Искусство необходимого выбора

      

Июнь, 1994 год

      Экзамены растянулись на полторы недели, превратив середину июня в череду напряжённых, выхолощенных дней, где мир делился на «до», «после» и мучительное «сейчас». Каждый день приносил новое испытание, проводимое незнакомыми волшебниками и ведьмами из Министерства магии, чьи лица казались отлитыми из того же безразличного камня, что и стены экзаменационных залов.       Тишина в кабинете на третьем этаже была настолько густой, что можно было услышать скрип пера Перси Уизли, выводившего заглавную букву с таким напряжением, словно он высекал её на камне. Ивон украдкой взглянула на него. Он сидел, выпрямившись в три погибели, его рыжие волосы казались неестественно яркими в тусклом свете комнаты. Они были вдвоем.       Министерская экзаменаторша, ведьма с лицом, напоминавшим строгий греческий профиль, разложила перед ними пергаменты.       — Древние Руны. Двенадцать вопросов. Три часа. Приступайте.       Ивон пробежала глазами по заданиям. «Проанализируйте синтаксическую ошибку в рунической надписи на могиле Хельги Чернокнижницы... Объясните семантический сдвиг руны «Манназ» в контексте кодексов острова Мэн...» Сухая, чёткая материя. Её стихия. Она погрузилась в работу, и мир сузился до острия пера и ровных строчек её ответов. Через час, оторвавшись, чтобы проверить черновик, она заметила, что Перси нервно постукивает ногой об ножку стола. Тук-тук-тук. Ровно, как метроном. Сначала это лишь отвлекало, потом начало раздражать. На вопросе о сравнительном анализе футарков она не выдержала и, не поднимая головы, тихо, но чётко прошипела:       — Мистер Уизли. Ваша нога.       Постукивание прекратилось на целых пять минут. Потом началось снова, но уже тише, будто он пытался заглушить звук собственной мантией. Ивон сжала челюсти и ускорила темп, решив закончить раньше, лишь бы вырваться из этого ада на двоих. Сдавая работу, она поймала на себе взгляд экзаменаторши. В тех карих, невыразительных глазах мелькнуло что-то вроде понимания.              — Я умру, — объявила Шарлотта, плюхаясь на траву у озера. Солнце припекало, но она дрожала мелкой дрожью. — Умру прямо здесь, и на моей могиле напишут: «Здесь лежит Шарлотта Дэвис, раздавленная защитными невербальными чарами».       — Никто не умрёт, — устало сказала Лоретта, протягивая ей термос с успокоительным чаем. — Выпей, и перестань думать о щитах. До Чар ещё час.       — А у тебя как, Ивон? Руны? — спросила Шарлотта, делая глоток и морщась.       — Нормально, — Ивон прислонилась спиной к стволу ивы. — Сложно, но логично. Атмосферу портил только Перси Уизли и его нервная нога. Он барабанил ею, как будто отбивал такт похоронного марша по своим карьерным амбициям.       — О, Перси, — фыркнула Шарлотта, на мгновение отвлекшись от своего ужаса. — Он, наверное, уже мысленно написал автобиографию «Как я сдал все ЖАБА на «Превосходно» и спас магическую Британию». Бедняга. Так напрягаться в восемнадцать лет — это преступление против молодости.       Нумерология подтвердила её опасения о Перси. Их снова посадили в одной комнате, и его нога заходила под столом с новой силой, будто пыталась выбить на Морзе сообщение «SOS». Задачи были хитрыми, заковыристыми, требовали не столько вычислений, сколько интуитивного прыжка. «Определите «число души» артефакта, если известно, что сумма всех его энергетических констант, возведённых в квадрат, даёт простое число, а разность...» Ивон вязла в третьей задаче, когда этот мерзкий стук окончательно выбил её из колеи. Она резко обернулась и поймала его взгляд. Его лицо было бледным, на лбу выступил пот.       — Мистер Уизли, Вы не могли бы... — начала она ледяным тоном.       — Прошу прощения, — пробормотал он, и нога замерла, но через минуту его пальцы начали отбивать ту же дробь по краю стола. Ивон сдалась. Она впилась взглядом в пергамент, пытаясь мысленно заглушить этот раздрай. Справилась она хуже, чем ожидала. Сдавая работу, она чувствовала не удовлетворение, а досаду. Из-за такой ерунды.       В коридоре её догнала Лоретта, только что вышедшая со своего экзамена по Травологии.       — Ну как? — спросила Лоретта, вглядываясь в её лицо.       — Нога Уизли, — мрачно констатировала Ивон. — Она должна быть объявлена оружием массового поражения нервной системы. Не смогла сконцентрироваться из-за этого стука.       Лоретта вздохнула.       — Забудь. Следующая — История. Там будут только перья скрипеть. И, надеюсь, призраки.       История Магии проходила в Большом зале, превращённом в лес индивидуальных кабинок. Призрак-экзаменатор, полупрозрачный волшебник в мантии столетней давности, парил между рядами, и от него веяло таким холодом, что некоторые ученики кутались в шарфы. Ивон летела на автопилоте через вопросы о Восстании гоблинов, Статуте о Секретности, спорах о правах кентавров. Её рука выводила ответы чётко, почти механически. Пока она не наткнулась на вопрос №11.       «Оцените долгосрочные социально-экономические последствия «Актов о прозрачности» Кингаса Уоррингтона для магического сообщества Великобритании, с приведением конкретных примеров».       Перо дрогнуло у неё в пальцах. Она не могла написать правду. Но и цитировать лукавый, приглаженный официальный нарратив было теперь невозможно. Это было бы предательством по отношению к тому, что она узнала. Время текло. Она слышала, как сосед по кабинке уже вовсю скрипел пером. Ивон сделала глубокий вдох и начала писать. Сухо, нейтрально, с отсылками к статистике занятости гоблинов в банковском секторе «до» и «после», к росту административных судов. Ничего личного. Только факты, которые можно проверить в открытых архивах Министерства. Получился идеальный, бесстрастный, пустой ответ. Когда она закончила, у неё было ощущение, что она только что совершила маленькое, но значимое предательство самой себя.       Вечером, на их ночной встрече, она рассказала об этом Джорджу. Они сидели на широком подоконнике в заброшенной классной комнате, ноги свесив в тёмную пустоту шахты лестницы.       — И что, ты написала, что твой предок был молодцом? — спросил он, обнимая её за плечи.       — Нет. Я написала так, будто это был просто закон о налогах. Сухое, скучное, никого не обижающее ничего. — Она горько усмехнулась. — Самый правильный с точки зрения экзамена ответ. И самый неправильный с точки зрения... всего остального.       — Эй, — он повернул её лицо к себе. В свете луны его глаза казались тёмными и очень серьёзными. — Ты не должна была раскрывать семейные тайны на ЖАБА. Ты сделала то, что нужно было сделать. Чтобы пройти. Чтобы получить шанс. Диверсант помнит о цели, да?       — Да. Цель — выжить и пройти дальше.       — Вот и славно, а теперь забудь про предков. Смотри.       Он достал из кармана два леденца на палочке, один из них был ярко-розовым и дымился лёгким фиолетовым паром.       — Это новый прототип. «Леденец воспоминаний». В теории, когда рассасываешь, должен вызывать случайное счастливое воспоминание. Фред пробовал — ему приснилось, как он в пять лет украл у меня последнее печенье. Не знаю, насколько это счастливо для него, но...       Она рассмеялась и взяла леденец. Он оказался со вкусом черники и дыма, и в голове у неё промелькнуло неожиданное воспоминание: не о Джордже, а о том, как она, лет десяти, с Филиппом, тогда ещё малышом, прятались от няни в зимнем саду поместья. Простое, тихое, своё воспоминание, не запятнанное ничем. Она рассказала ему.       — Видишь? Работает, — улыбнулся Джордж. — Пусть даже память не обо мне. Главное — оно хорошее.       Практический экзамен по Заклинаниям был на удивление простым. Тот же министерский чиновник с острым носом, что принимал Нумерологию, наблюдал, как они по очереди заставляли перья парить в сложных фигурах, наполняли пустые сосуды водой «Агваменти» и демонстрировали точность в заклинаниях починки. В перерыве перед теорией Заклинаний Шарлотта, уже отстрелявшаяся по этому предмету, выглядела почти живой.       — Кажется, я не облажалась! — объявила она, развалившись на диване в гостиной Слизерина. — Мой кувшин был полон до краёв, а сломанная чашка склеилась так, что шва не видно! Я даже позволила себе маленькую улыбку экзаменатору. Он, кажется, счёл это за дерзость, но мне всё равно!       Лоретта, практиковавшаяся в невербальных чарах на подушках, лишь покачала головой:       — Только не обольщайся раньше времени. Теория может всё испортить.       — О, перестань быть моей совестью, Лора! Дай мне пять минут триумфа!       Ивон улыбалась, глядя на них.       Трансфигурация стала неожиданным подвохом. Теория далась легко, но на практике что-то пошло не так. Нужно было превратить крысу в изящную табакерку с работающим механизмом. Крыса Ивон — нервное, юркое существо — оказалось на редкость сопротивляющимся материалом. Табакерка получилась, но была корявой, угловатой, и крышка открывалась с противным скрипом, будто жалуясь на свою участь. Экзаменатор, строгая дама в очках-половинках, поморщилась.       — Работает, но элегантности и чистоты трансформации не наблюдается, мисс Уоррингтон. Животное явно боролось.       Ивон кивнула, сгорая от стыда. Она слишком уверовала в свою технику после удачных заклинаний. Вышла из класса с противным осадком. «Запорола», — сухо констатировал внутренний голос.       Этой ночью она пришла на встречу с Джорджем расстроенная. Он сразу заметил.       — Что случилось? Нога Перси нашла тебя и на экзамене по Трансфигурации.       — Хуже. Я сделала уродливую табакерку из несчастной крысы. Она выглядела так, будто я пытала её, а не трансфигурировала.       Он рассмеялся, не злобно, а как-то по-доброму.       — И что? Ты думаешь, кому-то в Министерстве нужна твоя табакерка? Они проверят, работает ли магия. Всё. Они не будут выставлять её на аукцион. Ты не запорола, ты просто... сделала функциональный, но неэстетичный предмет. Как мои первые взрывающиеся носовые платки. Они взрывались, но разлетались на такие клочья, что потом неделю прибираться.       Его аналогия была дурацкой, но сработала. Она прислонилась к нему, и напряжение стало потихоньку уходить.       — Спасибо. За то, что ты... такой.       — Всегда пожалуйста. Я специализируюсь на разубеждении перфекционистов. Особенно красивых.       Последним рубежом была Защита от Тёмных Искусств. Теория была кошмаром: классификация, правовые нормы, симптоматика проклятий. Ивон писала до судороги в пальцах. Но практика... Практика стала откровением.       Зал был поделён на сектора. В одном на тебя нападал боггарт (её принял форму Сириуса Блэка, но как-то блёкло, без настоящего ужаса в глазах). В другом нужно было показать диагностику и первую помощь на манекене, поражённом простым проклятием, а потом пришла очередь патронуса.       — Продемонстрируйте корпороральное заклинание, — сказал экзаменатор, мракоборец с шрамом через бровь. — У вас три попытки.       Ивон встала в центр круга. Патронусом она овладела ещё в Алтаире, но он никогда не принимал анимагической формы. Она думала о чём-то счастливом, как учил Люпин. О получении ключа от квартиры? Слишком свежо и тревожно. О будущей должности в Гринготтсе? О приключениях, которые ждут? Мысли метались. Из кончика её палочки вырвалась лишь слабая серебристая дымка, которая тут же рассеялась.       Вторая попытка. Она попыталась вспомнить смех Филиппа. Дымка стала гуще, но формы не обрела.       Экзаменатор смотрел без эмоций. «Третья и последняя».       В панике её ум услужливо подсунул самое яркое, самое тёплое, самое запретное воспоминание последних месяцев: не поцелуй, не объятия, а тот самый момент в её пентхаусе, когда Джордж, выслушав её исповедь об архиве, обнял её и назвал диверсантом.       — Экспекто патронум!       Заклинание вырвалось мощным выдохом. Из палочки хлынул поток ослепительно-серебристого света, который сгустился, принял форму, обрёл плоть и грацию. На полпути между экзаменатором и Ивон выпрямилась, грациозно выгнув спину, крупная, сильная рысь. Её шерсть переливалась лунным металлом, глаза горели холодным, разумным светом. Существо сделало шаг вперёд, бесшумно поставив лапу на каменный пол, и обернуло свой взгляд на Ивон, будто проверяя, всё ли в порядке.       В зале на секунду воцарилась полная тишина. Даже экзаменатор выпрямился, его профессиональное равнодушие дало трещину.       — Корпороральный патронус, — констатировал он, и в его голосе прозвучало уважение. — Рысь. Сильный, чёткий образ. Отлично, мисс Уоррингтон. Чрезвычайно отлично.       Рысь, выполнив свою миссию, медленно рассыпалась на множество серебристых искр. Ивон стояла, дрожа от выброса адреналина и магии, но внутри у неё пело. Она не просто справилась. Она сделала это, думая о нём. И он, сам того не зная, подарил ей силу для её самой важной на сегодня победы.       В ночь после последнего экзамена они втроём лежали на полу в их спальне, сдвинув кровати, и смотрели в потолок, где Лоретта навела слабые светящиеся звёзды.       — Всё, — прошептала Шарлотта. — Больше ничего. Пустота.       — Не пустота, — поправила Лоретта. — Ожидание.       — Я своё ожидание проведу в коме, — заявила Шарлотта. — Разбудите меня, когда придут результаты, или когда мой француз приедет на белом коне. Что случится раньше.       Ивон молчала. Она думала о серебристой рыси. О том, как экзаменатор сказал «чрезвычайно отлично». О том, что где-то там, в Министерстве, лежали её пергаменты, и теперь судьба её ближайшего будущего была в чужих руках, но также она думала о ключе в кармане, о письме из Гринготтса и о том, что через несколько часов, глубокой ночью, она снова увидит того, чьё лицо помогло ей призвать самое сильное защитное заклинание в её жизни. И, несмотря на всю усталость и неизвестность, это знание согревало её изнутри тихим, неугасимым светом.       

