Оставь свою раковину позади

— Выглядишь так, будто вот-вот рухнешь, Куросаки-кун.  Ичиго мрачно смотрит на Кьёраку из-за стола, вцепясь в подлокотник кресла так, будто от этого зависит его жизнь. Голова раскалывается, и последнее, что ему сейчас нужно, — это главнокомандующий, который находит эту ситуацию очень забавной. Затем Кёраку откашливается. — Прошу прощения. Теперь же — фукутайчо Куросаки.  — «Слышишь, Король? Хорошая должность для покойника», — голос Зангецу скользит в его сознании, плавный, как всегда. Так было с тех пор, как Ичиго пересёк границу миров — Зангецу будто притаился прямо под его кожей, настороженный, словно не желая выпускать Ичиго из виду. Его присутствие ощущается здесь чётче, чем в мире живых, будто он стал ближе. Ичиго тайно ценит это. Он не уверен, что справился бы в одиночку. — «Говорит тот, кто любит громкие титулы», — мысленно парирует он, сдерживая желание закатить глаза. "Король". Неужели Зангецу не слышит сам себя? Дух усмехается, но не утруждает себя ответом. Резкий удар локтем в бок — Рукия смотрит на него со смесью раздражения и беспокойства. Отлично. Он снова отключился. — Я в порядке, — бормочет Ичиго. Это очевидная ложь, но ему всё равно, главное чтобы она звучала убедительно. Кьёраку склоняет голову. — У тебя вид, будто только что вылез из могилы. Часто бывает у новобранцев.  — Ценю заботу, но я мёртв всего пару дней. Может, дадите мне освоиться, прежде чем шутить за мой счёт? — А где же тогда веселье? — Кёраку ухмыляется, поправляя шляпу. — Полагаю, ты хотя бы пробежался глазами по инструкции, что я отправил? Там всё про обязанности, ожидания, дисциплинарные меры… Ичиго хлопает ладонью по лицу и стонет. — Это что, было всерьёз? Я думал, Рэндзи просто прикалывается.  Рукия вздыхает. — Ты её не читал.  — Нет, — он пожимает плечами. — Хотели, чтобы я прочёл — сделали бы покороче.  — Это и так был сокращённый вариант, — бормочет она, потирая переносицу. — Я знала, что надо было протестировать тебя ещё в мире живых.  Кьёраку наблюдает за ними, глаза полны веселья, сценой разворачивающейся перед ним. — Что ж, ничего страшного. Упрощу для тебя. Раз любишь простые объяснения — вот договорённость. Теперь ты работаешь на меня.  Ичиго напрягается, взгляд становится острым. — Я работаю на Рукию.  — Ты работаешь на меня,— невозмутимо повторяет Кьёраку. — Через Рукию.  Ичиго такая формулировка не нравится. Совсем. Кьёраку оскаливается в хищной улыбке, от которой Ичиго ёжится. Он явно получает от этого слишком большое удовольствие. — Расслабься, я не буду стоять у тебя над душой. В основном ты будешь под её началом, но окончательное слово по всем капитанам и лейтенантам всё же за мной. Если случится что-то серьёзное, ожидаю, что ты разберёшься профессионально.  — Конечно, — бурчит Ичиго. — Не создавать проблем. Понял.  — Умница, — говорит Кьёраку, чертовски самодовольный. Ичиго дёргается. — «Он пытается тебя вывести», — бормочет Зангецу, и в его голосе слышно веселье. — «Не ведись» — У тебя всё получится. — Кьёраку достаёт из стола небольшую стопку предметов и протягивает Ичиго. — А теперь — к интересной части. Вот твой новый дэнрэйсинки — коммуникатор. Будешь использовать для получения приказов и связи с капитаном или со мной на заданиях.  Ичиго берёт «пейджер душ» и открывает его, пробегаясь глазами по интерфейсу. Похоже на раскладушку, но изящнее, усиленную лёгким слоем духовной энергии. — Можно заблокировать людей? — Нет, — жизнерадостно отвечает Кьёраку. Ичиго со вздохом закрывает его. — Так и думал.   Кёраку продолжает, вручая увесистый пятиугольный значок. — А вот это — лейтенантская эмблема. Носи, не носи — дело твоё. Главное, не теряй, потому что бумажную волокиту я не люблю.  