Глава 19. Следы на инее, что ведут к краю пропастей
23 января 2026 г., 12:00
Декабрь, 1993 год - февраль, 1994 год
«Лунный шпиль» в рождественскую ночь был не домом, а гигантским, сияющим аквариумом, погружённым в мир волшебства и громкого света. Если в обычные дни его эклектичная архитектура напоминала лоток ювелира, то сегодня он сверкал, как сама диадема — нахальная, яркая и без тени сомнения. Серебристые шпили были опутаны гирляндами из живых светлячков, которые мерцали в такт музыке, доносившейся изнутри. Окна, обычно демонстрирующие гладкий модерн, теперь сияли витражами из замёрзшего заколдованным инеем стекла, изображающими летящих на метлах Санта-Клаусов и танцующих пудиглей. Воздух вокруг поместья дрожал от тепла многочисленных огней и гудел низким, приглушённым гулким смехом, криками приветствий и звоном хрусталя — звуком дорогого, ничем не ограниченного веселья. Внутри царил контролируемый, шикарный хаос. Большая гостиная, обычно просторная и холодноватая, была преобразована в бальный зал. Паркет из драконьей чешуи отливал радужным блеском под ногами кружащихся пар. Стены, лишённые портретов именитых предков (у Дэвисов их попросту не было в нужном количестве), украшали живые гобелены из плюща и зимних роз, которые тихо перешептывались между собой, комментируя наряды гостей. Главным украшением был гигантский рождественский дуб в центре комнаты — не срубленный, а специально выращенный за месяц флоромантами Дэвиса. Его ветви, усыпанные хрустальными шарами, в которых копошились миниатюрные пикси, с мягким шорохом покачивались под потолком. Феликс Дэвис парил в эпицентре этого бури, подобно капитану на капитанском мостике во время самого удачного плавания. Он был облачён не в мантии, а в безупречный смокинг из чёрного бархата, отороченный по лацканам тончайшей серебряной нитью, складывавшейся в рунические узоры процветания. Его улыбка была шире, чем обычно, а седеющая бородка подстрижена с хирургической точностью. — Феликс, старина, это просто потрясающе! — гремел какой-то краснолицый волшебник из Отдела магических игр и спорта, хлопая хозяина по плечу. — Говорят, ты выписал самого Китэна Флинтли! Неужели правда? — Для друзей — всегда! — парировал Феликс с довольным блеском в глазах, его взгляд скользнул к дальнему углу, где, как он знал, прятался знаменитый охотник сборной Англии. — Скромничает, конечно, но атмосфера чемпионата мира, чувствуете? Она здесь, в воздухе! Рядом с ним, как изящный парус его корабля, двигалась Изабелла Дэвис. Её платье из ткани цвета лунной пыли, меняющей оттенок при движении, было шедевром скромности и дороговизны. В руке она держала не бокал, а изящный стилус, которым периодически делала пометки на парящем в воздухе мини-пергаменте. Её большие голубые глаза, обычно мягкие, сейчас работали как сканеры, выхватывая из толпы потенциальные сюжеты для светской колонки: «Эдрик Воспер, вратарь сборной, в укромной нише с дочерью маггла-промышленника, ставшей лицом «Ведьминого досуга»… Хм, интересно. Министр в оживлённой беседе с главным редактором «Ежедневного пророка»… И, о чудо, сама Селестина Уорлок у буфета, пробует канапе. Нужно улучить момент». Ивон Уоррингтон стояла у одной из колонн, задрапированной тканью, имитирующей северное сияние, и чувствовала себя так, будто её заперли внутри сверкающей музыкальной шкатулки, механизм которой ей был абсолютно чужд. На ней было простое, но безупречно скроенное платье из тёмно-зелёного бархата. Оно не привлекало внимания, но и не позволяло раствориться. В руке она сжимала бокал с игристым зельем из бузины, пузырьки которого поднимались вверх с тоскливой регулярностью. Её внутренний компас, та самая неустойчивая стрелка, бешено вращался. «Всё не так», — стучала мысль. Шумно, ярко, пусто. Не так, как они планировали с девочками изначально. Тихий семейный праздник превратился в конкурс превратился в шумную катастрофу. Она ловила обрывки разговоров: обмен сплетнями о голосовании в Визенгамоте, сравнение курса на драконью шкуру, восторженные вздохи по поводу последней модели «Молнии». Воздух был густ от смеси духов, волшебной пыли и человеческих амбиций. Она видела, как Шарлотта, сияющая в платье, напоминавшем застывшее пламя, вела изящную, язвительную беседу с молодым волшебником, ассистентом главного тренера сборной Франции по квиддичу, с вызывающе небрежной причёской и хищным блеском в глазах. По слухам он был тем самым организатором подпольных гонок на метлах в Лондоне и Париже. — …и потому чистый вертикальный подъём на «Комете» — это не смелость, а неумение считать перегрузки, — доносился до Ивон его весёлый голос. — Настоящая гонка начинается, когда ты можешь пронестись между шпилями Косого переулка, не задев ни одного горшка с мандрагорой на тротуарах. Это искусство, дорогая моя, а не спорт. Шарлотта смеялась, и в её смехе слышалось уважение и азарт. В другом углу, в относительной тишине у этажерки с редкими фолиантами по зельеварению, Лоретта Фоули, облачённая в скромное платье цвета лаванды, вела тихую, но оживлённую беседу. Её собеседником был долговязый, бледный мужчина с копной чёрных жирных волос и крючковатым носом, явно дальний родственник Снейпа, — Элвис Дюфале, главный редактор «Практики зельеварения». Он говорил мало, но каждое его замечание, произнесённое тихим, шипящим голосом, заставляло Лоретту внимательно кивать, а её глаза — гореть тем самым тихим, глубоким огнём понимания, который Ивон знала так хорошо. — …ваше наблюдение насчет каталитического свойства жала скорпиона-невидимки в «Отваре тихого сна» поразительно, мисс Фоули, — доносился голос Дюфале. — В большинстве учебников этот момент упущен в пользу более стабильного, но менее эффективного рога единорога. Вы эмпирическим путём пришли к такому выводу? — Было несколько… сложных случаев в больничном крыле, — тихо ответила Лоретта, и в её голосе не было ни тени кокетства, лишь профессиональная сдержанность. — Стандартный отвар не справлялся с паникой, индуцированной проклятьем кошмаров. Пришлось импровизировать. Ивон отвела взгляд, чувствуя приступ острой, почти физической отчуждённости. Она была островком ледяного спокойствия в этом тёплом, бурлящем море. Её мысли, против воли, уносились к другому берегу — к холодному камню у озера, к тихому смеху, к словам, которые не нужно было взвешивать на невидимых весах светской выгоды. Она поймала себя на том, что ищет в толпе рыжие волосы, и тут же с презрением отогнала эту мысль. Глупость. Он в Хогвартсе, или у себя дома, или ещё