***

      Ночь после последнего экзамена была не такой, как все предыдущие. Тишина в замке была уже не предгрозовой, а как после долгой бури, насыщенной усталым облегчением. В этой тишине Ивон и Джордж бродили по знакомым, погружённым в сон коридорам, но теперь их шаги не были поспешными, крадущимися. Они просто шли, держась за руки, будто имели на это полное право.       — Странно, — тихо проговорила Ивон, проводя ладонью по прохладному, шершавому камню стены в коридоре третьего этажа. — Меньше, чем через неделю этого не станет. Ни этих стен, ни этого запаха — воска, старых книг и чего-то вечно сырого. Будут другие стены и другие запахи.       Её охватила лёгкая, но навязчивая тоска. Хогвартс был не просто школой. Это была крепость, бегство, арена всех её битв и открытий, и вот она стоит на пороге, готовая его покинуть, и внезапно каменные громады кажутся почти… родными.       — Задержи дыхание, — сказал Джордж, останавливаясь. — Глубоко вдохни и запомни. Запах следа от нашей взорвавшейся бомбочки-вонючки в том углу. Видишь, пятно ещё не отмыли. Смесь тухлого яйца и ностальгии. Вот как ты должна запомнить это место.       Она фыркнула, отгоняя сентиментальность.       — Романтично.       — Ага, но главное — запомни те, где мы целовались, — его глаза весело сверкнули в полумгле. — Вот здесь, у этой дурацкой вазы с подсолнухами. Здесь, на этом повороте, где ты споткнулась о скользкий камень. В заброшенном астрономии, потом у самого большого телескопа… Это и есть твой настоящий Хогвартс. Карта сокровищ.       — Карта сокровищ ещё достаточно пуста, — заметила она, играя его пальцами. — Есть ещё множество… неисследованных территорий.       Джордж остановился, и его лицо озарилось лукавой, преувеличенно серьёзной улыбкой.       — Мисс Уоррингтон, это прозрачный намёк, и я его принимаю. За оставшиеся дни мы обязаны исправить это досадное упущение. Каждый закоулок, каждая пустующая аудитория, каждый…       — А-А-А-А! ВОРЫ! НОЧНЫЕ ПОЛЗУНЫ! ЛАСКУНЧИКИ В ТЕНИ!       Из потолка прямо перед ними, с визгом и хохотом, вынырнул Пивз. Призрак с размалёванным лицом замер в воздухе, оглядывая их с преувеличенным любопытством.       — Уизли! — проскрежетал он, но в его голосе не было обычной злобы. Скорее, деловое оживление. — И… о-хо-хо! Гроза растений из подземелий! Парочка!       Джордж, вместо того чтобы испугаться, лишь вздохнул.       — Привет, Пивз. Тихо. Мы просто… составляем карту влажности в ночном замке. Очень важное исследование.       — Карту! — Пивз захихикал, сделав сальто в воздухе. — Я знаю, какую карту ты составляешь, рыжий проказник! Но молчу! Молчу! За тобой, Уизли, хоть какой-то толк есть! Взрывы, шалости! А она… — он указал грязным пальцем на Ивон, — у неё самый долгий срок отработок в оранжереях за всю историю! Рекорд! Уважаю! Значит, тоже умеет пакостить, хоть и тихо! Вы — мои любимые грешники сегодня! Идите, идите! Пивз не выдаст! Но если увижу, что целуетесь у моей любимой рыдающей девы на втором этаже — залью вас чернилами! Там мое место!       Он, громко захохотав, провалился сквозь пол, оставив после себя лёгкий запах плесени и ощущение сюрреализма.       — Видишь? — сказал Джордж, снова беря её за руку. — Даже Пивз нас благословляет. Это судьба.       Они поднялись на четвёртый этаж, в тихий тупичок, где висел большой, немного грустный портрет клоуна, дремавшего в своём кубе. Здесь, в полосе лунного света из узкого окна, Джордж притянул её к себе, и их тени слились на стене. Поцелуй был долгим, сладким, лишённым прежней спешки — как будто у них и вправду было всё время в мире.       Именно в этот момент из-за угла донёсся низкий, маслянистый голос и более тихий, мелодичный.       — …сомневаюсь, Альбус, что столь поспешные меры необходимы. Патруль уже усилен.       — Тем не менее, Северус, осторожность никогда не бывает излишней. Особенно в свете…       Шаги и голоса приближались. Это были Снейп и Дамблдор.       Паника, острая и мгновенная, ударила по ним. Джордж рывком оттянул Ивон в глубокую нишу за массивной статуей двуглавой горгульи. Пространство было тесным, они втиснулись туда, затаив дыхание. Ивон чувствовала, как бешено колотится его сердце у неё за спиной.       Шаги замерли прямо рядом со статуей.       — Кажется, здесь никого нет, — проговорил Снейп, и в его голосе послышалась ленивая неудовлетворённость.       — Наши старые стены хранят множество секретов, — задумчиво произнёс Дамблдор. — И не все они опасны. Порой это просто… молодость, ищущая укромный уголок.       Наступила пауза. Потом шаги, казалось, начали удаляться. Ивон выдохнула, и её губы сами потянулись к Джорджу снова, в немом порыве облегчения и адреналина. Он ответил на поцелуй, горячий и стремительный. В тесноте ниши его рука скользнула под её мантию, задралась её юбка, его собственный галстук развязался, а рубашка расстегнулась на несколько пуговиц. Они были слишком поглощены друг другом, чтобы слышать, как шаги внезапно прекратились.       — Люмос, — раздался ледяной, отчётливый шепот прямо за каменной спиной горгульи.       Яркий свет ударил им в глаза, ослепляя. Из-за статуи, будто вырастая из самой тени, протянулась длинная, бледная рука в чёрном рукаве. Она схватила Джорджа за шиворот и выдернула его из ниши, как котёнка. Ивон, потеряв опору, едва не упала, но та же рука схватила и её за предплечье, вытаскивая на свет.       Они предстали перед профессором Снейпом, чьё лицо в холодном свете кончика его палочки было искажено смесью презрения и странного, почти личного удовлетворения. Немного поодаль стоял Дамблдор, его серебряная борода и очки слабо поблёскивали в магическом свете.       Картина была красноречивой и унизительной. Джордж стоял, запыхавшийся, с дико растрёпанными рыжими волосами. Его галстук болтался где-то на груди, рубашка была расстёгнута почти до живота, обнажая ворот и ключицы. Ивон, бледная как полотно, инстинктивно пыталась пригладить юбку, которая задралась выше колен, и поправить сбившуюся на плечо блузку. Её губы были ярко-красными, опухшими от поцелуев.       Снейп медленно, с наслаждением, окинул их взглядом.       — Уизли, — прошипел он так тихо, что это было страшнее крика. — Не мудрено, что вы на СОВах сдали свиток по зельеварению пустым, если все ваши умственные — и не только умственные — усилия уходят на ночные променады в компании… мисс Уоррингтон. — Он перевёл свой чёрный, бездонный взгляд на Ивон, и в нём читалось что-то острее простого гнева. Разочарование? Отвращение к такой банальной, человеческой слабости? — Похоже, ваш знаменитый прагматизм, мисс, в последнее время даёт серьёзные сбои. Пятнадцать баллов с Гриффиндора. И двадцать…       — Северус, — мягко, но неоспоримо прервал его Дамблдор. Он сделал шаг вперёд. Его голубые глаза, видимые за полупрозрачными в темноте очками, скользнули по их растрёпанным фигурам, и в них не было ни гнева, ни осуждения. Была лишь глубокая, всепонимающая печаль. — Я думаю, в данном случае баллы — не самый педагогичный подход. Нашим ученикам остаётся так мало времени в стенах Хогвартса, — его взгляд задержался на лице Ивон чуть дольше, — что, возможно, мы должны проявить… снисхождение. К естественным проявлениям молодости, которая торопится попрощаться.       Снейп повернулся к директору, и его лицо исказила гримаса подавленной ярости.       — Альбус, подобная вседозволенность…       — Не вседозволенность, Северус. Лояльность. К тем, кто скоро покинет нашу опеку, — Дамблдор не повышал голоса, но его слова висели в воздухе непреклонным решением. Он снова посмотрел на них. — Мисс Уоррингтон, мистер Уизли. Считайте это предупреждением. Отправляйтесь в свои спальни. Немедленно. И, мистер Уизли, — добавил он, и в его голосе вдруг прозвучала едва уловимая, теплая нотка, — путь в Гриффиндорскую башню, насколько мне помнится, лежит в противоположном направлении от входа в подземелья. Постарайтесь не заблудиться.       Он кивнул, давая понять, что разговор окончен. Снейп, сжав губы так, что они побелели, со злобным шипением опустил палочку, погрузив коридор обратно в полумрак. Он бросил на них последний, леденящий взгляд и, развевая мантией, скрылся за углом.       Джордж и Ивон стояли, не двигаясь, под спокойным, ожидающим взглядом Дамблдора.       — Спасибо, профессор, — выдавил наконец Джордж, на ходу пытаясь застегнуть рубашку и завязать галстук.       — Не за что, мой мальчик. Просто помните: даже на прощание стоит сохранять тень благоразумия. Спокойной ночи.       Они разошлись, не смея больше прикоснуться друг к другу. Ивон быстро, почти бегом, спустилась в подземелье, чувствуя, как жар стыда и адреналина сменяется леденящей тяжестью. Её губы всё ещё горели, тело помнило его прикосновения, но над всем этим нависала тень тяжелого взгляда Снейпа и… этот проницательный, всевидящий взгляд Дамблдора. Он не просто заступился. Он понял.       Она проскользнула в спальню. Всё было тихо. Шарлотта спала, Лоретта спала. Ивон, не включая света, скинула мантию и упала на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Напряжение последних недель, эйфория от сданных экзаменов, сладость прощальных поцелуев — всё смешалось в клубок, который теперь давил на грудь. Она была поймана. Уличена в самой банальной, глупой, человеческой слабости. И самым ужасным было то, что даже сейчас, сжимая подушку, она не могла заставить себя пожалеть ни об одном из этих украденных, безумных, запретных поцелуев.

