Глава 36. Потерянный во времени
21 апреля 2026 г., 12:00
Сентябрь – октябрь, 1995 год
Первую неделю тишину списали на одержимость. Эрвин Смит принадлежал к той редкой породе людей, которые умеют растворяться в работе без остатка, — исчезать на дни, а затем возникать из небытия с безупречным отчётом, будто и не покидали своего кресла. Он уже не раз уходил в одиночные вылазки: «картировать периферийные возмущения», зарывался в архивы нижних уровней, где пыль лежала слоями, как геологические напластования. Поэтому, когда девятого сентября его не оказалось на утреннем брифинге, никто не забил тревогу. Почти никто. Ивон лишь сухо подумала: «Опять ушёл в свои дебри». Но к полудню, когда приборы в их лаборатории на минус двенадцатом начали капризничать — стрелки дёргались, кристаллы мерцали больным светом, — а Торквиль Декстон, обычно словоохотливый и язвительный, молча уставился на пустой стул Эрвина, первая тревожная змейка шевельнулась у неё под ложечкой. Холодная, скользкая. — Он говорил, куда? — спросила она, не отрываясь от калибровки спектрографа. Пальцы действовали на автомате, но взгляд то и дело возвращался к пустому месту. — Ничего, — ответил Торквиль. Его голос звучал непривычно плоско, будто у него отняли все интонации разом. — Вчера вечером засиделся допоздна, я ушёл последним. Он был здесь. Сидел над чертежами. Что-то бормотал про параллельные вселенные и «точки пересечения вероятностных слоёв». Ивон поморщилась, и в груди кольнуло раздражение. Эта новая теория Эрвина казалась ей не просто ошибочной — откровенным бредом гения, заглядевшегося в бездну. В последние месяцы он всё чаще говорил о множественности реальностей, о том, что между мирами существуют едва уловимые «мостики». Ивон, воспитанная на строгих протоколах и проверяемых фактах, считала эти изыскания опасным умствованием. Временные петли, хроноразрывы, застревания — это было их поле. Привычное, изученное, почти рутинное. Но параллельные вселенные? Слишком зыбко. Слишком непроверяемо. Слишком похоже на шаманство. «Зря он в это полез, — подумала она с досадой. — Увлёкся, переоценил свои силы. И теперь, возможно, поплатился». Потому что на тот момент Ивон была почти уверена: Эрвин не исчез. Он ошибся. Его эксперимент пошёл не по плану — слишком сложный, слишком рискованный для одиночной вылазки. Он где-то застрял, заблудился в собственном чертеже, и теперь сидит в каком-нибудь забытом углу реальности, злится на себя и ждёт, пока его найдут. Нелепая, горькая, но человеческая ошибка. Гений, споткнувшийся о собственное величие. Она цеплялась за эту мысль как за якорь. Легче было верить в неосторожность коллеги, чем в пустоту, в которой он растворился без следа. — Значит, ушёл ночью. По вызову? — В журнале вызовов ничего нет. — Торквиль провёл ладонью по лицу, и Ивон заметила, как дрожат его пальцы. — И на его часах последний сигнал — вчера в 23:47. Стандартный отчёт об окончании дня. Ивон замолчала. Эрвин Смит не забывал отмечаться. Протокол был для него не правилом, а сутью бытия, почти религиозным ритуалом. Если он ушёл сам, без уведомления, значит, считал, что времени на формальности нет. Или что формальности ему больше не понадобятся. Тревога росла с каждым часом, как прилив, который невозможно остановить. К вечеру к ним присоединилась Оливия Грин. Её лицо, обычно строгое и собранное, побледнело до цвета старого пергамента. — Я проверила все активные метки на карте, — сказала она без предисловий, даже не поздоровавшись. — Ни одного сигнала с его персонального маячка. Как если бы он… испарился. Слово «испарился» повисло в воздухе, холодное и безжалостное, как лезвие гильотины. В Отделе Тайн люди не исчезали бесследно. Они гибли — громко, ужасно, оставляя после себя пепел или выжженную землю, искорёженные артефакты и кровавые пятна на каменных плитах. Но не исчезали. Начались поиски. Официально — тихо, под