Ичиго берёт её, поворачивая в ладони. Она легче, чем он ожидал, но при этом словно давит иначе. Пальцы сжимаются на прохладной поверхности, так и хочется засунуть значок в карман и сделать вид, что его не существует. — Привыкнешь, — говорит Кьёраку, внимательно наблюдая за ним. Голос по-прежнему лёгкий, но в нём проскальзывает что-то более мягкое. — Нужно время, но ты в этом не один.  Ичиго выдыхает через нос и убирает значок в униформу. — Всё равно выбора у меня нет.  — Вот это дух, — хлопает в ладоши Кьёраку. — И раз уж о духе зашла речь — постарайся минимизировать разрушения в отряде, ладно? Ичиго хмуро смотрит. — Почему все ждут, что я всё поломаю? Кьёраку ухмыляется. — Это часть твоего обаяния. Но теперь ты как раз отвечаешь за то, чтобы такого не случалось. Забавно, как жизнь поворачивается, да? — Да, уморительно, — бормочет Ичиго. — Это всё? — Пока что.  Рукия, уже уставшая от этого разговора, кивает в сторону двери. — Пошли, Ичиго. Увидеть нужно ещё многое, а день на исходе.  Кьёраку лениво машет им рукой. — Приятной экскурсии, Куросаки-фукутайчо. Постарайся не потеряться.  Ичиго не удостаивает это ответом. Он просто идёт за Рукией, с каждым шагом ощущая вес значка на униформе. Отряд больше, чем он ожидал. Он уже бывал на этих улицах, но никогда не пытался их запомнить. Все предыдущие разы он попадал в Общество Душ, чтобы сражаться и спасать людей, каждый раз рискуя жизнью. Ему не нужно было думать о планировке казарм, расписании тренировок или о том, где ему придётся спать. Теперь всё это имеет значение. Она останавливается перед широким двухэтажным зданием и жестом указывает на него — жестом того, кто объяснял это уже десятки раз. — Это штаб 13-го отряда. Кабинеты лейтенанта и капитана — на втором этаже, административные помещения и переговорные — на первом.  Ичиго осматривает строение. Та же чистая, традиционная эстетика, что и во всём Сэйрэйтэе — белые стены, тёмные деревянные элементы, изогнутые черепичные крыши, — но здесь есть что-то другое. Место кажется… спокойным. Обитаемым. Приятным. — Ты будешь часто здесь появляться, — продолжает Рукия. — В основном для отчётов, собраний отряда и… — Бумажной работы, — договаривает Ичиго, уже смирившийся. — Именно, — говорит она, словно это что-то хорошее. — «Для неё — так и есть», — вступает Зангецу, подслушав его мысли, потому что, видимо, теперь это в порядке вещей. — «Ты, по сути, становишься её мальчиком на побегушках» Ичиго отмахивается от желания злобно уставиться в пустоту, как раз когда Рукия ведёт его внутрь. В казармах пахнет старым деревом, чернилами и лёгким оттенком чая. — Кабинеты, — Рукия указывает на боковой коридор с несколькими дверями. Она открывает первую. — Переговорная. — Следующая дверь ведёт в помещение поменьше. — А это — склад снабжения… Поднявшись на второй этаж, Ичиго замечает слегка приоткрытую дверь кабинета и успевает увидеть аккуратно сложенную гору бумаг. У него ёкает сердце. Рукия следует за его взглядом и усмехается. — Это, кстати, твоё.  Ичиго выдыхает — нечто среднее между усмешкой и стоном. — Не жалуйся. Могло быть хуже, — говорит она, уже направляясь к выходу. — Например? — Ты мог бы быть в 10-м отряде.  Ичиго вспоминает Тоширо, вечно тонущего в бумагах благодаря «творческому» подходу Рангику к делегированию, и решает, что жаловаться не имеет права. Они выходят на улицу, пересекают вымощенную камнем дорогу, и Рукия ведёт его к следующему зданию. Додзё. Это просторное, открытое пространство с отполированным деревянным полом и открытыми балками, пропускающими внутрь ветерок. Несколько членов отряда вовсю сражаются на тренировке, их деревянные мечи встречаются отработанными движениями. — Здесь ты будешь проводить тренировки, — говорит Рукия. —Разминка, дзандзюцу, хакуда, хохо… Ичиго моргает. — Погоди. Я буду отвечать за тренировки? Рукия смотрит на него ровным взглядом. — Ты лейтенант, — словно это всё объясняет. — И…? Она вздыхает, потирая висок. — И это часть знакомства с отрядом. Будешь работать с сидячими и несидячими офицерами, выявлять их сильные и слабые стороны. Когда освоишься, начнёшь формировать команды для полевой работы.  