где-то, где нет этого блеска. Где, возможно, было проще. Именно в этот момент пространство вокруг неё изменилось. Не громко, не резко, а так, будто кто-то настроил все окружающие вибрации на одну, новую частоту. Музыка, игравшая до этого лёгкие, бессодержательные мелодии, смолкла на секунду. И из этой тишины, из центра комнаты, родился голос. Он был низким, бархатным, проникновенным — не таким, который кричит, а таким, который заставляет прислушаться. Публика затихла, заворожённая. — Друзья, — произнесла Селестина Уорлок, и её одного слова хватило, чтобы привлечь всеобщее внимание. Она стояла не на сцене, а просто среди гостей, в платье, которое казалось сотканным из звёздной ночи и тумана. — Феликс, Изабелла… Спасибо за то, что собрали под этой крышей столько жизней. Позвольте мне подарить вам немного… тишины в шуме. Она не стала представляться. Её имя было магией само по себе. Она кивнула своему аккомпаниатору, тот коснулся струн, и звук, похожий на падение первой снежинки, пронзил воздух. И Селестина запела. «Замри, хрустальный вечер, не звякни, В стекле оконном — двойников страна. И каждый огонёк в гирляндной сетке — Звезда, что на небесном дне одна. Мы все здесь гости, тени в этом зале, Под маской смеха ловим свой полёт. А за стеною, в поле, ветер встали Следы, что к дому шли, уже метёт». Песня не была весёлой рождественской балладой. Это была медленная, проникновенная история о зиме внутри и снаружи, о свете, который ищут в глубине, и о следах на снегу, которые ведут то ли к дому, то ли в чащу. Голос Уорлок обволакивал, проникал в самые защищённые уголки сознания, вытаскивая наружу тихие, спящие воспоминания. Ивон почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Это было не просто пение. Это было заклинание. Именно под этот гипнотический напев к ней подошёл он. Мирон Вогтэйл, симпатичный молодой солист группы «Ведуньи», которого Ивон знала по плакатам Шарлотты в их общей спальне. Сама она предпочитала слушать ту же Селестину. Теперь он и его внимательные кошачьи глаза остановились перед ней, и лёгкая улыбка тронула его красивые губы. — Одинокая звёздочка в созвездии праздника, — сказал он, и его голос был тише музыки, но отчётливо слышен. — Позвольте вернуть вас на орбиту танца. Он не спрашивал. Он констатировал и предлагал одновременно. Всё происходило слишком быстро. Прежде чем Ивон успела найти отговорку — а отговорки были её второй натурой, — его рука уже обвила её талию, а её собственная рука по светскому рефлексу оказалась у него на плече. Он пах сандалом, дорогим табаком и чем-то ещё, резким и волнующим — магией творчества, а может, просто самомнением. Селестина продолжала петь. «И следы на инее, что белы, как печаль, Ведут не к порогу, а к краю пропастей. Тот, кто их оставил, искал не перстень, не скрижаль, А ключ от лета в зимней кругове. И мы танцуем здесь, под этот тихий плач струны, Чтоб не услышать, как в груди звенит мороз. И каждый шаг — по краю, где теряется зернá Того, чем наше завтра накормлено, вопреки излишних слёз». Они закружились. Мирон танцевал безупречно, ведя её уверенно, но без нажима. Его пальцы на её спине были тёплыми через тонкий бархат. — Вы загадка, — сказал он, наклоняясь чуть ближе, чтобы его слова звучали прямо у неё над ухом, поверх пения Селестины. — Все здесь либо кричат о себе, либо шепчут интриги. А вы… молчите. Стоите, как древний менгир в этом потоке мишуры. Это интригует. Сколько вам, мисс? Восемнадцать? Девятнадцать? Вопрос прозвучал неприкрыто, оценивающе. Ивон почувствовала лёгкое раздражение. — Достаточно, чтобы знать, что возраст — не самое интересное в человеке, мистер Вогтэйл, — ответила она, глядя куда-то за его плечо, на смеющиеся лица незнакомцев. — Ах, умна! — он рассмеялся, и его смех был частью мелодии. — И резка. Мне нравится. Это… свежо. После всех этих восторженных поклонниц. Вы не похожи на поклонницу. Он притянул её чуть ближе, чем того требовали приличия. Пальцы его руки, лежавшей у неё на талии, слегка сдвинулись вниз, едва касаясь изгиба спины чуть ниже рёбер. Жест был почти незаметным, но намеренным. Ивон напряглась. — Я поклоняюсь компетентности, — сказала она ледяным тоном, стараясь сохранить дистанцию в движении. — Ваша музыка, безусловно, демонстрирует её. — О, только музыка? — он притворно оскорбился, но в его глазах играли искорки азарта. — А сам исполнитель? Разве он не часть искусства? Не его воплощение? — Его рука снова скользнула чуть ниже, теперь уже отчётливо лежа на линии таза. Дыхание его, тёплое и густое, коснулось её виска. — Вы ведь чувствуете энергию? Ту, что идёт от сцены, от зала… от близости? «В бокалах искрится невиданное зелье, В нём — отблеск грёз, что не сбылись вчера. Мы пьём за встречи, за любое дело, Чтоб не глядеть в потухшие зеркала. И чудим мы: тот свет в конце аллеи — Окно в чужом, уютном ли тепле, Или просто луна, что холодея, Легла на лёд бездонного руля?» Это было уже откровенно. Ивон почувствовала, как внутри всё сжимается в холодный, твёрдый комок. Это не было страхом. Это было отвращением. Отвращением к этой дешёвой игре, к его уверенности, к тому, как он использовал атмосферу, магию песни Селестины для этого вульгарного флирта. Она думала о том, чтобы просто оттолкнуть его, но взгляд выхватил из толпы Шарлотту. Та смотрела на них с лёгкой, одобрительной улыбкой, показывая пальцы вверх. — Энергия требует канала, мистер Вогтэйл, — сказала Ивон, и её голос прозвучал ровно, как лезвие. — А канал должен быть чист. Иначе происходит короткое замыкание. Он замер на секунду, удивлённый её ответом, а затем рассмеялся ещё громче. — Боже, вы восхитительны! Настоящая ледяная королева! Я обожаю таять льды. Это мое призвание. «И следы на инее, что белы, как печаль, Ведут не к порогу, а к краю пропастей. Тот, кто их оставил, искал не перстень, не скрижаль, А ключ от лета в зимней кругове. И мы танцуем здесь, под этот тихий плач струны, Чтоб не услышать, как в груди звенит мороз. И каждый шаг — по краю, где теряется зернá Того, чем наше завтра накормлено, вопреки излишних слёз». Танец продолжался. Каждый поворот, каждое движение становилось для Ивон пыткой. Его прикосновения, его намёки, его самоуверенность — всё это создавало невидимую клетку из условностей и светских ожиданий, из которой она не могла вырваться, не нанеся урона. Она думала о палочке, спрятанной в складках платья. О простом «Оттолкни!», которое решило бы всё. Но она была Ивон Уоррингтон. Она не могла. «И если вьюга всё заметёт, не оставив письма, И компас