимаю... — Паудер мертва! — выкрикнул он, и она вздрогнула. — Паудер умерла много лет назад! Её больше нет! Паудер отступила ещё на шаг, наткнулась на стол — дальше некуда. Сердце билось как бешеное. — Я жива, — сказала она, стараясь говорить спокойно, как с раненым животным. — Я здесь. Я стою перед тобой. Я не мертва. — Ты не Паудер, — он качал головой, словно пытаясь прогнать наваждение. — Ты не можешь быть ей. Паудер не выглядит так. Не говорит так. Не... Ты Джинкс. Ты всегда была Джинкс. Джинкс. Это имя снова. — Я не знаю, кто такая Джинкс, — Паудер говорила медленно, чётко. — Я Паудер. Просто Паудер. Я работаю в баре, чиню игрушки для детей, я живу здесь всю свою жизнь. Я не... — Игрушки, — он перебил, и голос стал опасно тихим. — Ты чинишь игрушки. — Да, — она кивнула осторожно. — Механические. Заводные птички, музыкальные шкатулки, фигурки... — А бомбы? — он сделал ещё шаг. Теперь метр между ними. — Ты тоже их делаешь? — Что? Нет! Я не... зачем мне бомбы? — Потому что ты Джинкс! — он рявкнул, и она подалась назад, ударилась бедром о край стола. — Потому что ты всегда делала бомбы! Потому что ты взорвала склад, убила Майло и Клэггора, убила Вандера, разрушила всё! Имена пронзили её как удар. Майло. Клэггор. Вандер. — Вандер жив, — прошептала она. — Он внизу. В баре. Он... — Врёшь. — Не вру! Он там! Спроси его сам! Майло и Клэггор тоже живы, они работают на доке, я видела их на прошлой неделе, они... — ЗАТКНИСЬ! Он сорвался. Бросился к ней через комнату — быстро, слишком быстро. Паудер не успела увернуться. Его руки схватили её за плечи, развернули, швырнули спиной к стене рядом с окном. Голова ударилась о твёрдую поверхность — вспышка боли, искры перед глазами. Он навис над ней, руки по обе стороны от её головы, запер её телом. Лицо в сантиметрах от её лица. — Не ври мне, — прошипел он сквозь зубы. — Я знаю твои игры. Я видел, что ты делаешь. Ты разрушаешь всё, к чему прикасаешься. Ты убиваешь всех, кто тебе доверяет. Ты... — Я никого не убивала! — Паудер кричала теперь, страх переходил в отчаяние. — Я не знаю, о чём ты говоришь! Я не Джинкс! Я не... — Тогда почему у тебя её лицо?! — он схватил её за подбородок, заставил смотреть ему в глаза. — Почему ты выглядишь точно как она?! Почему ты носишь её имя?! Слёзы хлынули из глаз — от страха, от боли, от полного непонимания. — Это моё имя! Моё лицо! Я не... я не притворяюсь! Пожалуйста, я не понимаю, что происходит! Он смотрел ей в глаза. Долго. Его дыхание было рваным, горячим на её лице. В его взгляде боролось что-то — ярость и боль, ненависть и растерянность. Потом его рука соскользнула с её подбородка на горло. — Если ты не она, — голос стал страшно спокойным, — докажи. Пальцы сомкнулись на её шее. Не сильно. Ещё. Просто легли. Угроза. Паудер замерла. Перестала дышать. Смотрела ему в глаза — широко распахнутыми, полными ужаса. — Докажи мне, что ты не Джинкс, — он повторил тише. — Докажи, что ты не та, кто убила моих друзей. Разрушила мой мир. Превратила Заун в ад. — Я... — голос сломался. — Я не знаю, как доказать. Я просто... я просто я. Его пальцы напряглись. Сдавили горло. Не сильно, но достаточно, чтобы дыхание стало трудным. — Неправильный ответ. Паудер рванулась, попыталась оттолкнуть его, но он прижал её к стене сильнее. Вторая рука легла на её горло, перекрыла воздух полностью. Она царапала его запястья, пыталась вырваться, но он был сильнее — намного сильнее. Лёгкие начали гореть. Зрение плыло. Она видела его лицо — искажённое яростью