Ичиго наклоняет голову, обдумывая новую информацию. Это не то, чего он ожидал, но и не проблема. Большую часть жизни он разбирался по ходу дела — здесь будет так же. Может, он раньше никого не тренировал, но он умеет сражаться и знает, как подтолкнуть людей к развитию. Этого для начала достаточно. — Ладно, справлюсь.  Рукия замирает на полсекунды, словно ожидая большего сопротивления. Затем просто кивает. — Хорошо. Кидо-тренировки будет вести наш третий сидячий офицер — тебе, честно говоря, не помешало бы их посещать.  — Обязательно? — Его меча и скорости всегда хватало, чтобы справляться в бою. Рукия смотрит на него не впечатлённым взглядом, но её плечи опускаются в поражённом вздохе. — Полагаю, тебе не обязательно в совершенстве осваивать кидо, но это поможет быстрее сблизиться с отрядом, если не для чего другого. Просто посещай занятия первые пару недель, ладно? — Есть, капитан.  Далее идут тренировочные площадки на открытом воздухе, затем арсенал и склад. Столовая — последняя. Пространство большое, заставленное деревянными столами и скамьями, воздух густой от запаха риса и мисо-супа. — Члены отряда по очереди готовят, — говорит Рукия. — Для сидячих офицеров это не обязательно, но полезно понимать, как всё устроено.  Ичиго с опаской смотрит на огромные котлы с едой. — Скажи, что здесь нормальная еда.  — Нормальная, — отвечает она тоном, чуть более ровным, чем нужно. Он сужает глаза. — Это же отрядная еда, да? Она приподнимает бровь. — Отрядная еда? — Как больничная, только для отряда, — поясняет он. Легонько покачав головой, Рукия фыркает. — Ты просто выдумываешь.  — И ты не говоришь "нет". Думаешь, я не заметил? Она ничего не отвечает, лишь безразменно пожимает плечами, что, честно говоря, и является ответом. — Отлично, — ворчит он себе под нос. Снаружи несколько офицеров сидят у кострища, тихо ужиная, пока солнце начинает садиться за горизонт. Двор затихает, тени удлиняются. Рукия указывает на самое большое здание по периметру — их последняя остановка. — Жилые помещения.  Ичиго следует за ней по крытой галерее, ведущей к главному входу. — На каждом этаже есть туалеты и общие душевые — мужские в левом крыле, женские в правом, — говорит Рукия, пока они идут. — Но комнаты строго по крыльям не распределены — в отряде больше мужчин, чем женщин, так что это было бы нерационально. Несидячие офицеры и младшие сидячие живут на первом и втором этажах.  Ичиго бросает взгляд в один из коридоров, где стены выстроены одинаковыми раздвижными дверями. Планировка эффективная, практичная. Изнутри доносятся приглушённые разговоры и звук посуды. Они поднимаются по лестнице, отполированное дерево поскрипывает под ногами. — На третьем этаже — старшие сидячие офицеры, — продолжает Рукия. Ичиго отстранённо кивает, запоминая информацию. Наконец они достигают верхнего этажа. — А здесь живём мы, — говорит Рукия. Верхний этаж устроен иначе. В отличие от нижних уровней со строгими рядами одинаковых комнат, здесь ощущается больше простора. Левое и правое крылья расходятся от центрального коридора, но вместо одинаковых дверей по обе стороны пространства здесь крупнее, разделены на более обособленные жилые зоны. Рукия указывает на самую дальнюю комнату в левом крыле. — Это мои — капитанские апартаменты. Если понадоблюсь, я там.  Ичиго кивает. Она останавливается перед вторыми по величине дверями. — А это — твои.  Ичиго раздвигает их. Пространство больше, чем он ожидал. Не роскошное, но комфортное — две смежные комнаты, разделённые раздвижной перегородкой. В основной комнате — низкий стол, напольная подушка и полка вдоль стены для книг и личных вещей. Спальная зона проще: татами, футон, небольшой шкаф и подставка для занпакто. Одно окно выходит во внутренний двор. Рукия прислоняется к дверному косяку. — Остальная часть этажа разделена под разные нужды.  