сердце, захлёбнувшись, замрёт — Запомни этот танец, этот миг, когда темна Вода в стакане отсветы несёт. Не тех, что снаружи, ярки и горды, А тех, что из глуби, со дна, Где тихо бродят невоплощённые миры И ждут того, кто назовёт их имена». Песня Селестины подходила к концу, переходя в тихий, задумчивый шёпот. «И следы на инее… уже почти стерты… Ведут… куда?.. Туда, где нет порога… нет черты… Тот, кто их оставил… может, это был и я… Искал не лето… а просто тишину… забыв про края… И мы танцуем… пока не смолкнет струнá… Пока в груди… не вырос лёд… до самого дна… И каждый шаг… последнее зерно… Последний шанс… для завтра… что уже давно…» Мирон, воспользовавшись моментом, когда их движения почти замерли, прижал её к себе в последний раз, его губы почти коснулись её волос. — Я должен на секунду отлучиться, моя ледяная королева, — прошептал он. — Оставил свою новую гитару в подсобке — шедевр, сам собирал, — и боюсь, как бы какой-нибудь пьяный маг не принял её за диковинную мётлу и не укатил. Не упорхайте, хорошо? Эту партию мы ещё не доиграли. Он отпустил её, легко поклонился и растворился в толпе, направляясь к одной из боковых дверей. Его уход оставил после себя вакуум, заполненный стыдом и гневом. Ивон стояла, чувствуя, как по спине, где только что были его пальцы, бегут мурашки от омерзения. Взгляд её снова встретился с взглядом Шарлотты, которая кивнула ей одобрительно. Этого было достаточно. Не думая, движимая чистейшим инстинктом самосохранения, Ивон развернулась и пошла прочь — не к выходу из зала, а вглубь дома, к знакомому коридору, ведущему в жилую часть. Её шаги по мраморному полу были быстрыми и чёткими. Она слышала, как позади начинается новая песня, более быстрая, как взрывается смех. Но этот мир остался позади. Она миновала несколько дверей, свернула на лестницу и, наконец, очутилась в тихом, тёплом коридоре, ведущем к спальням. Дверь в комнату Шарлотты была приоткрыта. Ивон зашла внутрь и захлопнула её за собой, прислонившись спиной к прохладному дереву. Комната была пуста, освещена только мягким светом волшебных шаров, плывущих под потолком. Здесь пахло духами подруги, порохом от её шуток-зрелищ и спокойствием. Здесь не было ни Селестины Уорлок, ни Мирона Вогтэйла, ни оценивающих взглядов. Она сделала глубокий, дрожащий вдох, пытаясь унять дрожь в руках. «Не упорхайте». Глупая, самоуверенная фраза. Она посмотрела на своё отражение в большом зеркале в резной раме. Девушка в зелёном бархате, с бледным лицом и слишком яркими глазами. «Ледяная королева». Возможно. Но сейчас лёд трескался изнутри, обнажая растерянность и усталость. Она подошла к окну. Отсюда была видна лишь часть сада, подсвеченная гирляндами, и тёмный контур леса за пределами поместья. Где-то там, в тишине и холоде, возможно, было проще. Где не нужно было танцевать под чужие песни и терпеть чужие прикосновения. Она думала о письме, которое ждало её в сундуке — приглашение Флер на Пасху в Париж. Обещание свободы, лёгкости, другого ритма. Она сбросила туфли на высоком каблуке, ощутив холод пола под ногами. Глупый, неуместный смех Джорджа Уизли над её «Троллем» по Травологии отозвался в памяти глотком чистого воздуха. Он был таким же неуместным здесь, как и она сама. И, возможно, именно поэтому мысль о нём в эту секунду была единственным, что не вызывало у неё чувства ледяного одиночества. Ивон села на край кровати Шарлотты, закрыла глаза и просто слушала тишину, наступавшую по мере того, как пульсация музыки из гостиной становилась всё глуше и, наконец, стихла, уступив место ночи.***
Зима в Хогвартсе после рождественских каникул всегда была особая. Не та предпраздничная, наполненная ожиданием и светом, а поскрипывающая, сырая, бесконечная. Январь 1994 года был вдвойне мрачным. За завтраком в третий учебный день, когда она намазывала масло на тост, незнакомая сова с мрачным видом сбросила ей на голову один смятый конверт. Надпись на дешёвой, розоватой бумаге гласила: «Держи лапы подальше от МИРОНА, ты мокрая курица из Слизерина! Он никогда не посмотрит на такую зазнайку как ты! Он с Бьянкой!». Ивон поморщилась, скомкала и сунула в карман мантии. Глупость. Второе письмо пришло после обеда, в перерыве между Заклинаниями и Нумерологией. Конверт был лиловым. Внутри лежала грубо сшитая тряпичная кукла с зелёными нитками, изображавшими волосы, и булавкой, торчащей из груди. К кукле был прикреплен клочок бумаги: «Больно? Ещё будет больнее» Ивон замерла в холодном коридоре, сжимая уродливую фигурку в руке. Ледяная волна прошла по спине – не страха, а брезгливого изумления. Кто-то потратил время. Кто-то ненавидел её достаточно для этого. Из-за чего? Из-за одного танца? Третий, четвёртый, пятый… К концу второго дня их скопилось около двадцати. Их приносили разные совы – усталые почтовые, нарядные личные, одна даже воробей-трансформер. Они валялись на её прикроватной тумбочке мрачной, разноцветной стопкой. Там были и просто злые («Убирайся в своё болото, гадина!»), и изощрённо-угрожающие («Твой патронус не спасёт от настоящей боли» — это уже было тревожно, кто-то знал о её способностях), и один, испачканный чем-то бурым, отдававшим запахом засохшей крови дракона. Лоретта, увидев это, побледнела и без слов принесла из оранжереи пучок «Успокоительного шалфея», который теперь тлел в углу комнаты, наполняя воздух дымным, умиротворяющим ароматом, бессильным против яда, исходившего от этих писем. Шарлотта сначала отнеслась к этому как к абсурдной шутке. — О, Боги, фанатки Вогтэйла! — фыркнула она, разглядывая одну из кукол. — Я слышала, они слетают с катушек, но чтобы такое… Это же уровень фанатизма женщин за сорок. Ты в каком-нибудь тайном фан-клубе не состояла, случайно? Не давала клятву крови ревнивой предводительнице? Но когда количество писем перевалило за десяток, её насмешливый тон сменился настороженностью. — Это уже не смешно, Ивон. Это организованно. Кто-то распространил твоё имя и адрес. И явно в каком-то… специфическом контексте. Ивон сидела на кровати, сжимая в руках последнее письмо, где её изобразили на карикатуре в обнимку с Мироном, а в углу красовалась виселица. Её лицо было каменным, но внутри всё кипело. Холодная, чистая ярость. Она не понимала источника. Что она сделала? Оттолкнула его. Была холодна. Какая причина для этой… кампании ненависти? — Я не понимаю, — сквозь зубы произнесла она, и голос её звучал ровно, но с таким напряжением, будто вот-вот лопнет струна. — Что им от меня нужно? Чтобы я извинилась за танец, на который меня вынудили? — Дорогая, логика