грифом «проверка оборудования». Неофициально — молодые невыразимцы рыскали по знакомым маршрутам, как ищейки, потерявшие след. Джеймс Уитклифф, отбросив привычную язвительность, прочёсывал архивные записи, его длинные пальцы листали пыльные фолианты с почти отчаянной скоростью. Гретта Шауберт пыталась выведать что-то в магических пабах у Паддингтона, возвращаясь с пустыми руками и запахом дёгтя и лжи, — но уже тогда, в первые дни, она начала шептать Ивон на ухо странные вещи. Ивон вместе с Торквилем обошла все места, где Эрвин мог бы быть. Камеру флуктуаций №7, где он тренировал её, — холодная комната, пахнущая озоном и железом. Запасную лабораторию на минус восемнадцатом, где на стенах до сих пор висели его каракули. Даже заброшенный склад маховиков на минус двадцать пятом, куда, по слухам, он иногда уходил «подумать в тишине» — место с гулким эхом и давящей чернотой за пределами световых кругов. Ничего. Только пыль и то чувство пустоты, которое становилось всё более гулким, как в колодце, куда бросили камень и так и не дождались всплеска. На третий день Август Руквуд вызвал их к себе. — Смит отсутствует семьдесят два часа, — констатировал он, не предложив сесть. Его лицо было непроницаемо, как гранитная плита. — Маяк молчит. Стандартные поисковые заклинания дают ноль. Согласно протоколу 47-Б, после семидесяти двух часов сотрудник считается пропавшим без вести. Запускаются расширенные процедуры. — Какие процедуры? — спросила Ивон, и собственный голос прозвучал хрипло, будто она не пила несколько дней. — Сканирование временных линий на предмет хроно-застревания. Диагностика магического резонанса. И ожидание. — Последнее слово Руквуд произнёс с особой тяжестью, как приговор. — Сорок девять дней. Магическое число завершённого цикла. Если по истечении этого срока сотрудник не обнаружен, он объявляется погибшим de facto. — Сорок девять дней?! — вырвалось у Торквиля. Он даже привстал, вцепившись в край стола. — Он может быть где угодно! В петле, в кармане реальности, просто заблудился! — Декстон. — Холодный голос Руквуда заставил Торквиля замолчать. Его взгляд, острый и прозрачный, словно льдинка, вонзился в обоих. — Вы знаете, как и я: если Смит не вышел на связь за семьдесят два часа, шансы стремятся к нулю. Сорок девять дней — это формальность. Ивон почувствовала, как пол уходит из-под ног. Эрвин был краеугольным камнем, на котором держалась её новая жизнь в Отделе. Исчезни он — и всё здание начинало трещать по швам, стены покрывались трещинами, потолок угрожал рухнуть.***
Сорок девять дней ожидания стали пыткой. Работа в подразделении парадоксологии практически встала. Без Эрвина их расчёты теряли смысл — превращались в груду бессмысленных цифр и мёртвых формул. Торквиль пытался возглавить то, что осталось, но это было жалкое зрелище. Он метался между приборами, его обычно саркастичное лицо искажал ужас — не перед смертью, а перед ответственностью, свалившейся на него по наследству, как тяжёлый камень на грудь. Он был правой рукой Эрвина, но не лидером. И никогда им не станет. Ивон цеплялась за рутину, как за спасательный круг, но каждый день тонула всё глубже. А Гретта Шауберт продолжала строить различные теории. Сначала Ивон отмахивалась от её намёков — «не выдумывай, Гретта, у нас не шпионский роман». Но Гретта не унималась. Она пересказывала слухи, домыслы, странные совпадения. То кто-то слишком интересовался графиком дежурств Эрвина. То в архиве нашли следы чужой магии в день его исчезновения. То Оливия Грин слишком быстро закрыла запрос на поисковое заклинание. — Я не говорю, что это был кто-то из наших, — шептала Гретта, оглядываясь. — Я только собираю факты. А факты такие, что в одиночку даже Смит не мог так чисто исчезнуть. Ивон слушала, и внутри неё что-то сжималось. Не от страха — от омерзения. Сама мысль о том, что в их отделе, среди людей, с которыми