Ичиго оглядывается в сторону коридора. — Например? — Гостевые комнаты, — просто говорит она. Ичиго приподнимает бровь. — Гостевые комнаты? — Для визитёров-офицеров, на случай экстренного размещения и, иногда, для шинигами, которым нужно временное жильё между заданиями. Редко, но бывает.  Он медленно кивает. Логично. Рукия отталкивается от косяка. — В общем, завтра в шесть — на службу. Отдыхай.  Ичиго хмыкает в ответ. Она замирает на долю секунды, затем делает шаг назад. — Спокойной ночи, Ичиго.  Дверь сдвигается за ней. Тишина. Ичиго долго стоит, смотря на незнакомое пространство. Комната его, но он ещё этого не чувствует. Он выдыхает, потирая рукой лицо, открывает один из ящиков, где находит аккуратно сложенные ночные одеяния. Едва взглянув на них, он хватает один комплект и направляется в душевую. В казармах в этот час тихо, слабо освещённые коридоры пусты, пока он идёт к общим баням. Вода почти не проясняет ум. Он быстро моется, переодевается в халат и возвращается в свою комнату. На улице уже темно, когда он плюхается на футон. Он готовится к знакомому ощущению погружения в сон, капитуляции тела перед отдыхом. Проходит десять минут. Двадцать. Сон не приходит. Тело устало, но ум отказывается отключаться. Он смотрит в потолок, мысли ходят по кругу — лица Юдзу и Карин… как он больше не сможет их защищать, серьёзное выражение отца, провожающие его друзья. Тяжесть прощания, которого он не хотел. Всё кажется одновременно далёким и слишком близким. Когда проходит полчаса, Зангецу вздыхает у него в сознании. — «Хватит думать. Тебе нужно спать» — «Легко сказать» Пауза, затем лёгкое потягивание на грани сознания. — «Тебе просто нужно что-то привычное», — говорит Зангецу, и в его голосе слышится почти что веселье. И прежде чем Ичиго успевает возразить, мир вокруг растворяется, сдвиг реальности быстрый и плавный. К этому моменту Ичиго уже знает, что сопротивляться бесполезно. Одно мгновение он лежит без сна в своей слишком пустой комнате, гнёт прожитого дня давит на него, как нечто осязаемое. В следующее — он на стекле небоскрёба, бесконечные просторы его внутреннего мира простираются вокруг. Зангецу уже там, скрестив руки, с лёгкой усмешкой в уголках губ.  — С возвращением.  — Мог бы предупредить, — бормочет он. — Не-а, — усмешка Зангецу становится шире. — Стал бы сопротивляться и не спал бы до рассвета, упрямый идиот.  С этим не поспоришь. Вместо этого Ичиго хмурится. — Я в порядке.  — Конечно, — тянет Зангецу. — Потому-то ты и уставился в потолок в пустую.  Ичиго бросает на него сердитый взгляд, но без настоящего жара. В основном потому, что Зангецу прав. — Ты притащил меня сюда, — указывает он. — Тебе это было нужно. — Он сдвигается, кивая в сторону бесконечного городского пейзажа внизу. — Пошли.  Ичиго хмурится. — Куда? — Внутрь.  Зангецу присаживается у ближайшего стеклянного фасада, и, словно подчиняясь его воле, окно отщёлкивается с тихим щелчком, открываясь, как дверь. Он шагает вперёд, переступая порог без усилий — гравитация сдвигается вокруг, выравнивая его, едва он оказывается внутри. Ичиго следует за ним, не задумываясь, уже привыкший к таким перемещениям. Его ноги ступают на твёрдую поверхность, лёгкое напряжение в животе от сдвига быстро уходит. Внутри пространство — не совсем квартира, но достаточно похоже. Минималистичное, но уютное. Комната отдалённо напоминает его старую спальню, и это трогает что-то глубоко в груди. Зангецу снова наблюдает за ним, но теперь во взгляде что-то более мягкое. Ичиго медленно выдыхает, потирая затылок. — Необязательно было это делать.  — Ну и что? Кто-то же должен помешать тебе сойти с ума.  