и фанатизм — понятия несовместные, — вздохнула Шарлотта, подбирая с пола ещё один розовый конверт, разорванный когтями разгневанной совы. — Им нужно кого-то ненавидеть. Ты оказалась удобной мишенью. Вопрос в том, кто тебя в эту мишень превратил? Ответ пришёл на следующий день, и принёс его не сова сама Шарлотта. Она ворвалась в спальню после своих занятий по Зельеварению, её глаза горели не тревогой, а бешеной, почти истеричной яростью. В руках она сжимала свежий номер журнала «Ведьмин досуг». — Нашла, — выдохнула она, и её голос дрожал от смеха, в котором не было ничего весёлого. — Нашла источник чумы. Готовь свою ярость, дорогая. Тебя только что… нет, нас только что профессионально облили грязью. Эх, зря я отменила подписку на этот журнал пару месяцев назад. Она швырнула журнал на колени Ивон, раскрыв его на второй странице. — Смотри. Колонка «Ведьмины сплетни». Автор — наша общая любимица. Ивон опустила взгляд. И имя, и стиль ударили её, как пощёчина. Рита Скитер. Статья была озаглавлена: «Серенада для Слизеринской принцессы: как юное дарование Уоррингтон закрутило роман с рок-идолом?» Текст был написан в фирменном ядовито-слащавом стиле Скитер, где каждое слово было отравленной иглой. «…наш проницательный корреспондент не мог не заметить, как на шикарном празднике у заместителя главы Отдела магического транспорта Феликса Дэвис (чьи связи, надо сказать, продолжают удивлять) разгорелся один из самых жарких, в прямом смысле слова, романов этого сезона. Невероятно талантливый и, что уж греха таить, неотразимый солист группы «Ведуньи» Мирон Вогтэйл, чьё сердце считалось занятым (но об этом позже!), не смог устоять перед чарами юной Ивон Уоррингтон, едва достигшей совершеннолетия наследницы древнего, но слегка… поблёкшего на солнце скандалов рода. По данным анонимных источников, близких к паре, весь вечер они провели далеко не на виду у почтенной публики. Их видели удаляющимися в уютную подсобку хозяев, где, судя по нашим сведениям, и разгорелся пламенный роман, способный растопить даже лёд вокруг сердца самой суровой слизеринки. Что же привлекло зрелую, утончённую звезду в этой министерской дочурке? Тайные амбиции? Семейные связи? Или просто юношеская… непосредственность, так ценимая некоторыми мужчинами в возрасте? Остаётся лишь гадать, как отреагирует на это увлечение давняя пассия Вогтэйла, чьё положение теперь, кажется, пошатнулось…» Ивон читала, и мир вокруг сузился до этих отвратительных, кричащих строчек. Кровь прилила к лицу, а затем отхлынула, оставив ледяную пустоту. Руки сами собой сжали журнал так, что бумага пошла волнами. — Подсобка, — прошептала она, и её голос был страшен своим спокойствием. — Пламенный роман. Едва достигшей совершеннолетия. Министерская дочурка . Теперь понятны и фанатки. Им подарили образ врага — юную, наглую выскочку из «поблёкшего рода», соблазнившую их кумира. — Вся эта ложь… — начала Ивон, поднимая на Шарлотту горящие глаза. — Я… я растерзаю её. Напишу опровержение. Подам в суд. Где эта тварь? Её там не было! Она выдумала всё от первого до последнего слова! Шарлотта села рядом, и её лицо стало серьёзным. — Ты думаешь, она сама это выдумала? — тихо спросила она. — «Анонимные источники, близкие к паре». Кто это мог быть? Кто видел, как ты ушла? Кто знает планировку нашего дома достаточно, чтобы упомянуть подсобку? Кому выгодно выставить тебя в таком свете? Мысль была как удар током. Ивон вспомнила самодовольную ухмылку Мирона. Его фразу «Эту партию мы ещё не доиграли». Его раздражение, когда она сопротивлялась? Или… кто-то ещё? Может, та самая «давняя пассия»? Или просто гость, который увидел их танец и уход Мирона и решил создать пикантную сплетню? — Неважно, — сказала Ивон, вставая. Её движения были резкими, как у раненого зверя. — Я сейчас же пишу письмо в редакцию. И ей лично. Это клевета. Я требую немедленного опровержения. Она схватила перо и пергамент, но её рука дрожала от ярости. Слова не шли. Как опровергать такую грязь? Отрицать, что они были в подсобке? Они не были. Но само отрицание звучало бы жалко. Объяснять, что он ей противен? Это лишь подольёт масла в огонь. Она сидела, сжимая перо до побеления костяшек, чувствуя себя загнанной в угол. Письмо она так и не написала. И тут случилось неожиданное. Через два дня Шарлотта, уже следившая за всеми публикациями, снова влетела в комнату, на этот раз с лицом, выражавшим чистейшее изумление. — Ты не поверишь, — сказала она, размахивая новым номером «Ведьминого досуга». — Он ответил. Сам Мирон. Опроверг. Ивон выхватила журнал. В разделе писем читателей, выделенной рамкой, красовалось короткое заявление. «В свете недавних спекуляций в прессе, вынужден сделать заявление. Моё общение с мисс Уоррингтон на празднике у Дэвисов было мимолётным и исключительно светским. Мы разделили один танец и обменялись парой слов. Всякие намёки на нечто большее — плод буйного воображения и недобросовестной журналистики. Моё сердце и обязательства полностью принадлежат моей невесте, Бьянке Флауэр, и нашему будущему ребёнку. Прошу уважать наше личное пространство в этот прекрасный и ответственный момент нашей жизни. С уважением, Мирон Вогтэйл.» Текст был сухим, деловым, совершенно лишённым его привычного напускного шарма. Это было Ивон прочитала и почувствовала… пустоту. Он не защитил её. Он защитил себя. И свою невесту. Фраза «плод буйного воображения и недобросовестной журналистики» была брошена в сторону Скитер, но по факту объявляла бредом и саму ситуацию, в которую была втянута Ивон. Он не сказал: «Мы не уединялись». Он сказал: «Мы потанцевали и поговорили». Оставляя простор для домыслов. И главное — он выставил её случайным, незначительным эпизодом на фоне своей «настоящей» жизни с беременной невестой. Это было умно, цинично и… типично для его мира. — Видишь? — тихо сказала Шарлотта, наблюдая за её реакцией. — Он просто открестился. Скитер получила свою сенсацию (и, наверное, отступные от его менеджера, чтобы не копала дальше), он получил очки верного семьянина, его невеста успокоилась… А ты осталась с кучей писем от его фанаток и репутацией глупой девочки, которая попыталась увести звезду из семьи. Всё схвачено. — Его невеста… была в ярости? — машинально спросила Ивон, всё ещё глядя на журнал. — По слухам, которые папа узнал от своего знакомого из звукозаписывающей студии, — кивнула Шарлотта, — она устроила ему такой скандал, что стёкла в их особняке в Холихеде звенели. Потребовала публичного заявления. Вот он и сделал. Быстро и эффективно. Для