она делила хлеб и риск, мог прятаться предатель, казалась ей чудовищной, почти неприличной. Она отказывалась в это верить. Физически не могла. Когда Торквиль однажды обмолвился о «возможном умысле», Ивон оборвала его так резко, что он больше не возвращался к этой теме. — Не смей, — сказала она тогда. Голос дрожал от сдерживаемой ярости. — Не смей даже думать об этом. Потому что если предатель есть — значит, Эрвина убили свои. Значит, его последние часы прошли не в благородном одиночестве учёного, а в окружении лжи. Значит, тот, кто подавал ему кофе, кто смеялся над его шутками, кто стоял рядом на брифингах, всадил нож в спину. Эта мысль была острее любого лезвия. Она жгла изнутри, и Ивон загоняла её глубоко, в самые тёмные углы сознания, заваливая работой, рутиной, бокалами красного на ночь. «Нет предателей, — повторяла она себе, как заклинание. — Не может быть. Это ошибка. Трагическая, нелепая случайность. Эрвин сам виноват, увлёкся своей бредовой теорией». Но Гретта продолжала шептать. И каждое её слово, как капля воды, точило камень.***
Похороны были безмолвными и мрачными. Серый день, моросящий дождь-пыль, который не столько мочил, сколько пропитывал тоской до костей. Тёмные плиты, покрытые мхом, старые надгробия с истёршимися именами. Рядом с могилой Сирила Вейнрайта зияла свежая яма — чёрная рана в сырой земле. Гроб — простой, дубовый, но пустой, потому что тела не нашли. Ивон стояла и смотрела, как гроб опускают в землю, и думала о том, где же он на самом деле. Именно тогда, на кладбище, под серым небом, её уверенность начала трескаться. Она стояла над свежей могилой, смотрела, как комья земли падают на дубовую крышку пустого гроба, и впервые позволила себе то, что отталкивала неделями: допустить, что Гретта может быть права. Не потому, что она хотела в это верить. Напротив — от одной мысли желудок сводило тошнотой. Но слишком многое не сходилось. Эрвин не был самоубийцей. Он не был неудачником. Он не совершал глупых ошибок. Если он пропал — значит, кто-то помог ему пропасть. Или кто-то знал, что он пропадёт, и не помешал. Холодный ветер шевелил волосы, бросал в лицо колючую морось. Ивон закрыла глаза и увидела лица: Руквуда, Оливию, Джеймса, даже Гретту. Нет. Не они. Не могут. Но если не они — то кто? Она открыла глаза и поняла, что больше не может прятаться за отрицанием. Предатель — это кошмар. Но жить в неведении, когда Эрвин, возможно, ждёт помощи в каком-нибудь разломе реальности — ещё страшнее. Она не верила в его теорию параллельных вселенных. Слишком умозрительно, слишком фантастично даже для Отдела Тайн. Но в одном она была уверена: Эрвин наткнулся на нечто реальное. На временную аномалию, но не типовую, не ту, что они умели штопать привычными заклинаниями. На нечто более глубокое — возможно, на разлом, где время не петляло, а распадалось на слои, как гнилая ткань. Он мог застрять в такой дыре. Не в параллельном мире, а в забытом углу их собственной реальности, куда не доставали ни маячки, ни поисковые заклинания, ни даже взгляд Руквуда. Мысль была ужасающей — холодной, как сквозняк из склепа, — но давала искру надежды. Мёртвые не возвращаются. А застрявшие — теоретически могут. После похорон Руквуд вызвал Ивон и Торквиля. — У Смита были родители-магглы в графстве Кент, — сказал он, не глядя на них. — Протокол предписывает уведомить ближайших родственников и передать личные вещи. Это ваша задача. Дом Эрвина оказался скромным, обветшалым, с черепичной крышей, поросшей мхом, и старым садовым гномом на крыльце — покрашенным, смешным, с отбитым носом. Совсем не таким стерильным и упорядоченным, каким Ивон представляла его жилище. Она ожидала строгих линий и тишины, а увидела уютное запустение. Дверь открылась раньше, чем она постучала. На пороге стояла женщина лет шестидесяти — невысокая, полноватая, с добрым лицом, изрезанным морщинами, как старое