и чем-то ещё. Болью. Такой глубокой, что даже сквозь страх она почувствовала её. — Почему ты молчишь? — он почти кричал теперь. — Почему не сражаешься?! Джинкс бы сражалась! Она бы смеялась! Она бы... Паудер перестала царапаться. Силы уходили. Руки повисли плетьми. Глаза закрывались сами. Вандер... па... прости... — Нет, — голос Экко сорвался. — Нет, нет, нет, почему ты... почему ты сдаёшься?! Пальцы ослабли. Резко. Воздух ворвался в лёгкие — болезненный, обжигающий. Паудер закашлялась, задыхаясь, хватая воздух ртом. Он отступил на шаг. Смотрел на свои руки, как на что-то чужое. Как на оружие, которое он не хотел использовать. — Ты... ты не она, — прошептал он. — Джинкс бы не... она бы убила меня первой. Она бы... Паудер не слушала. Колено вверх — изо всех оставшихся сил. Прямо между ног. Он взвыл, согнулся пополам, схватился за стену. Лицо побелело. Паудер упала на четвереньки, кашляя, хватая воздух. Горло горело, как в огне. Каждый вдох резал изнутри. Слёзы текли по щекам, она не могла их остановить. Он всё ещё стоял. Качался, держась за стену, но стоял. Повернул голову к ней — в глазах шок и ярость смешались в одно. — Ты... — хрипло. — Сука... Он попытался выпрямиться, сделал шаг к ней. Паудер рванулась к столу. Схватила первое, что попалось под руку — тяжёлый металлический гаечный ключ. Развернулась, замахнулась. Он не увернулся. Или не успел. Или не захотел. Металл врезался ему в висок с тупым мясистым стуком. Его тело качнулось. Глаза закатились. Он попытался схватиться за стену, пальцы соскользнули. Рухнул на пол — тяжело, как подрубленное дерево. Голова стукнулась об пол. Лежал неподвижно. Паудер стояла над ним, дрожащая всем телом, с гаечным ключом в руке. Дыхание рваное, хриплое, горло горело нестерпимо. Слёзы заливали лицо — от боли, от страха, от шока. Кровь. Снова кровь. Текла из новой раны на виске, смешиваясь со старой, растекаясь по полу тёмной лужей. Грудь поднималась и опускалась — жив. Она выронила ключ. Он упал рядом с его головой с глухим металлическим звуком. Паудер рухнула на пол спиной к стене. Обхватила колени руками. Смотрела на него — на незнакомца, который только что пытался убить её. Который называл её чужим именем. Который говорил, что она разрушила мир. Горло пульсировало болью. Она прижала к нему руку — пальцы задрожали, когда нащупали уже наливающиеся синяки. Завтра будет хуже. Завтра вопросы. Вандер увидит. Вандер спросит. Что она скажет? В переулке нашла незнакомца. Притащила домой. Он очнулся и попытался меня задушить, потому что думал, что я кто-то другой. Кто-то, кого он ненавидит. Кого-то по имени Джинкс. Безумие. Полное безумие. Она должна была выкинуть его. Прямо сейчас. Вытащить в переулок, пока он без сознания. Или позвать Вандера. Старик разберётся. Вандер всегда разбирался. Но она не двигалась. Просто сидела на холодном полу и смотрела на незнакомца, который лежал в луже собственной крови. Паудер умерла, — сказал он. Её больше нет. Ты Джинкс. Ты убила их всех. Бред. Горячечный бред больного, раненого человека. Но почему тогда в его голосе была такая боль? Почему в его глазах она видела не безумие, а отчаяние? Паудер прижала лоб к коленям. Закрыла глаза. Дышала — медленно, осторожно, каждый вдох отдавался болью в горле. За окном Заун жил своей ночной жизнью — неон мигал, где-то кричали пьяные, где-то играла музыка. Обычная ночь. А в её мастерской лежал незнакомец, который знал её имя. И ненавидел её за преступления, которых она не совершала. Кто такая Джинкс?