их мира ты — просто помеха, которую нужно устранить из нарратива. И где-то на периферии этого шторма эмоций, тихо, но настойчиво, возникла ещё одна мысль. Мысль о Майлзе. Он читает «Ежедневный пророк», следит за официальными новостями. Но «Ведьмин досуг»? Вряд ли. Однако слухи… слухи из Министерства могли дойти до Отдела магического правопорядка. Кто-то из коллег мог поделиться пикантной сплетней: «Эй, Флэтхем, а твоя подружка-слизеринка, кажется, засветилась в обществе рок-звезды!» Сердце Ивон на мгновение сжалось от странного, противоречивого чувства — смеси страха, что он узнает эту грязь, и… чего-то ещё. Обидного ожидания? Что он, как минимум, спросит. Проявит хоть какую-то ревность, интерес, эмоцию. Его письмо пришло в обычную среду. Конверт был стандартным, почерк — безупречно ровным. Она вскрыла его с необычным для себя трепетом, которого стыдилась. «Дорогая Ивон, Надеюсь, твоё возвращение к учёбе прошло без осложнений, несмотря на сохраняющееся внешнее напряжение. В Министерстве продолжаются дебаты об ужесточении мер безопасности в свете инцидента с Блэком, что, как ты можешь догадаться, порождает новые пласты бюрократии. Моя текущая работа связана с анализом паттернов ложных сообщений о подозрительной активности, что, как ни странно, имеет прикладное значение для уточнения алгоритмов патрулирования. Интересный, хотя и кропотливый, кросс-анализ данных за последние пять лет показывает…» И далее на полторы страницы — сухой, детальный отчёт о своей работе. Ни слова о праздниках. Ни намёка на светскую хронику. Ни единого вопроса о том, как она провела Рождество. Ни тени сомнения, беспокойства или даже простого любопытства. Ивон дочитала письмо до конца, положила его на стол и уставилась в стену. В груди поднялась новая волна чувств, ещё более сложных и горьких, чем ярость на Риту Скитер или презрение к Мирону. Он не видел. Он не знал. Его мир, аккуратно разлинованный на столбцы данных и меморандумы, не пересекался с миром жёлтой прессы и истеричных фанаток. Для него её жизнь, её скандалы, её унижение — просто не существовали. Они были вне его поля зрения, как шум за окном кабинета. И это ранило. Ранило сильнее любой угрозы в письме с кровью. Потому что угрозы исходили от чужих, от врагов. А это равнодушие — от человека, который был её самой прочной, самой надёжной связью с миром. Связью, которая оказалась настолько узкой и специализированной, что в неё не поместилось ничего живого, ничего человеческого, ничего, что выходило бы за рамки логических схем и карьерных перспектив. Шарлотта, наблюдая за её каменным лицом и слишком блестящими глазами, осторожно спросила: — Что с тобой? От него письмо? — Да, — коротко бросила Ивон, сминая пергамент в руке, но тут же разгладила его, как будто даже это проявление эмоции было излишним. — Всё в порядке. Всё как всегда. Ничего нового. Она подошла к окну, за которым медленно падал снег, укутывая замок и границы, охраняемые дементорами. Внутри неё тоже была стужа. Ложь Риты Скитер была огнём, который жёг и злил. Равнодушие Майлза было тишиной после взрыва — пустой, безвоздушной, бесконечно холодной. Она стояла, сжимая в кармане гладкую деревянную поверхность своей сосновой палочки — инструмента несгибаемой воли. Но сегодня ей хотелось не стойкости, а хоть одного живого, тёплого слова.***
Официально тринадцать месяцев унизительных отработок у профессора Стебль закончились 19 декабря. Ивон помнила ту последнюю, ледяную субботу в оранжерее, прощальный взгляд, подаренный компас и ощущение закрытой двери. Ожидалось, что вместе с отработками закончатся и эти странные, вынужденные пересечения миров — слизеринской семикурсницы-отличницы и гриффиндорского пятикурсника-проказника. Их вселенные, казалось, должны были разойтись по своим орбитам, как и предсказывала сама логика. Но вселенная, как выяснилось, обладала своеобразным чувством юмора. Или, как предположила бы Ивон своим аналитическим умом, между двумя точками, однажды сблизившимися, возникает гравитационное поле, которое не так-то просто преодолеть. Первое послеканикулярное столкновение произошло неожиданно и прозаично — в заброшенном классе на третьем этаже, куда Ивон забрела в поисках тишины для заучивания особо сложной рунической последовательности из курса Флитвика. Дверь была приоткрыта, и оттуда доносилось негромкое, но интенсивное шипение, перемежаемое вздохами разочарования. — Нет, Фред, смотри — матрица стабилизации опять плывёт. От «Иммортуса» исходит обратная волна, она гасит саму искру. Нужен буферный контур, что-то вроде обратного осциллятора… — …который мы не можем втиснуть в формат стандартной хлопушки, иначе она будет размером с книгу, а не с конфету. Нужно искать другой принцип. Может, отказаться от визуального эффекта и оставить только звуковой? «Бах!» и всё. — Тогда пропадает вся соль! «Вечная искра» должна сверкать, чёрт возьми! Ивон заглянула внутрь. За покрытым пылью столом склонились две идентичные рыжие головы. Перед ними на пергаменте дымилась и потрескивала сложная светящаяся схема, явно самодельная. Джордж водил по ней палочкой, и от её конца отделялись золотистые нити магии, пытаясь залатать прореху в одном из узлов. Фред скрестил руки на груди, хмурясь. — Проблема в фазовом сдвиге между подпиткой и эмиссией, — прозвучал чёткий, посторонний голос. Оба Уизли вздрогнули и подняли головы. Джордж узнал её первой, и в его глазах мелькнуло не удивление, а скорее облегчение. Фред вытянул губы в усмешку. — О! Нашествие слизеринского гения. Пришла завершить начатое в оранжерее? Нас покарать за что-нибудь? — За попытку изобрести заклинание, которое нарушает базовый закон сохранения магической энергии в локальных системах, — парировала Ивон, подходя ближе. Она указала на один из рунических символов в схеме. — Вот здесь. Вы используете «Иммортус» не для консервации состояния, а как перманентный источник. Но он не генерирует энергию, он лишь фиксирует её мгновенное состояние. Вы пытаетесь заставить застывшую искру постоянно излучать, что абсурдно. Нужен внешний, но микроскопический источник подкачки. Джордж внимательно посмотрел на схему, потом на неё. — Подкачки… типа мини-лей-линии? Но как её встроить, не увеличивая объём? — Не лей-линия, — покачала головой Ивон. — Это снова громоздко. Нужно использовать резонанс. — Она взяла со стола запасное перо и, не спрашивая разрешения, начала набрасывать на краю пергамента. — Смотрите. Если заменить этот статичный узел на осциллирующую руническую связку, скажем, модифицированный «Вибрато» в связке с «Перпетуум» не в прямом значении, а как петлю обратной связи… Энергия будет не генерироваться, а циркулировать, теряя минимум. Искра будет мерцать, но не гаснуть. Теоретически. Наступила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием схемы. Фред и Джордж переглянулись. В глазах Фреда было скептическое любопытство, в глазах Джорджа — вспыхнувшее понимание и азарт. — Чёрт… — выдохнул Джордж. — Петля обратной связи… Это… Это может сработать. Но для расчёта резонансной частоты нужна… — …нумерологическая матрица, — закончила за него Ивон. — Да. Я могу её просчитать. Если дадите точные параметры желаемого эффекта: длительность свечения, интенсивность, допустимую частоту мерцания. Так началось. Неформально. Под предлогом «помощи со сложными чарами для их изобретений». Ивон объясняла это себе именно так — интеллектуальным вызовом. Практическим применением Нумерологии и Рун, куда более интересным, чем абстрактные задачи из учебника Вектор. И, конечно, это была отличная тренировка перед ЖАБА. Они встречались нерегулярно. Иногда в том же заброшенном классе, иногда в укромном уголке библиотеки, где мадам Пинс с подозрением косилась на двух Уизли, но терпела присутствие Ивон. Фред часто присутствовал на первых порах, но его быстро утомляла кропотливая работа с формулами и матрицами. Он чаще отлучался «по делам» или начинал предлагать абсурдные альтернативы вроде «а давайте сделаем, чтобы искра не горела, а пела гимн Гриффиндора?», после чего его выгоняли. Основная работа легла на негласный тандем Ивон и Джорджа. Ивон погружалась в цифры и символы, её палочка выписывала в воздухе сложные расчёты. Джордж же был практиком: он предлагал варианты материального воплощения схем, тестировал микродозы ингредиентов для «топлива», ловко манипулировал палочкой, пытаясь воплотить её теоретические выкладки в жизнь. Однажды, после особенно успешной сессии, когда им удалось стабилизировать мерцание миниатюрной «вечной искры» на целых десять минут, Джордж откинулся на спинку стула, вытирая сажей лоб. — Знаешь, Уоррингтон, без лести — ты гений. Фред говорит, что у тебя вместо сердца шестерёнка, но это он завидует. У тебя мозг — как тот самый идеальный обратный осциллятор. Всё разложит по полочкам. — Сердце-шестерёнка — это новый уровень поэзии от Уизли, — сухо заметила Ивон, но уголки её губ дрогнули. — Просто системный подход. Всё есть система. Даже хаос, который вы создаёте, имеет свою внутреннюю логику, иначе он не был бы таким… эффективно раздражающим. — Высшая похвала! — засмеялся он. Потом его лицо стало серьёзнее. — Слушай, я кое-что для тебя придумал. В качестве… ну, ответного жеста. За компас. Ивон насторожилась. Она помнила его смущённое «что-нибудь придумаю после праздников» в оранжерее. Не думала, что он серьёзно. — Тебе не было нужды, — сказала она, но без привычной холодности, скорее с лёгким смущением. — Была, — парировал он просто. — Ты первая нарушила негласное правило «никаких подарков между заклятыми врагами по разные стороны теплицы». Так что теперь моя очередь. Завтра. Здесь же, после ужина. Ладно? Он не стал ждать ответа, собрав свои чертежи и исчезнув с привычной для Уизли стремительностью. На следующий день Ивон пришла в условленное место с странным чувством лёгкой тревоги. Что он мог «придумать»? Какую-нибудь шутку-зрелище? Взрывающийся свёрток? Она была готова ко всему. Джордж уже ждал её. На столе перед ним лежал небольшой деревянный ящик, простой, но аккуратно сделанный, без всяких украшений. Он не улыбался, а смотрел на неё с необычной для него сосредоточенностью. — Не бойся, это не стреляет и не превращается в птицу, — сказал он, уловив её настороженный взгляд. — Во всяком случае, не должна. Я всё сто раз проверил. Ну… почти сто. Он подвинул ящик к ней. Ивон осторожно открыла крышку. Внутри, на мягкой тёмно-синей ткани, лежали очки. Но не простые. Оправа была тонкой, из тёмного, почти чёрного металла, с едва заметным винтовым узором на дужках. Стекла (или то, что ими казалось) были абсолютно прозрачными, но в их глубине мерцали крошечные, похожие на звёзды, точки. К очкам прилагалась небольшая металлическая пластинка с миниатюрными руническими символами по краям. — Это… — начала Ивон, не понимая. — «Окуляры обратной перспективы», — сказал Джордж, и в его голосе прозвучала гордость изобретателя, лишённая обычного бахвальства. — Идея пришла после твоего компаса. Ты говорила, что твой, фамильный, вечно вертелся, не находя настоящего севера. Эти… они тоже не показывают то, что все видят. Они показывают обратное. Вернее, альтернативное. Он взял очки и осторожно надел их ей, его пальцы на секунду коснулись её висков. Ивон замерла. — Смотри, — прошептал он. Она посмотрела через стёкла на комнату. Всё было как прежде: стол, книги, пыльные лужи солнечного света. Но затем она заметила разницу. На стенах, поверх обычной каменной кладки, проступали лёгкие, едва видимые контуры — следы старых заклятий, магические «шрамы» на камне. На столе, рядом с ящиком, мерцал слабый след её собственной магии от вчерашних расчётов — золотистый призрак цифр и линий. Она перевела взгляд на Джорджа. И застыла. Вокруг него не было никакого сияния или ауры. Но очки показывали не его самого, а… отражённый свет. Тонкие, почти невидимые нити — следы его мыслей? Его намерений? — тянулись от него к разным предметам в комнате: к ящику с инструментами, к потрёпанному учебнику по Защите, валявшемуся в углу, к окну. А ещё… она увидела едва уловимый, тёплый золотистый контур, повторяющий её собственный силуэт. Как будто очки фиксировали не его сущность, а то, на чём в данный момент сосредоточено его внимание. И значительная часть этого внимания, этих невидимых нитей, была направлена на неё. Не навязчиво, а… сфокусированно. С любопытством и той самой сосредоточенностью, которую она видела в его глазах, когда он работал над схемой. — Они… показывают фокус внимания? — тихо спросила она, не отводя взгляда. — Что-то вроде того, — кивнул Джордж, снимая очки с неё. Мир снова стал обычным. — И остаточную магию. И слабые защитные поля. Это… инструмент для того, чтобы видеть то, что обычно упускаешь. Обратную сторону видимого. Не истину, а… альтернативный угол. Как та стрелка, что ищет не север. Я подумал… тебе, как будущему ликвидатору, может пригодиться. Чтобы видеть не только то, что заклятие делает, но и на чём оно держится, куда тянется его энергия. Или… — он сделал паузу, — чтобы в толпе видеть, кто на самом деле на тебя смотрит, а