яблоко. За ней виднелся седовласый мужчина с газетой в руках, которая медленно опускалась, открывая побледневшее лицо. Оба замерли, увидев серые мундиры. Миссис Смит побледнела. Она знала. Увидев их, она поняла всё, ещё не услышав ни слова. Материнское чутьё — страшная, безжалостная вещь. — О, Боже, — выдохнула она. — Эрвин. Их впустили. Гостиная пахла чаем, печеньем и старой мебелью — тем особенным запахом, который бывает только в домах, где живут долго и помнят всё. На каминной полке стояли фотографии: мальчик с не по годам серьёзным лицом, юноша в хогвартской мантии, взрослый мужчина в сером мундире — и на этой последней фотографии в уголке его рта была тень того, что можно было принять за улыбку. Ивон смотрела и не узнавала Эрвина. Таким она его никогда не видела. — Что случилось с нашим мальчиком? — спросила миссис Смит тихим, ясным голосом. Слишком ясным. Слишком спокойным. — Он пропал во время работы, — начал Торквиль неуклюже, переминаясь с ноги на ногу. — Секретная работа. Связанная с изучением природных явлений. — Его объявили мёртвым, — закончил за него мистер Смит. Не как вопрос, а как утверждение. Его глаза за очками стали влажными, но он не отвёл взгляда. Миссис Смит медленно кивнула, будто принимала удар, которого ждала много лет. — Мы всегда знали, что потеряем его. Когда этот… Дамблдор… появился на пороге больше двадцати лет назад и сказал, что Эрвин особенный… он ушёл от нас в тот день, когда уехал в ту школу. Ивон протянула свёрток с личными вещами. Там были заточенные карандаши — каждый идеально острый, как он любил, — записная книжка в кожаном переплёте, серебряные запонки в виде песочных часов и томик Уильяма Блейка, зачитанный до дыр. Миссис Смит прижала книгу к груди и заплакала — тихо, беззвучно, только плечи вздрагивали. — Мы принесём вам землю с могилы, — внезапно сказал Торквиль. — Если хотите. Они вышли из дома. Дождь мешался со слезами, которые Ивон наконец позволила себе пролить. Горькими, обжигающими, давно сдерживаемыми.***
В следующие недели Ивон жила как во сне — тягучем, липком, из которого невозможно проснуться. Она ходила на работу, выполняла инструкции, смотрела на пустой стул Эрвина и чувствовала, как внутри разрастается пустота. Она была похожа на чёрную дыру — невидимую, но неумолимо затягивающую всё вокруг. Орден Феникса не давал ей покоя. Она перечитывала записку Дамблдора снова и снова. Слова плыли перед глазами, но смысл оставался неизменным: выбор. Прятала её в ящик, доставала, снова прятала. Идти или не идти? Предать Обет Тайны, которому присягнула кровью и магией, — или предать саму себя, делая вид, что войны нет, что где-то там, за стенами Министерства, не умирают дети? Майлз, ничего не подозревающий, говорил о повышении, о том, как хорошо идёт карьера. Он строил планы, чертил на салфетках схемы будущей жизни. Ивон кивала, улыбалась и ненавидела себя за эту улыбку. По ночам она лежала с открытыми глазами и слушала, как тикают часы. Эрвин где-то там, застрял. А она? Она застряла здесь, между долгом и страхом, между протоколом и правдой. И этот выбор разрывал её на части. Она начала пить. Не много, не до беспамятства — но каждый вечер бокал красного, чтобы уснуть. Потом два. Потом она перестала считать. Вино залило тревогу, но не убило её. Только сделало тяжелее, вязче. Однажды в Министерстве она столкнулась в коридоре с Артуром Уизли. Тот посмотрел на неё внимательно, прищурился, будто видел насквозь, но ничего не сказал. Только вздохнул и пошёл дальше. Ивон отвела взгляд. Ей показалось, что все смотрят. Все знают. Все видят её метания, её слабость, её предательские мысли, написанные на лбу невидимыми чернилами. Она почти сломалась. Был момент, когда она решила: нет. Не пойду. Сожгу записку, забуду, как страшный сон. Буду делать свою работу, растить карьеру, строить жизнь с Майлзом. Пусть война идёт мимо. Пусть Эрвин