Ичиго закатывает глаза, но не спорит. Он плюхается на матрас, погружаясь в непривычный комфорт. Лучше, чем футон в казарме — мягче, теплее. Должно же помочь? Должно облегчить всё. Но когда он закрывает глаза, ум по-прежнему не умолкает. Несмотря на привычность, всё кажется неправильным. Слишком много пространства и недостаточно фонового шума. Это сводит его с ума. Тяжесть в груди давит глубже, беспокойная и неразрешённая. Он ворочается, стиснув зубы. Это глупо. Ночью у него бывало и хуже. И дни были тяжелее. Не должно иметь значения. И всё же. — Подвинься.  Ичиго резко открывает глаза, глядя на Зангецу. Дух вздыхает, и прежде чем Ичиго успевает полностью осознать происходящее, Зангецу небрежно взбирается на кровать. Его движения ни нерешительны, ни неловки. Он движется с той же уверенной лёгкостью, что и всегда, устраиваясь рядом с Ичиго, словно так и надо, заложив руки за голову. Ичиго уставился. Зангецу приподнимает бровь. — Что? Ичиго жестом показывает на него. — Что ты делаешь? — Собираюсь спать.   Ичиго продолжает смотреть, но чем дольше он это делает, тем труднее удержать протест, который вот-вот готов был сорваться. Зангецу выглядит… комфортно, будто для него это самое естественное дело в мире. Будто Ичиго даже не должен об этом спрашивать. — Ты же не ждёшь, что я буду спать на полу? — он оскаливается в своей обычной ухмылке. — Контрпродуктивно, тебе не кажется? Ичиго хмурится. — Я просто… какого чёрта? — Ты лучше спишь со мной, вот и всё, — говорит Зангецу. Ичиго открывает рот, готовый спорить, — но ничего не выходит. Потому что, ну… На самом деле, это не совсем в новинку. Так происходило уже какое-то время, даже до его смерти. Это тихое, невысказанное понимание между ними. Ночи, когда Зангецу материализовался в комнате Ичиго, будил его от кошмаров. Ичиго никогда не задавался вопросами. Никогда не думал, почему это помогает, просто знал, что помогает. И теперь, с Зангецу, лежащим рядом, так близко, что Ичиго чувствует его тепло… Он, наверное, прав. — Ладно, — бормочет он, поворачиваясь на бок. Едва он успевает ощутить сдвиг веса, как Зангецу двигается. Рука накрывает его талию, твёрдо, но без спешки, и тепло у его спины становится осязаемым, когда Зангецу притягивает его к себе. Ичиго замирает на полвдоха. Затем… Его тело предательски обмякает, он погружается в объятия, не думая. Плечи расслабляются. Сердцебиение выравнивается. Стыдно, как легко он тает от прикосновения, как быстро его тело решает, что всё в порядке, пока ум пытается догнать происходящее. Тишина между ними успокаивается. Тяжесть в груди Ичиго уже не кажется такой невыносимой. И, напротив, глаза становятся тяжелее. Его пальцы касаются руки Дзанкэцу, касание мимолётное, лёгкое, как перышко, — пока он, не думая, не накрывает её своей. Хватка не сильная — просто там. И если его большой палец невзначай проводит по костяшкам Дзанкэцу, прежде чем застыть, никто из них этого не признаёт. Потому что это ничего не значит. Потому что это не имеет значения. …Верно? Кровь на улицах. Густая, тёмная, скапливающаяся в трещинах, впитывающаяся в асфальт. Воздух воняет ею — гнилостной, неправильной. Каракура мертва. Ичиго шатается вперёд, сандалии скользят по чему-то мокрому. Крови. Затем он замечает то, что под ним. Тело. Нет. Желудок сжимается. Кэйго распластан на земле, глаза потухшие, рот искажён в немом крике. Глубокая рана рассекает грудь, алая кровь проступает сквозь порванную ткань. Ичиго смотрит, пульс гудит в ушах, ищет признаки дыхания, движения, чего угодно. Ничего. Мидзуиро. Чад. Тацуки. Все неподвижны. Все безмолвны. Мертвы. Воздух сдвигается. Рябь. Мерцание на краю зрения. Он резко поднимает голову. В пламени стоит фигура, силуэт на фоне разрушений. Белый плащ на плечах. Одна рука в перчатке покоится на гарде меча. Губы искривлены в жестокой улыбке. Айзен. — Как разочаровывающи, — размышляет он, оглядывая тела, словно они ничто. — Я ожидал от тебя большего.  