кто просто делает вид. Ивон взяла очки из его рук. Они были тёплыми от его прикосновения и удивительно лёгкими. — Это невероятно, — сказала она честно, вращая их в руках. — Ты сделал это сам? Руны на пластине — для калибровки? — Да, — он снова стал немного смущённым. — Фред помогал с поиском кристаллов для линз, но основную схему и привязку делал я. Это прототип. Они могут чуть искажать периферийное зрение, и долго их носить нельзя — голова заболит. Но в качестве инструмента на короткое время… Думаю, сгодится. Он не спрашивал, нравится ли подарок. Он видел её реакцию. Ивон смотрела на ящик, на очки, на его ожидающее лицо. Это был не просто подарок. Это был результат часов работы, понимания её сути, её слов о компасе, её будущей профессии. Это был подарок, в котором не было ни намёка на светский шик, как в «Лунном шпиле», ни холодной практичности, как мог бы подарить Майлз («Оптический детектор магических полей, модель третья, для повышения эффективности осмотра объектов»). Это было что-то личное, уникальное и… очень точно в неё попадающее. — Спасибо, — сказала она, и это простое слово прозвучало тяжелее, чем все её академические речи. — Это… самый необычный подарок, который мне когда-либо дарили. Джордж улыбнулся, и в этот раз его улыбка была спокойной, без тени озорства. — Ну, мы же специалисты по необычному. Рад, что удостоился высшей оценки от мисс Системный Подход. С этого момента их «неформальные консультации» обрели новое, неуловимое качество. Да, они по-прежнему говорили о чарах, матрицах и резонансах. Но теперь между ними лежал этот подарок — молчаливое признание, что их общение вышло за рамки необходимости. Теперь они искали встреч. Иногда это был быстрый обмен репликами в коридоре, когда он, пробегая с Фредом, успевал кинуть: «Уоррингтон, насчёт той петли обратной связи — а если задействовать не второй, а третий гармонический ряд?». И она, уже вечером, находя свободную минутку, чертила ответ на клочке пергамента и оставляла его в условленной трещине у статуи одноглазой ведьмы. Иногда они встречались поздно вечером, когда библиотека закрывалась, в том самом заброшенном классе. Теперь это было их негласное место. Джордж приносил новые полубезумные идеи («самовязанные носки, которые убегают от того, кто их пытается надеть»), а Ивон с невозмутимым видом разбирала их на составляющие, находя изъяны и предлагая решения. Он называл её своим «тайным оружейником», а она в ответ — «главным по сдерживанию разрушительного кретинизма».***
День Святого Валентина в Хогсмиде был подобен нашествию розовых, пищащих дементоров. Вездесущие купидончики, нанятые, как поговаривали, самим Златопустом Локонсом в бытность его преподавателем, носились по улицам, путая пары и зачитывая неуклюжие любовные четверостишия. Ивон шла по заснеженной улице, плотнее закутываясь в тёмно-зелёное пальто, чувствуя себя так, будто попала в чужой, слишком яркий и бессмысленный спектакль. Свидание с Майлзом было запланировано ещё в январе, одним из тех сухих пунктов в их переписке: «Встретимся в Хогсмиде 14.02 для обсуждения твоих планов после ЖАБА. 13:00, кафе «Мадам Паддифут». Будет логично». Ни намёка на романтику, только «логично». От этого тошнило сильнее, чем от всеобщей слащавости вокруг. Подходя к двери кафе, украшенной гирляндами из бумажных сердец, которые нервно подрагивали на ветру, она на секунду задержала взгляд. Её внутренний компас, та самая неугомонная стрелка, дёрнулся и беспомощно закружился. Она чувствовала не волнение, а глухое, фоновое сопротивление. Как будто её ведут на важную, но абсолютно ненужную лекцию. Именно в этот момент её периферийное зрение зафиксировало движение на другой стороне улицы. Из «Трёх Метелок» с громким смехом и вознёй вывалилась группа гриффиндорцев. Сердце Ивон неожиданно и глупо ёкнуло. Среди них были Фред и Джордж Уизли. Они были в компании своих однокурсниц и товарищей по команде — Анджелины Джонсон и Алисии Спиннет. Девушки смеялись, что-то кричали им вслед, а близнецы, ухмыляясь, отвечали какой-то шуткой. Джордж, в старом потрёпанном кожаной куртке поверх мантии, обернулся, чтобы что-то сказать Анджелине, и его взгляд на мгновение скользнул через улицу. Он увидел её. Их глаза встретились на долю секунды — она, замершая на пороге кафе в своём строгом пальто, он — в центре шумной, весёлой ватаги. На его лице не было ни удивления, ни насмешки. Просто быстрое, оценивающее скольжение взгляда — от неё к вывеске «Мадам Паддифут» и обратно. Он слегка приподнял бровь, едва заметно кивнул, а потом его отвлек окрик Фреда, и он, улыбнувшись уже не ей, а своим друзьям, скрылся внутри «Трёх Метелок» вместе со всеми. Этот взгляд длился не больше двух секунд. Но для Ивон он растянулся в целую череду ощущений. В нём не было вопроса. Был простой, безоценочный факт: «А, Уоррингтон. На свидании. В кафе для пар». И что-то ещё… какая-то тень в глубине его глаз, которую она не успела расшифровать. Может, лёгкая ирония? Или что-то другое? Она резко отдернула руку от двери, как будто её обожгло. Что со мной? — пронеслось в голове. Это был просто Джордж Уизли. Тот, которому она иногда помогала по изобретениям. Неформальный знакомый. Ничего больше. Почему вид его в компании весёлых, симпатичных однокурсниц вызвал у неё такой странный, сжимающий холодок под рёбрами? Почему мысль о том, что он сейчас там, в «Трёх Метелках», смеётся с Анджелиной Джонсон (быстрой, красивой, своей в его мире), казалась такой… неуместной? Она с силой толкнула дверь и вошла в кафе. Атмосфера внутри была ещё более удушающей. Воздух пах корицей, растопленным шоколадом и потом от стараний завуалированной нервозности. Столики были заняты парами, большинство из которых выглядели не менее неловко, чем она себя чувствовала. Майлз уже сидел за столиком у окна. Он был безупречен: тёмный деловой костюм (он явно приехал прямо из Министерства), галстук, волосы, уложенные с геометрической точностью. На фоне всеобщей розовой вакханалии он выглядел как инопланетянин, случайно затесавшийся на карнавал. — Ивон, — кивнул он, вставая, чтобы поприветствовать её. — Ты пунктуальна, как всегда. Садись. Я уже заказал чай. Английский, без добавок. Надеюсь, это соответствует твоим предпочтениям. — Идеально, — автоматически ответила она, садясь на стул, который пискнул под ней жалобно, как одно из тех валентинковых украшений. Она изо всех сил старалась выбросить из головы образ рыжей головы, скрывающейся в дверях паба. Их разговор начался, как обычно, с обсуждения её успехов. Майлз