остаётся мёртвым — официально, удобно, безопасно. Но на следующее утро она увидела в «Пророке» некролог. Утро 29 октября началось как обычно. Майлз уже ушёл на дежурство, оставив на тумбочке чашку остывающего чая и свежий номер «Ежедневного Пророка». Ивон потянулась за газетой, механически пролистала первые страницы — улыбки Фаджа, опровержения слухов, благотворительные балы, — и почувствовала, как внутри нарастает знакомая тошнота от фальши. Потом её взгляд упал на седьмую страницу. Небольшая колонка в нижнем углу, окаймлённая чёрной рамкой, похожей на траурную ленту. Заголовок: «Корнелиус Фадж выражает соболезнования в связи с утратой». «Министерство Магии скорбит о преждевременной утрате одного из своих давних и преданных слуг, Эрвина Смита, сотрудника Отдела Тайн. Г-н Смит, как нам сообщили, погиб при исполнении служебных обязанностей в результате несчастного случая…» Она перечитала. Ещё раз. Каждое слово было ударом по незажившей ране, каждое — издевательством. «Несчастный случай». «Незаметные герои». Гладкие, пустые, казённые фразы, которые ничего не значили. Ни слова о его гениальном уме, о его преданности, о книге Блейка у его матери-магглы, о пустом стуле в лаборатории. Злость поднялась в ней, как волна — тёмная, солёная, неудержимая. Она сорвалась с кровати, прошла к камину и швырнула газету в огонь. Бумага вспыхнула с тихим шипом, как последний вздох. Пламя лизало чёрную траурную рамку, пожирало пустые слова соболезнования, превращало их в пепел, который уносило вверх, в дымоход. Именно в этот момент раздался стук в стекло. На подоконнике сидела маленькая коричневая сова, мокрая от утреннего тумана, с нахохленными перьями. В её лапке был свёрнутый в трубочку клочок пергамента. Ивон взяла записку. Развернула дрожащими пальцами. Знакомый, размашистый почерк, в котором чувствовалась сила, даже когда буквы просто ложились на бумагу: «Собрание. 31 октября. 20:00. Ваше присутствие было бы весьма ценно. Надеюсь, обстоятельства наконец позволят вам присоединиться к обсуждению насущных вопросов.» Дамблдор. Снова. Все предыдущие послания она игнорировала — прятала в дальний ящик, не читая, убеждая себя, что это не её война, не её битва. Но сейчас, глядя на пепел от газеты в камине, который медленно оседал серой пылью, она поняла: позволить себе эту роскошь больше нельзя. Тот мир, который писал пустые некрологи, был тем же миром, что позволил Эрвину исчезнуть. И если она не сделает выбор сейчас — следующим может оказаться она сама. Или кто-то ещё. Она посмотрела на сову. Сова моргнула золотистым глазом. — Передай, что я буду, — сказала тихо. Голос не дрогнул. Сова клюнула её палец — больно, будто проверяя серьёзность — и выпорхнула в окно, растворившись в сером небе.***
31 октября. Годрикова Впадина
Запах прелой листвы, горелой серы и острого металла въелся в мундир, смешиваясь с потом и усталостью. Спонтанный хроноразрыв третьего порядка прямо над огородом Батильды Бэгшот — будто само время решило пошутить над старой ведьмой. Ущерб: полсарая, три грядки с тыквами и любимый садовый гном старухи, от которого осталась только бронзовая шапочка. Ивон провела на месте шесть часов. Шесть часов кропотливой работы по стабилизации разрыва, пока её пальцы немели от холода и магического истощения. Бродерик Боуд пытался втолковать Батильде, что гном не «украден временными пиратами», а «диссипировал в результате парадокса». Старуха не слушала — орала, тыкала тростью в сторону разрушенного сарая и требовала возмещения, её голос разносился по всей округе, пугая птиц. В какой-то момент, когда Батильда пригрозила написать жалобу лично Фаджу, Ивон не выдержала. Внутри что-то оборвалось, как натянутая струна. Она отошла в тень сарая, прислонилась к холодной стене, вытащила палочку, закрыла глаза и сосредоточилась на единственном счастливом воспоминании, которое смогла вытащить из замусоренного