***

             Следующий день в спальнях Слизерина начался для них поздно и сумбурно. После ночных волнений и общей разбитости от экзаменов они проспали почти до полудня. Когда Ивон наконец открыла глаза, солнце уже вовсю било в окна спальни, а Шарлотта в одном халате и с растрёпанными волосами лихорадочно перебирала содержимое своего гардероба.       — Вставать! Вставать! Мы опаздываем на самое важное событие после ЖАБА! — кричала она. — Мама убила бы меня, если бы мы прозевали встречу с мадам Флорин!       — С кем? — хрипло спросила Лоретта, протирая глаза.       — С Флорин Вейл! Единственной предсказательнице в Британии, которую терпят в приличных домах и чьи прогнозы по поводу выборов в Визенгамот хоть раз сбылись! Мама по своим связям выбила для нас приватную встречу в «Кабаньей голове»! В три часа! Это наш выпускной подарок!       Ивон, ещё не до конца придя в себя после вчерашней стычки с Снейпом, с трудом восприняла эту информацию. Гадание?       «Кабанья голова» в субботний день была, как обычно, полупустой, мрачной и пропахшей чём-то крепким и сомнительным. Новый хозяин паба, Аберфорт, бросил на них неодобрительный взгляд, когда они, нарядные и явно не на своём месте, протиснулись к дальнему столику в углу.       Там их уже ждала женщина. Она резко контрастировала с окружением. Мадам Флорин Вейл была высокой, худой, с осиной талией, стянутой в тугой корсет из тёмно-бордового бархата. Её седые волосы были убраны в сложную, идеальную причёску, а на длинной шее поблёскивало ожерелье из чёрного жемчуга и крошечных черепов летучих мышей. Лицо её, хотя и покрытое сетью тонких морщин, было безупречно набелено, а глаза, цвета мутного аквамарина, смотрели на «Кабанью голову» с выражением такого глубокого отвращения, будто её заставили сидеть в луже.       — Мадам Вейл, — защебетала Шарлотта, сияя. — Благодарю вас бесконечно, что согласились встретиться! Вы не представляете, как это для нас важно!       — Мисс Дэвис, — голос у предсказательницы был низким, холодным и отчётливым, как удар хлыста по льду. — Ваша мать уверяла, что обстоятельства исключительные. Я надеюсь, это так. Место… — она едва заметно содрогнулась, — оставляет желать лучшего. Энергетический фон здесь… отвратителен. Кишит призраками нераскаянных глупостей и дешёвого эля.       — О, мы понимаем! — воскликнула Шарлотта. — Но в «Трёх мётлах»… Боже, вас бы там просто разорвали на части! Поклонники, любопытные, репортёры из «Ежедневного пророка»! Здесь же — уединение, приватность. Можно сосредоточиться на истинных знаках судьбы, а не на назойливых взглядах.       Мадам Вейл медленно кивнула, как бы признавая логику, хотя отвращение с её лица не сошло.       — Что ж. Приступим. Кто первая?       Шарлотта, конечно же, выпалила: «Я!»       Процедура была не такой театральной, как у Трелони. Мадам Вейл не использовала хрустальных шаров или чайных листьев. Она попросила Шарлотту протянуть руку ладонью вверх, закрыла глаза и провела своими длинными, холодными пальцами чуть выше кожи, не касаясь её. Долгие минуты она молчала. Потом заговорила, и её голос приобрёл немного гнусавый, напевный оттенок.       — Я вижу… огонь. Много огня. Но не разрушительный… праздничный. Фейерверки над чужими городами. Я слышу звук колёс… колёс кареты? Нет, громче, стремительнее… что-то, мчащееся по ветру. Ваша жизнь, дитя, будет долгой и… ослепительной. Как вспышка магния. Яркой. Запоминающейся. Но вспышка слепит. Вы будете совершать прыжки, не видя пропасти под ногами. Вам будет казаться, что крылья выросли за спиной от одного лишь бокала шампанского. — Она открыла глаза и уставилась на Шарлотту своим мутным взглядом. — В вашем будущем много… спешки. Спешки к алтарю, от алтаря, к кораблю, от причала. Вам дана страсть, но не дан тормоз. Потому запомните: прежде чем сорваться с места, сосчитайте до семи. Не в уме. Вслух. Семь раз спросите себя: «А что, если?» И только потом делайте шаг. Иначе однажды полетите вниз, а крылья окажутся всего лишь… мишурой.       Шарлотта вышла из транса с сияющими глазами.       — Путешествия! Спешка! Фейерверки! Звучит идеально! — прошептала она подругам, пока мадам Вейл с отвращением вытирала руки о шелковый платок, будто прикоснулась к чему-то грязному.       Следующей была Лоретта. Она подошла с тихой серьёзностью. Мадам Вейл проделала тот же ритуал, но её брови медленно поползли вверх.       — Интересно… — прошептала она. — Тишина. Глубокая, как в колодце. Но в колодце что-то… звенит. Разбитое стекло? Нет… разбитая душа. Осколки. Вы всю жизнь будете их собирать. Чужие и свои. — Она нахмурилась. — Вы ищете целостности. Но находите только раны, которые нужно зашить. Ваш путь — искупление. Но чьих грехов? Не своих. Вы будете стоять на грани тьмы, детка, потому что только там нуждаются в свете. Вы будете держать свечу в кромешной тьме, и ветер будет пытаться её задуть. Ваша судьба — вечное дежурство на этом посту. Держитесь за свет. За любой. Даже если это всего лишь крошечное пламя внутри вас. Иначе тьма, которую вы лечите, поглотит вас самой первой.       Лоретта побледнела, но кивнула, поблагодарила тихим голосом и отошла к столику. Её лицо было задумчивым и слегка испуганным.       Наконец настала очередь Ивон. Она подошла, чувствуя, как под взглядом этих мутных глаз сжимается желудок. Холодные пальцы замерли над её ладонью. Мадам Вейл вдруг резко втянула воздух, как будто ей стало душно.       — Ох… — вырвалось у неё. — Холод. Ледяной, пронизывающий. Не юный, нет… древний, родовой. Тень большого дерева с гнилыми корнями. — Её голос стал резче, быстрее. — Я вижу перекрестье… перекрёсток, где дороги расходятся навсегда. Один путь ведёт вверх, к сияющим шпилям… но он для вас закрыт. Другой… другой теряется во мгле. И на этом перекрёстке… вы упадёте. Не споткнётесь — упадёте. Молодой ещё, совсем молодой. И рука, что нанесёт удар… будет рукой друга. Того, кто смеялся с вами за одним столом, кто делил секреты. Врага, рождённого из доверия. — Она открыла глаза, и в них читался неподдельный, холодный ужас. — Ваш самый большой страх сейчас… здесь, в этих стенах. Он не призрак и не монстр из леса. Он ходит на двух ногах, дышит тем же воздухом. И он смотрит на вас, не осознавая, что однажды… станет орудием. Будьте осторожней, дитя тьмы и льда. Ваше наследие — ваша погибель, а ваше доверие — нож в спину.       Она отдернула руку, словно обожглась, и быстро, почти судорожно, налила себе из принесённого графинчика чего-то крепкого. Ивон стояла, онемев.       Выйдя на залитую вечерним солнцем улицу Хогсмида, они несколько минут молчали, оглушённые.       — Ну что, — первой нарушила тишину Шарлотта, но её весёлость была теперь напускной. — Я почти уверена, что мама дала ей целый мешок галлеонов, чтобы та впарила мне эту проповедь о «семь раз отмерь». Как будто я не слышу этого от неё каждый день!       — Моё было… туманным, — тихо сказала Лоретта, кутаясь в платок, хотя вечер был тёплым. — «Вечное искупление», «разбитая душа»… Звучит как диагноз, а не предсказание.       — Похоже на общие слова, — согласилась Ивон, но её собственный голос прозвучал отчуждённо, как будто из далека. — Ничего конкретного.       — Зато твоё, Ивон, было ну очень конкретным! — воскликнула Шарлотта. — «Смерть от руки друга»! Драматично! Прямо как в дешёвом романе! Знаешь, я теперь подозреваю, что её подкупил не только моя мама, но и… ну, знаешь, твой отец. Чтобы напугать тебя, вернуть «в стойло». Ведь если вокруг одни предатели, то безопаснее всего дома, под крылом папочки, верно?       