Рэйацу Ичиго взмывает — тяжёлый, вязкий, неправильный. Он стискивает зубы, заставляет себя двинуться вперёд.  — Ты опоздал, Куросаки Ичиго, — раздаётся другой голос, холодный и пустой. Улькиорра. Эспада стоит рядом с Айзеном, безучастный. Он поднимает руку — что-то с грохотом обрушивается на мостовую. Ичиго перехватывает дыхание. Иноуэ. Неподвижная, застывшая. Алые прожилки крови в волосах, грудь жутко недвижима. Её глаза — широкие, пустые, стеклянные — смотрят сквозь него. Ичиго падает на колени. Руки замирают в воздухе, дрожа. Рот открывается, но звука нет. Нет. Нет, с ней всё было в порядке. Должно было быть в порядке. Ещё один сдвиг. Ещё одно мерцание. Не Айзен. Не Улькиорра. Кто-то другой. Высокая фигура в чёрном. Двойные зрачки горят красным, разделяясь на пары троек. Ичиго перехватывает дыхание. Нет.  — Ты проиграл. — Слова звучат как смертный приговор. Клинок из рэйси материализуется, потрескивая. Ичиго движется — слишком медленно. Юхах вонзает меч вниз. Прямо в грудь Исиды. Тот захлёбывается и безжизненно падает на землю. Затем его отец. Потом Карин. Потом Юдзу. Один за другим. Ичиго тянется к ним — хватает — но его пальцы проходят сквозь пустоту. Всё тело дрожит. Его рэйацу вспыхивает, дикий и яростный, но это бесполезно — бесполезно — потому что слишком поздно. Он всегда слишком поздно. Дым наполняет лёгкие. Кровь покрывает руки. Зрение темнеет по краям. Мир уплывает. Всё уплывает. Пока… Что-то дёргает его в самой глубине. — Проснись, Король! Знакомое рэйацу обрушивается на него, прорываясь сквозь трещины кошмара, разбивая иллюзию ударной волной давления. Удушающий жар огня и крови исчезает, сменяясь безошибочным присутствием его духа. Его глаза резко открываются. Дыхание прерывистое, хриплое, грудь вздымается и опадает слишком быстро. Звон в ушах заглушает всё остальное, кровь стучит так громко, что заглушает мысли. Он моргает, прогоняя слёзы. Мир вокруг неправильный. Не Каракура. Не залитый кровью асфальт. Не огонь и руины. И не внутренний мир — никаких небоскрёбов на боку, никакого зависшего неба. Он здесь. Общество Душ. Лейтенантские покои 13-го отряда. Под ним футон, мягкий свет лампы отбрасывает тени на стены, снаружи доносится отдалённый звук журчащей воды в саду. Зангецу с ним, материализованный. Присел рядом, наклонившись близко, его пальцы сжимают плечи Ичиго, заземляя. Реальный. — Ты проснулся, — бормочет Зангецу. Его голос низкий, ровный. Констатация, не вопрос. Ичиго чувствует себя почти обнажённым под внимательным взглядом Зангецу. Он пытается вдохнуть, но вдох слишком поверхностный. Грудь всё ещё сжата. Пальцы дёргаются, тянутся — хватают — и прежде, чем он осознаёт, у него в кулаке зажат воротник кимоно Зангецу. Он тянет. Зангецу позволяет. Ичиго прижимает лоб к груди духа, зажмурившись. Ткань мягкая под пальцами, но тело под ней тёплое и живое. Он не уверен, почему вцепился так сильно, только знает, что должен, будто, отпустив, он сразу провалится обратно в кошмар. Зангецу не отстраняется. Он сдвигается, устраиваясь поудобнее. Его рука обвивает спину Ичиго, большой палец проводит по позвоночнику. — Дыши, — бормочет дух. Ичиго пытается. Пальцы сжимаются крепче. Зангецу вздыхает через нос, его дыхание треплет волосы Ичиго. Хватка крепчает, ладонь распластывается на изгибе его спины. Он остаётся неподвижным долгий момент. Медленно напряжение покидает плечи Ичиго. Дыхание выравнивается. Хватка ослабевает. Но он всё ещё не отстраняется. Не может. Зангецу выдыхает, его голос становится тише. — кошмар?  Ичиго сглатывает, сосредотачиваясь на ровном подъёме и падении груди Зангецу под щекой, заземляясь в тепле, ритме, реальности этого. — Не важно.  