сознания: смех Джорджа, разговоры у озера, тёплый летний вечер, когда всё ещё было возможно. — Экспекто патронум! Из палочки вырвалась серебристая струя, слабая, дрожащая, с трудом сформировавшаяся в смутные очертания рыси. Патронус был похож на призрак самого себя — бледный, почти прозрачный, но задачу выполнил: метнулся к Боуду, прошептал сообщение на ухо и исчез, рассыпавшись искрами. Через двадцать минут на тропинке появились двое офицеров из Отдела магического правопорядка. Старуха поутихла, ворча, но отступила. Ивон и Боуд закончили работу. Тут часы на запястье завибрировали — резко, требовательно. Напоминание. Собрание. Она уже опаздывала. Она даже не стала возвращаться в Отдел. Не было времени. Аппарировала в переулок у Гриммо-плейс, едва не споткнувшись о мусорный бак, произнесла пароль дрожащими губами — и дома разошлись, как живые, открыв чёрную дверь. В холле она на секунду замерла. После вонючей, продуваемой ветрами впадины здесь царили тепло, запах жареного мяса и приглушённые голоса. Но не те оживлённые, почти домашние — августовские. Воздух был напряжённым, сгущённым серьёзностью, как перед грозой. Из столовой доносился хриплый голос Аластора Грюма: — …а этих горных увальней не переманить никаким мясом! Они видят силу Волан-де-Морта и дрожат! Как кролики перед удавом! Ивон вошла. За длинным столом сидели Артур и Молли Уизли — Молли нервно вязала что-то оранжевое, спицы мелькали в её пальцах с лихорадочной скоростью. У камина стоял Грюм, его магический глаз бешено вращался, ощупывая каждый угол комнаты. За столом — Гестрия Джонс, Римус Люпин, а на подоконнике, поджав ногу, — Сириус Блэк. В центре лежала грубая карта с фигурками, похожими на шахматные. Все обернулись. Ивон знала, как выглядит: растрёпанные волосы, серый мундир с тёмными разводами гари, бледное лицо с тенями под глазами — следы шести часов работы и сорока девяти дней ожидания. Дамблдор, восседавший во главе стола, не проявил удивления. Только приподнял голову, и его голубые глаза за полумесячными очками встретились с её взглядом. В них не было осуждения. Только усталое, всезнающее спокойствие. — Мисс Уоррингтон, — произнёс он бархатным голосом. — Рад, что вы смогли присоединиться. Она молча кивнула и села в конце стола. Дерево было холодным под её ладонями. Когда разговор о великанах закончился, Дамблдор сложил карту, и фигурки сами поползли в коробку, звякнув на прощание. Его взгляд снова переместился на Ивон. — Мисс Уоррингтон. Я понимаю, вы только что с вызова. Надеюсь, всё разрешилось? — Да, — коротко ответила она. Голос сел от усталости. — Тогда позвольте спросить о другом. Эрвин Смит. Что, на ваш взгляд, с ним случилось? Вопрос ударил, как выстрел в грудь. Все замерли. Даже Грюм перестал вращать глазом. Ивон почувствовала, как внутри всё сжимается в тугой комок. Но она ждала этого. Знала, что спросят. И приготовила ответ. — Он исчез, — сказала она ровно, но в голосе слышалось напряжение стальной струны. — Девятого сентября. Ни тела, ни следов, ни сигнала с маячка. Через сорок девять дней объявили мёртвым. Похоронили пустой гроб. — Она сделала паузу, собираясь с мыслями. — Но я не верю в это. — Почему? — мягко спросил Люпин. Его глаза, усталые и добрые, смотрели с пониманием. — Потому что Эрвин Смит не был человеком, который исчезает по неосторожности. Он был методичен и точен. Как хирург. Его последние исследования касались… параллельных вселенных. По комнате пробежал лёгкий шёпот — как ветер по листве. Дамблдор поднял бровь, но промолчал. — Я не разделяла его теорий, — продолжила Ивон, чувствуя, как слова даются ей с трудом, как камни, которые она вытаскивает из глубины. — Считала их откровенным бредом. Слишком умозрительно, слишком фантастично даже для Отдела Тайн. Но он верил в них. И я думаю, он нашёл то, что искал. Не портал в другой мир — это слишком гладко. А нечто