Ивон вздрогнула. Эта мысль, ужасная и логичная одновременно, приземлила её. Да. Леопольд был бы способен на такое. Заказать «предсказание», чтобы посеять паранойю. Шарлотта была права — их отцы вращались в одних кругах. Мадам Вейл могла быть их общим «инструментом».       — Возможно, — сухо сказала Ивон, чувствуя, как ледяной ком в животе начинает таять, сменяясь знакомой, жгучей яростью. — Вполне в его стиле.       Они вернулись в Хогвартс поздно, когда сумерки уже окончательно сгустились. Но, спускаясь в подземелье Слизерина, они наткнулись на необычное оживление. В гостиной не тихо перешёптывались, как обычно, а стояли кучками, громко обсуждая что-то. В центре одной из таких кучек был Кассиус. Увидев Ивон, он резко отделился от группы и направился к ней. Его лицо было бледным, а глаза бегали.       — Где вы пропадали? — спросил он, не здороваясь, голос сдавленный.       — В Хогсмиде, — ответила Ивон, насторожившись. — Что случилось?       — Блэк, — выдохнул Кассиус, понизив голос так, что сёстрам пришлось наклониться. — Его поймали. Прямо здесь, в Хогвартсе.       Ивон почувствовала, как у неё подкашиваются ноги. Она инстинктивно схватилась за спинку ближайшего кресла.       — Поймали?.. Живым?       — Да. Но… — Кассиус оглянулся. — Он сбежал. Опять. Фадж был тут, лично руководил… или как это у него называется, только что уехал. Говорят, Блэк превратился в воду и утёк через окно или растворился в воздухе. Чёрт его знает. В замке сейчас полно мракоборцев, все на взводе.       От его слов Ивон стало дурно. Не страх, а что-то хуже — леденящее, беспомощное оцепенение. Он был здесь. В шаге от неё. Его поймали, и он вырвался. Снова на свободе. Призрак её прошлого, её крови, не дававший о себе забыть. Предсказание мадам Вейл вдруг зазвучало в ушах зловещим эхом: «Ваш самый большой страх сейчас… здесь, в этих стенах. Он ходит на двух ногах…».       Она сжала ручку кресла так, что костяшки побелели, пытаясь унять дрожь, внезапно пробежавшую по всему телу. Шарлотта и Лоретта смотрели на неё с безмолвным ужасом, понимая, что никакие взятки отцов не могли объяснить того, что происходит здесь и сейчас. Призрак стал явью.       Кассиус, наблюдая, как она побледнела и чуть не пошатнулась, схватил её за локоть с неожиданной для него резкостью.       — Всё, хватит. Ты сейчас или упадёшь в обморок, или начнёшь биться в истерике. Ни то, ни другое здесь не уместно, — прошипел он ей на ухо, почти волоком уводя от любопытных взглядов. — В больничное крыло. Сейчас же.       Она не сопротивлялась. Её воля, обычно стальная, сейчас была похожа на влажную, промокшую бумагу. Они шли по пустынным вечерним коридорам, и каждый шорох, каждый скрип двери заставлял её вздрагивать. Кассиус шёл напряжённый, молчаливый, его челюсть была сжата.       Больничное крыло встретило их непривычным оживлением. В дальнем конце палаты, окружённая небольшой, шумной толпой, стояла койка, на которой восседал Рон Уизли. Его нога была загипсована по самую середину бедра и подвешена в воздухе под странным, нелепым углом. Вокруг него, как планеты вокруг солнца, вращались его братья и друзья.       — …и он просто схватил меня и потащил! — голос Рона был полон возмущения и скрытой гордости. — А потом — бац! И мы уже летим вниз…       — Летим, говоришь? — перебивал его Фред (или Джордж), сидя на краю кровати. — Со стороны это было больше похоже на неконтролируемое падение мешка с картошкой с кричащим рудиментарным хвостом.       — Фред! — вступила Гермиона, стоявшая рядом с Гарри. Её лицо было бледным и серьёзным.       — Я Джордж, — без тени улыбки парировал близнец. — Разве не видишь, как я убит горем?       Перси, стоявший по стойке «смирно», пытался навести порядок:       — Мадам Помфри строго-настрого запретила шуметь! Рональд нуждается в покое!       — Перси, если бы мне нужен был покой, я бы попросил тебя меня почитать лекцию о надлежащем оформлении пергаментов, — проворчал Рон. — От этого я засыпаю моментально.       Именно в этот момент Кассиус втолкнул в палату Ивон. Её бледное, потерянное лицо и остекленевший взгляд мгновенно привлекли внимание. Шум стих. Все взгляды — Гарри, Гермионы, Уизли — устремились на неё. Джордж, сидевший на подоконнике, резко выпрямился, и его шутливое выражение лица мгновенно сменилось настороженным.       Мадам Помфри, появившаяся словно из воздуха, оценивающе окинула Ивон взглядом.       — Очередной? — спросила она у Кассиуса, не ожидая ответа. — На нервной почве, я вижу. После сегодняшних новостей многие не в себе.       — Она… неважно себя чувствует, — сухо сказал Кассиус, отпуская сестру.       — Понятно. Садись сюда, — Помфри указала на свободную койку в дальнем углу, отгороженную ширмой. — Выпей это. — Она всучила Ивон в руки небольшую склянку с тёплой, золотистой жидкостью, пахнувшей мятой и лавандой. — И останешься здесь хотя бы на час. Не для обсуждения последних сплетен, — она бросила строгий взгляд на компанию Уизли, — а для отдыха. Всем посторонним — покинуть палату. Немедленно! Мистер Уизли, — это было обращено к Перси, — позаботьтесь, чтобы ваши братья… и сёстры, — она посмотрела на Джинни, — последовали за вами.       Под ворчание и недовольные взгляды компания начала расходиться. Джордж прошёл мимо койки Ивон, их взгляды встретились на секунду. В его глазах не было вопросов, только твёрдая, молчаливая поддержка. Он незаметно кивнул в сторону окна за её ширмой.       Когда последние шаги затихли, а мадам Помфри скрылась в своём кабинете, в больничном крыле воцарилась тишина, нарушаемая лишь тяжёлым, ровным дыханием спящего где-то в другом конце ученика и лёгким поскрипыванием механизма, державшего ногу Рона. Ивон, откинувшись на подушки, чувствовала, как успокоительное зелье начинает разливаться по телу тёплой, тягучей волной, смягчая острые углы паники. Но пустота и леденящий страх в глубине души оставались.       Тогда из-за ширмы выглянула рыжая голова. Джордж бесшумно, как кот, проскользнул внутрь и сел на край кровати. Он не говорил ничего. Ни «как ты?», ни «что случилось?». Он просто взял её холодную, почти ледяную руку в свои тёплые, шершавые от метлы и разных экспериментов ладони и крепко сжал.       Это простое, молчаливое прикосновение подействовало на неё сильнее любого зелья. Оно было якорем. Конкретным, реальным, тёплым доказательством того, что здесь и сейчас существует что-то кроме страха и призраков прошлого. Она не отдернула руку, а, наоборот, слабо сжала его пальцы в ответ, чувствуя, как дрожь в них понемногу стихает.       Он молча наблюдал за ней, его глаза в полумгле больничной палаты были тёмными и невероятно серьёзными. Он не пытался шутить или отвлекать. Он просто был рядом. Дышал ровно и спокойно, и это дыхание постепенно синхронизировалось с её собственным, выравнивая сбившийся ритм.       Через долгие минуты Ивон закрыла глаза, отпуская остатки напряжения. Его рука в её руке была твёрдой и живой. Никаких слов не нужно было. В этой тишине, под его защищающим присутствием, жуткие образы — безумные глаза Сириуса Блэка, пророческие слова предсказательницы, холодная ярость отца — отступали, теряя свою власть. Она не была одна. И пока он держит её за руку, сжимая её так крепко, будто никогда не отпустит, даже самые мрачные предсказания теряли свою силу. Спокойствие, настоящее, глубокое, начало потихоньку возвращаться, заполняя пустоту, согревая её изнутри. Она была в безопасности. Здесь. С ним.