расспрашивал о прогрессе в подготовке к ЖАБА, давал советы по тайм-менеджменту, упомянул, что в Министерстве сейчас активно набирают стажёров в Отдел магических аварий и катастроф, и что её сертификат Гринготтса был бы большим плюсом. — Однако, — сказал он, отодвигая пустую чашку и складывая руки на столе, — я хотел обсудить более долгосрочные перспективы. Твоё поступление в Гринготтс, даже в случае успеха, подразумевает длительную стажировку и, возможно, командировки. Лондон остаётся логичным центром для карьерного роста в этой сфере. Ивон кивала, слушая его ровный, лишённый эмоций голос. Её мысли, однако, были где-то далеко. Она вспоминала, как Джордж, с лицом, вымазанным синим соком лунных ягод, говорил о «белом шуме» в голове. Как он смеялся над её «Троллем» по Травологии. Как его пальцы аккуратно надевали ей очки в заброшенном классе. — …поэтому я счёл целесообразным, — продолжал Майлз, и его слова словно пробивались к ней сквозь толщу воды, — арендовать жильё не в самом центре, а в более спокойном районе на окраине. Квартира небольшая, но функциональная. Две комнаты, кабинет, приемлемая кухня. Логистика до Министерства и потенциального офиса Гринготтса в Лондоне оптимальна. Он сделал паузу, смотря на неё. Его серо-голубые глаза были чисты от каких-либо намёков или сомнений. В них читалась только уверенность в правильности принятого решения. — Я подумал, что после твоего выпуска, пока ты будешь проходить стажировку или искать постоянное место, это могло бы быть… практичным решением. Для тебя. Чтобы не тратить ресурсы на поиск жилья в условиях неопределённости. Он не сказал «переезжай ко мне». Он сказал «это могло бы быть практичным решением». Он давал ей логичную, взвешенную опцию. Как всегда. Ни давления, ни романтики. Только холодный, безупречный расчёт. Ивон смотрела на него, и в её голове вдруг с жестокой ясностью возникла картина. Она видела эту маленькую, функциональную квартиру. Безупречно чистую, с разложенными по полочкам книгами, с графиками на стенах, с тишиной, нарушаемой только тиканьем точных часов. Она видела себя там. Вечер за вечером. Разговоры об эффективности. Отчёты о проделанной работе. Молчаливые ужины. И этот человек напротив — умный, предсказуемый, безопасный. И абсолютно чужой. А потом, резким контрастом, всплыл другой образ. Заброшенный класс. Запах пыли, магической пыли и дыма от неудачных экспериментов. Смех. Безумные идеи. Очки, показывающие «обратную сторону». Рука, небрежно вытирающая сажу со лба. И этот странный, сжимающий холодок под рёбрами при виде его с кем-то другим. О, Мерлин, — пронеслось у неё в голове с осознанием, которое обрушилось на неё с такой силой, что у неё перехватило дыхание. Это не было просто симпатией или дружбой. Это было оно. То самое неуместное, нелогичное, запретное чувство, которое она так долго отрицала, от которого бежала в холодные объятия разума и договорённостей с Майлзом. И оно пришло не с фанфарами и страстью, как у Флер, а тихо, исподволь, как запах озера и земли после дождя. И имя ему было — Джордж Уизли. Гриффиндорец. Проказник. Пятикурсник. Человек из другого мира. И человек, который, судя по сегодняшней сцене, прекрасно обходился без неё в своём ярком, шумном мире. — …конечно, это требует обсуждения, но я считаю, что толщина днища в данном случае не является критичным параметром, учитывая технологию закалки, которую они применяют, — закончил свою мысль Майлз. Ивон, всё ещё находясь в плену своего ошеломляющего открытия, услышала только обрывки: «толщина… днища… не критично». Её мозг, отчаянно пытаясь вернуться в реальность, схватился за эти слова как за якорь. Котлы? Он говорил о котлах? Возможно, это какая-то министерская аналогия о прочности какого-то отдела? Она механически кивнула, её лицо было абсолютно бесстрастным. — Да, конечно. С испанскими поставщиками всегда так. Если технология закалки соответствует стандарту, то вторичные параметры можно нивелировать. Майлз слегка нахмурился. Он смотрел на неё с лёгким недоумением. Потом его лицо снова стало гладким. Он, видимо, счёл её ответ немного странным, но не противоречащим общей логике его рассуждений (о чём бы он ни рассуждал на самом деле). — Именно. Я рад, что ты это понимаешь. Значит, в принципе, ты не против рассмотреть этот вариант? Квартиры, я имею в виду. Ивон снова кивнула, всё ещё глядя куда-то мимо него, в розовое сердечко, прилипшее к окну. — Да. Практично. Нужно обдумать. Её голос звучал плоским, лишённым всякой интонации эхом. Внутри же всё бушевало. Она только что осознала, что влюблена в другого. А только что автоматически согласилась рассмотреть вариант переезда к этому человеку, сидящему напротив. Абсурд. Катастрофа. Ирония судьбы, достойная пера Риты Скитер. Остаток свидания прошёл в тумане. Майлз говорил о новых процедурах в Отделе, она кивала и давала односложные ответы. Её разум был разделён надвое: одна часть вела этот бессмысленный диалог, другая — с ужасом и странным, щемящим восторгом анализировала новое открытие. Каждое его слово о «логичности» и «практичности» теперь резало слух, как фальшивая нота. Ей хотелось встать и выбежать отсюда. Туда, где было шумно, нелогично и… настоящее. Когда они наконец вышли на холодный воздух (Майлз вежливо поцеловал её в щёку на прощание, этот жест теперь казался посягательством), Ивон осталась стоять на улице, глядя, как его строгая фигура удаляется. Она глубоко вдохнула, и морозный воздух обжог лёгкие, но не прояснил мысли. Её взгляд сам потянулся к «Трём Метелкам». Оттуда по-прежнему доносился гул веселья. Она представила, что там, внутри. Смех, шутки, возможно, он танцует с Анджелиной Джонсон под какую-нибудь весёлую маггловскую музыку, которую они наверняка как-то приспособили. Она повернулась и пошла обратно к замку, одна. Снег хрустел под её каблуками. Осознание жгло изнутри, как раскалённый уголь. Она была влюблена в Джорджа Уизли. И у неё не было ни малейшего представления о том, что с этим делать. Мир её чётких планов — Гринготтс, карьера, предсказуемое будущее с Майлзом (или в одиночестве, но по плану) — дал трещину. В него ворвался хаос. Тот самый хаос, который она так старалась контролировать. И самое ужасное было в том, что, несмотря на весь страх и неразбериху, где-то в самой глубине, под слоем паники, шевелилось крошечное, тёплое чувство облегчения. Потому что наконец-то её внутренний компас, та самая вечно вращавшаяся стрелка, дрогнул и замер, показывая одно-единственное, ясное и совершенно невозможное направление.