иное. Возможно, разлом, дыру, где наша реальность пересекается с чем-то ещё. Не параллельная вселенная, а скорее… зазор между слоями. — Застрял во времени? — спросил Артур, наклонившись вперёд. — Не совсем. Временная петля — это циклично. Как пластинка, которая заела. А это… распад. Он мог провалиться в место, откуда нет выхода. Или есть, но мы не знаем, как его найти. — Вы думаете, это была случайность? — спросил Дамблдор, и взгляд его стал непроницаемым, как лёд. Ивон заколебалась. Месяц назад она ответила бы «да» не задумываясь. Эрвин ошибся — вот и всё. Его теория была бредом, он увлёкся, переоценил силы. Но сейчас, после сорока девяти дней тишины, после шепота Гретты и после пустого гроба она уже не была так уверена. — Сначала я думала — неудачный эксперимент. — Голос Ивон звучал глухо, будто она говорила сама с собой. — Эрвин увлёкся своей теорией, переоценил силы. Такое случается. Я считала это самым вероятным. Она замолчала, собираясь с мыслями. — Но потом… — Ивон поморщилась, вспомнив бесконечные разговоры Гретты. Те самые, от которых она так отмахивалась. — Слишком много совпадений. Слишком чисто. Он исчез без следа, без единого всплеска магии, без зацепок. Как будто кто-то замета́л следы. — Вы думаете, кто-то из своих? — спросил Грюм, и его магический глаз впился в неё. Ивон почувствовала, как внутри поднимается знакомая волна отвращения. Даже сейчас, даже после всего, сама мысль о предателе в Отделе вызывала у неё почти физическую боль — как удар под дых, как тошнота. Она ненавидела это предположение. Ненавидела себя за то, что вообще его допускает. — Я не знаю, — сказала она тихо, и в голосе её прозвучала неподдельная мука. — Я не хочу в это верить. Не могу. Эти люди… они рисковали жизнью рядом со мной. Мы делили одну лабораторию, один хлеб, одну опасность. Мысль о том, что кто-то из них… — Она замолчала, сглотнула. — Это разрывает меня изнутри. Она подняла глаза на Дамблдора. — Но я не могу больше закрывать на это глаза. Если в Отделе есть предатель — его надо найти. Не ради мести. Ради Эрвина. И ради тех, кто ещё может пропасть. Наступила тяжёлая пауза. Слышно было, как потрескивает огонь в камине и как где-то на кухне капает вода. Дамблдор наблюдал за ней — спокойно, терпеливо, как учитель, который уже знает ответ, но ждёт, пока ученик сам до него дойдёт. — Благодарю вас, — наконец сказал он. — За честность. Эрвин Смит был выдающимся умом. Его потеря — удар для всех нас. — Он медленно поднялся, опираясь на палочку. — Я предлагаю почтить его память. Все встали. Стулья заскрипели по полу. Дамблдор поднял бокал. — За Эрвина Смита. — За Эрвина, — тихо повторил Люпин. — За храбреца, — добавил Артур. — За зануду, — неожиданно сказал Сириус с подоконника. Он не поднимал бокала, но голос его прозвучал без обычной иронии, с какой-то странной, горькой прямотой. — Учился на четыре года старше меня. Гриффиндорец. Весь правильный, с иголочки. Мы, пацаны, над ним смеялись. Ивон бросила на Сириуса гневный взгляд. Это было её горе, её потеря. Как он смеет? Дамблдор отпил из бокала. Ритуал завершился. — Теперь, мисс Уоррингтон, — сказал он, садясь. — Вы понимаете, зачем я настаивал на этой встрече. Ситуация ухудшается. Отдел Тайн не может оставаться островом. Ивон глубоко вдохнула. Воздух в комнате казался густым, как патока. Пришло время решения. Того самого, которого она боялась сорок девять дней. — Я согласна работать на Орден, — сказала она чётко, и слова её прозвучали в тишине как приговор. — Я буду передавать информацию, если она будет представлять непосредственную угрозу. Буду участвовать в миссиях, если мои навыки потребуются. Она подняла глаза и встретилась взглядом с Сириусом. Тот сидел на подоконнике и смотрел прямо на неё — без улыбки, без насмешки. Кивнул — почти незаметно. Она не ответила, отвернувшись. Впереди была война. Холодная, долгая, без гарантий.