***

      Утро последнего дня летнего семестра в Хогвартсе всегда было особенным, но в этот раз напряжение в Большом зале достигало критической точки. Воздух гудел от сдержанного волнения, шепота и нервного стука ложек о тарелки. Все взгляды были прикованы к высоким окнам, ожидая стремительного полёта сов — вестников судьбы.       Ивон сидела между Шарлоттой и Лореттой, пытаясь проглотить кусок тоста, который казался ей ватой. Сердце колотилось где-то в горле. Вся её будущая жизнь, все планы — Гринготтс, Лондон, независимость — висели на волоске от того, что будет написано на том пергаменте.       Первыми прилетели совы для пятикурсников. Над гриффиндорским столом разразилась буря: Фред и Джордж, получив свои свитки, начали тут же торжественно зачитывать друг другу результаты, явно довольные (хотя, судя по их ухмылкам, не все оценки были блестящими). Джордж поймал её взгляд через зал и показал большой палец вверх, широко улыбаясь. Это немного успокоило.       Потом наступил черёд семикурсников. Рой министерских сов устремился вниз. Ивон зажмурилась, услышав шум крыльев прямо над головой. На её тарелку с лёгким стуком упал тяжёлый, официальный свиток, запечатанный сургучом с министерской печатью.       Рядом Шарлотта ахнула, хватая свой. Лоретта взяла свой свиток с невозмутимым, почти будничным видом, будто это был счёт из аптеки.       Ивон дрожащими пальцами сорвала печать.

      «РЕЗУЛЬТАТЫ ЖУТКО АКАДЕМИЧЕСКОЙ БЛЕСТЯЩЕЙ АТТЕСТАЦИИ

      Проходные оценки: Превосходно (П), Выше Ожидания (В), Удовлетворительно (У)       Непроходные оценки: Слабо (С), Отвратительно (О), Тролль (Т)       Ивон Патриция Уоррингтон получила:              Трансфигурация…………… В       Изучение древних рун……… П       Нумерология………………… В       История магии……………… П       Заклинания…………………… П       Защита от тёмных искусств… П»              Она застыла, вчитываясь в строчки. Превосходно по Рунам, Истории, Заклинаниям, Защите. «Выше Ожиданий» по Трансфигурации… и по Нумерологии.       По Нумерологии — только «В».              Щемящая досада, острая и неожиданная, кольнула её под ложечкой. Только «Выше Ожиданий». Не «Превосходно». После всех этих матриц, вычислений, часов у Вектор.       Но тут волна другой, куда более мощной эмоции накрыла досаду с головой. У неё — Превосходно по Защите. И Превосходно по Заклинаниям. Это был не просто хороший результат. Это был *блестящий* результат. Тот самый, который открывал двери в Отдел ликвидации проклятий Гринготтса без лишних вопросов. Карьера, к которой она шла все эти годы, теперь лежала перед ней на блюдечке с официальной министерской каёмочкой.       Она выдохнула, и улыбка, широкая и по-настоящему счастливая, растянула её губы. Она сделала это. Она справилась.       Её радость резко контрастировала с атмосферой за их столом. Шарлотта сидела, уставившись в свой свиток с таким выражением, будто её только что оскорбили лично. Её губы были плотно сжаты, а в глазах стояли не слезы, а яростное, беспомощное негодование.       — Ну? — тихо спросила Лоретта, положив рядом свой свиток, на котором в аккуратной строчке красовались шесть жирных букв «П».       — Защита — «Выше Ожиданий», — выпалила Шарлотта хрипло. — Зельеварение — «Удовлетворительно». Трансфигурация и Заклинания — «Слабо», История магии — «Отвратительно. Два сдала. ДВА. Из ШЕСТИ. — Она швырнула свиток на стол, как отравленную змею. — Папа будет в восторге. Просто пищать от счастья.              Ивон хотела что-то сказать — ободрить, но слова застряли в горле. Любая фраза прозвучала бы как насмешка на фоне её собственных результатов. Лоретта положила руку Шарлотте на плечо, но та резко дернулась.       — Не надо. Всё в порядке. У меня же есть «год на самоопределение», верно? — Она язвительно улыбнулась, но в улыбке не было ни капли веселья. — Теперь он точно мне его не откажет. Кому нужна дочь, которая не может даже толком сдать ЖАБА? Лучше с глаз долой.       В этот момент к их столу подбежал Филипп, его лицо сияло, как маленькое солнце. В руках он сжимал свой, ещё пахнущий типографской краской, первый официальный отчёт об успеваемости.       — Ивон! Ивон, смотри! — он протянул ей свиток, не дожидаясь, пока она попросит. — Все «Превосходно»! Даже по Травологии! Ну, кроме Лётного дела, там «Выше Ожиданий», но это же не так важно, правда?       Ивон взяла свиток, и её сердце ёкнуло от гордости, смешанной с той же досадой, что она чувствовала к себе. Её младший брат, первокурсник-когтевранец, сдал всё на «П». Она потрепала его по светлым, аккуратно причёсанным волосам.       — Молодец, Филипп. Ты умница.       — Ты же будешь мне писать, да? — спросил он, внезапно серьёзнея. — Из Лондона? Будешь рассказывать про Гринготтс, про архивы?       — Каждую неделю, — пообещала она, и это было искренне.       Филипп задумался на секунду, затем покачал головой с непривычной для его возраста практичностью.       — Нет, это слишком часто. Ты будешь занята. Раз в две недели хватит. И… можешь присылать вырезки из маггловских газет про новые изобретения или схемы. Мне интересно.       Он обнял её быстро, по-мальчишески неловко, и убежал обратно к когтевранскому столу, чтобы, видимо, похвастаться перед новыми друзьями. Ивон смотрела ему вслед, и досада от «В» по Нумерологии окончательно растаяла, сменившись тёплой, уверенной радостью. У неё были блестящие результаты. У неё был младший брат, которым она могла гордиться. У неё была путёвка в жизнь, которую она выбрала сама.       Она встретилась взглядом с Джорджем через зал, он поднял брови в немом вопросе. Ивон не стала ничего кричать или показывать пальцем. Она просто медленно, очень чётко, кивнула ему, и на её лице была та самая, редкая, безоружная улыбка полного и безоговорочного успеха.       Путь был пройден. Первая большая битва в её взрослой жизни — выиграна.

***

             Тишина у Чёрного озера после банкета была обманчивой. Не тишина покоя, а густая, приторная тишина затишья перед бурей. Вода отражала Хогвартс с фотографической точностью, и Ивон смотрела на это перевёрнутое королевство, чувствуя, как в горле встаёт ком.       Мысли, как назойливые мокрицы, лезли в голову. Сириус Блэк. Не абстрактный монстр из газет, а её собственный, кровный призрак на свободе. Теперь фраза «племянница сбежавшего убийцы» навсегда прилипнет к её фамилии, как жвачка к ботинку. Отец. Их встреча в Лондоне будет похожа на дуэль на отравленных шпагах в министерском кабинете. Она сжимала в кармане мнимый ключ от пентхауса, но вдруг он казался игрушечным против ледяной глыбы влияния Леопольда. Страх, знакомый и цепкий, начал подползать по спине, сжимая лёгкие. Она представляла, как эти две силы — безумный хаос Блэка и холодный, расчётливый порядок отца — сомкнутся, чтобы раздавить её между жерновами. Будущее в Гринготтсе, подруги, даже её собственная квартира внезапно показались хрупкими карточными домиками на краю пропасти.       — Эй, Уоррингтон. Рыдаешь в одиночестве над испорченным средним баллом? Слышал, по Нумерологии только «Выше ожидаемого». Позор. Мир рухнет.       Из мрака под раскидистым буком возник Джордж. Не с поэтичным видом, а с засунутыми в карманы руками и слегка насмешливым прищуром. На нём была та же рубашка, что и на банкете, но галстук висел на шее как удавленный уж.       Страх, только что готовый её проглотить, отступил, отмеченный разливающимся теплом по телу.       — Если бы я хотела рыдать, я бы нашла укромное место, куда не суются рыжие комики, — парировала она, но уголок её рта дёрнулся. — А «Выше Ожиданий» по Нумерологии — это статистическая погрешность. Мой внутренний перфекционист просто слегка пострадал. Он поправим.       — Ага, поправь его хорошим глотком этого, — он достал из внутреннего кармана маленькую плоскую фляжку. — От Фреда. Говорит, «противострессовый эликсир для выпускников-слизеринок со сложной судьбой». Пахнет, правда, валерьянкой и апельсиновой газировкой. Гарантирую, что от мысли о твоём отце отобьёт напрочь. Может, даже слишком.       Она фыркнула, но приняла фляжку. Жидкость внутри действительно отдавала дешёвым лимонадом и чем-то лекарственным. Она сделала глоток — сладко-горькая гадость разлилась по горлу. И ведь помогло. Или просто его присутствие.       — Спасибо. Теперь я буду думать не об отце, а о том, что твой брат травит людей суррогатом.       — Всегда рады помочь, — он поклонился. — Ну что, прощаешься со стенами альма-матер? Составляешь список мест, где так и не успела никого отравить или подставить? Или где мы так и не успели поцеловаться?       Он подошёл ближе, и теперь они оба смотрели на отражение замка.       — Скорее, подсчитываю убытки, — сказала Ивон сухо. — Семь лет жизни, куча потраченных чернил, несчётное количество часов в оранжереях, поломанная метла и подорванная репутация из-за отработок и грязных приемов в квиддиче. Баланс отрицательный.       — Зато приобрела бесценный опыт тайных встреч в запрещённых местах, — парировал он. — И доказала, что даже идеальная слизеринка может пасть жертвой шарма и плохих шуток. Это дорогого стоит.       Он помолчал, и его голос стал чуть менее язвительным.       — Серьёзно, что будешь делать, когда выйдешь отсюда? Кроме как править миром из кабинета в Гринготтсе и сводить с ума своего старика.       — Сначала переживу встречу с этим самым стариком. Потом попробую не взорвать что-нибудь важное на собеседовании. А потом… буду ждать писем от какого-то навязчивого шестикурсника, у которого слишком много свободного времени.       — О, я найму сову на полную ставку, — пообещал он с пафосом. — Каждые два дня. С подробными отчётами о том, как Фред пытается подсунуть Снейпу саморазогревающийся горшок, и как Вуд, теперь уже в роли призрака, является новичкам во сне и кричит про тактику. Ты заскучаешь по этой ерунде.       — В это я охотно верю.       Он повернулся к ней, и его насмешливый взгляд стал пристальным.       — Знаешь, будет странно. Не видеть тебя в библиотеке с видом человека, который хочет применить «Круциатус» к учебнику. Не искать твой взгляд через зал, когда кто-то говорит особую чушь. Не знать, что где-то тут бродит самый опасный и перемудренный человек из всех моих знакомых.       — Перемудренный и опасный? — она подняла бровь.       — Да. Кто ещё станет выбирать между парнем, который дарит храпящих дракончиков, и карьерой ликвидатора древних проклятий? Явно перемудрила.       Она рассмеялась, коротко и искренне.       — Возможно. Но, кажется, я не жалею.       — И я нет, — сказал он просто. Потом, с преувеличенной неловкостью, добавил: — Вообще-то, я, наверное, буду по тебе… сильно скучать. Даже если ты будешь присылать скучные письма про рунические матрицы и скучную взрослую жизнь.       Ивон посмотрела на него — на эту смесь бравады и вдруг проглянувшей неуверенности, на вечно сбитый галстук и умные, тёплые глаза, умевшие быть не только насмешливыми.       — Я тоже, — выдохнула она, отбросив сарказм. — Буду скучать по этому… постоянному хаосу, который ты таскаешь за собой. По тому, как ты заставляешь всё казаться не таким страшным. Даже по твоим дурацким шуткам, которые на самом деле не так уж и глупы.       Он шагнул ближе. Расстояние между ними сократилось до сантиметров.       — Это почти звучит как признание в чём-то большем, чем просто товарищеская симпатия, — пробормотал он, и его дыхание коснулось её щеки.       — Не льсти себе, Уизли. Это просто констатация факта. Ты — раздражающая, но… незаменимая помеха в моей ужасно скучной спланированной жизни.       — Помеха, а? — он ухмыльнулся. — Ну, тогда держись крепче, Уоррингтон. Потому что эту помеху я планирую экспортировать в Лондон. В виде писем, визитов и, возможно, несанкционированных фейерверков над твоим снобистским пентхаусом.       И он поцеловал её. Не нежно и прощально, а уверенно, почти вызывающе, как бы ставя точку в одном и открывая другую главу. Поцелуй говорил: «Справилась с ЖАБА, справишься и с этим. Я тут. Не выкинешь».       Когда они разошлись, вдалеке прозвенел колокол. Резко, бесцеремонно, как напоминание о расписании.       — Ну вот, — Джордж вздохнул, с комическим сожалением глядя на замок. — Зовут. На кареты. В большую, скучную жизнь. Я не забуду тебе написать инструкцию, как выжить в Лондоне без возможности спрятаться в тёмном уголке за гобеленом седьмого этажа.       — Сначала научись писать без грамматических ошибок, — огрызнулась Ивон, но взяла его руку и на мгновение крепко сжала. — И… береги себя. Не взорвите с Фредом школу до моего первого визита.       — Обещания не дам, — он подмигнул. — Увидимся, Уоррингтон. Не вздумай стать скучной.       Она кивнула, развернулась и сделала несколько шагов по тропинке, ведущей к светящимся окнам замка. Спина чувствовала его взгляд. Воздух между ними был густым от всего недоговоренного. Остановиться сейчас было глупо, сентиментально, не в её стиле.       Она остановилась. Обернулась. Он всё так же стоял у воды, силуэт чётко вырисовывался на фоне отражения Хогвартса.       — Эй, Уизли!       Он приподнял голову.       — Что, забыла сказать, что это я испортил тебе средний балл?       Она глубоко вдохнула ночной воздух, пахнущий озером и свободой.       — Я люблю тебя, — выпалила она чётко, без дрожи, как будто сообщала прогноз погоды. И добавила, уже с лёгкой, кривой усмешкой: — Видимо, это тоже статистическая погрешность.       На его лице на мгновение исчезла всякая насмешка. Потом оно озарилось широкой, не просто весёлой, а по-настоящему счастливой ухмылкой.       — Вот блин, — сказал он громко и с искренним удивлением. — А я-то думал, мне придётся тебе сначала отправить тысяч пять писем с намёками. — Он сделал паузу, и его голос стал твёрже, без привычного шутовского оттенка. — Я тоже тебя люблю, Уоррингтон. Это, кстати, не погрешность. Это единственная константа в моих расчётах.       Они смотрели друг на друга через несколько ярдов темноты. Никаких объятий, никаких новых поцелуев. Только эти слова, висящие в воздухе между ними, — прямые, неожиданные и на удивление неуклюжие в своей искренности.       Ивон кивнула, коротко и резко, как будто поставила галочку в невидимом отчёте. Потом развернулась и пошла прочь, уже не оглядываясь. Теперь можно было идти. Теперь всё было на своих местах. Даже страх отступил окончательно, придавленный этой новой, странной и совершенно конкретной переменной в уравнении её будущего.       Джордж смотрел ей вслед, пока её фигура не растворилась в тени замка. Потом он достал ту самую плоскую фляжку, отпил оставшийся «противострессовый эликсир», скривился и, широко ухмыляясь, побрёл своей дорогой.

***

      Ивон покинула купе, где последние часы дороги воздух был густ от смеха, воспоминаний и немой грусти, и ступила на шумную платформу девять и три четверти. Суета была оглушительной: визги, объятия, крики сов. Она стояла секунду, давая глазам привыкнуть к этому калейдоскопу, ища в нём знакомые лица.       Филиппа она заметила почти сразу — он стоял на цыпочках, его светлая голова торчала из толпы, глаза лихорадочно бегали в поисках сестры. Кассиуса рядом не было. «Кури́т», — безошибочно определила она про себя. Он всегда находил способ оттянуть момент возвращения под отчий кров, пропадая за колонной с сигаретой и видом человека, которого вот-вот поведут на плаху.

      Её взгляд скользнул дальше — и зацепился за пару, явно выделявшуюся из магической толпы. Мужчина и женщина, оба в аккуратных, но немного старомодных маггловских пальто, стояли, прижавшись друг к другу. Они не суетились, лишь тихо, с трепетным ожиданием и лёгкой растерянностью вглядывались в поток студентов. «Родители Грейнджер», — догадалась Ивон, и что-то странно теплое кольнуло её внутри. Этот немой, любящий трепет был так чужд тому, что ждало её саму.

      Рядом бушевало море рыжих волос и потрёпанных мантий. Семья Уизли. Ивон, кажется, впервые рассмотрела их всех вместе: полную, добродушную на вид волшебницу, которая смеялась, обнимая кого-то из близнецов; длинного, тощего мужчину с лысиной и добрыми глазами в очках, в залатанной мантии; всю эту кучу из детей, сумок и сов. Она на миг задержала взгляд на Джинни, которая, смеясь, повисла на шее у отца, и быстро отвела глаза.       А потом она увидела его.       Леопольд Уоррингтон стоял в стороне от всеобщего водоворота, как скала в бурном море. Его министерская манта лежала на нём безупречными, тёмными складками. Рядом, склонившись в почтительной, но настойчивой позе, маячил Люциус Малфой. Его платиновые волосы были безупречны, трость с серебряным набалдашником покоилась в изящно изогнутых пальцах. Он что-то говорил, его тонкие губы двигались быстро, но Леопольд слушал его с видом человека, мысленно просматривающего куда более важные документы. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользил над толпой, явно выискивая свою партию — живые активы, подлежащие возвращению в семейный сейф.       Ивон сделала глубокий, неслышный вдох. Она резко помахала рукой, поймав взгляд Филиппа, и он, сияя, пробился к ней сквозь толпу. Через минуту, нахмуренный и пропахший табаком, подошёл и Кассиус. Она молча взяла младшего брата за руку, а старшего — под локоть, коротко и властно. Её прикосновение было инструкцией: «Стройся. Идём». — Пошли, — сказала она ровно, не глядя на них. — Отец ждёт.       Они двинулись сквозь праздничный хаос, как три корабля в строю. Ивон шла впереди, её поза была прямой, подбородок чуть приподнят. Она не оглядывалась на смеющихся Уизли, на волнующихся Грейнджеров, на всех этих людей, чьи встречи были наполнены чем-то, чего в её предстоящей встрече не было и не могло быть.       Леопольд заметил их приближение и, не прерывая Малфоя, сделал едва уловимый, отстранённый жест — не приветствие, а указание: «Встаньте там и ждите».       Через минуту Леопольд кивнул Малфою, тот отступил с церемонным полупоклоном. Лишь тогда отец обратился к детям. Его взгляд бегло осмотрел их, задержавшись на галстуке Ивон, на чуть помятой мантии Кассиуса.       — Машина ждёт на Аппер-крос, — произнёс он ледяным, отчётливым тоном, не требующим ответа. — Не задерживаемся. Филипп, иди рядом. Кассиус, займись багажом. Ивон, со мной.       Он развернулся и пошёл прочь от платформы, от смеха и слёз, от всей этой чуждой, шумной жизни. Ивон, бросив последний, быстрый взгляд через плечо на удаляющийся рыжий островок семьи Уизли, сделала шаг, подстраиваясь под его неумолимый ритм. Она шла рядом с отцом, оставляя позади дым паровоза, гомон толпы и отголоски только что пережитого прощания. Впереди был холодный салон автомобиля, молчаливый ужин на Тьюдор-роуд и тихая, непрекращающаяся война.