Зангецу издаёт скептический звук, но — к счастью — не давит. Вместо этого он говорит: — Я пытался вытащить тебя, когда почувствовал, что начинается, но не смог достучаться. Ты был слишком глубоко.  — Спасибо, — бормочет Ичиго, голос слабый. — Который час? — Около половины пятого. — Зангецу замолкает на мгновение, затем: —Хочешь, утащу тебя обратно во внутренний мир? Ичиго выдыхает через нос. — Не стоит. Всё равно через полчаса вставать. — М-хм. Полагаю, тогда составлю тебе компанию до самого подъёма.  Что-то тёплое и хрупкое сжимается у Ичиго в груди. — Ужасно мило с твоей стороны, — выдыхает Ичиго. — А я-то думал, ты мудак.  — Я — человек многих талантов, — протягивает Зангецу. — Могу быть мудаком и не дать тебе потерять чертов рассудок, когда это нужно.  Это настолько в духе Зангецу, что Ичиго фыркает, не сдержавшись, уголки губ подрагивают вверх.  — …Повезло мне.  Зангецу поднимает руку, большой палец проводит по линии его челюсти, приподнимая лицо. Не грубо, не дразняще. Удивительно нежно. Будто он держит что-то хрупкое. — Вот он какой, — тихо бормочет дух. Затем, без всякого предупреждения…. Губы прижимаются к его. Тёплые. Неуверенные. Мозг Ичиго коротнуло. Стоп — что? Будто всё — мысли, тело, всё — на полном ходу врезается в бетонную стену и просто перестаёт работать. Зангецу — целует его?! Это не грубо, не требовательно — чёрт, это даже не совсем поцелуй. Просто прикосновение губ, мягкое и неуверенное, будто Зангецу сам не понимает, что делает. Его пальцы слегка сжимаются на щеке Ичиго, удерживая его, но тело напряжено, почти нерешительно, будто он чего-то ждёт. Ждёт, что Ичиго ответит. Или ударит. Или хоть как-то отреагирует. Но мозг Ичиго всё ещё завис. Его мысли — пустая, бесконечная пустота статики. Тело отказывается двигаться. Рот застыл где-то между «что за хрень» и «вот чёрт» и «я сплю?» Затем тело всё-таки двигается. Он наклоняется вперёд. Самую чуточку… Достаточно, чтобы губы разомкнулись… …чтобы ответить, откликнуться, на что-то.  Едва он начинает отвечать на поцелуй, сердце спотыкается — запинается. Тёплая волна накатывает в груди, вырывая дыхание из лёгких. Пальцы вцепляются в одежду Зангецу, жажда удержать, притянуть, прижать ближе.  И тут Зангецу резко отстраняется. Его пальцы исчезают с челюсти Ичиго, словно обжигающие. Всё тело цепенеет, глаза расширяются.  Губы Ичиго всё ещё пощипывают. Он чувствует, как лицо горит. Он смотрит, сердце колотится. Зангецу смотрит в ответ. На мгновение Ичиго чувствует это. Ужас, острый и тяжёлый, незнакомый — но это не так. Он чувствовал его и раньше, в те редкие моменты, когда задерживался слишком долго, позволял себе придвинуться слишком близко — всегда готовясь к тому, что Зангецу отстранится. И на этот раз он так и сделал. Чувство просачивается в него, ледяное и тошное. Оно проскальзывает в вены, сжимается в животе, и у него падает сердце… Нет. Это неправильно. Это не его чувство. Его дыхание срывается.  Это что, Зангецу? Мысль врезается в него, словно таран, выбивая воздух из лёгких. Пульс спотыкается, горло сжимается. И затем приходит другое осознание, острее, жесточе, впиваясь глубоко. О, чёрт. А Зангецу почувствовал его чувства? Руки дрожат. Сердце сжимается, хрупкое, будто вот-вот треснет прямо в груди. Поэтому Зангецу и оттолкнул его? Что-то внутри Ичиго ноет, обнажённое и уязвимое, сжимаясь в себе, пока по лицу Зангецу расползается ужас. — Чёрт, — выдыхает дух, голос едва слышен. Затем — прежде чем Ичиго успевает что-либо сказать.  Его нет. Присутствие, которое всегда было рядом, постоянное, незыблемое, его — гаснет, как свеча, и вместе с ним исчезает и то неприятное чувство. Ичиго моргает. Что — ? Он поднимает руку, прижимает пальцы к губам, ошеломлённый. Что, чёрт возьми, только что произошло? Ичиго смотрит на своё отражение в зеркале ванной, едва осознавая лицо, смотрящее на него в ответ. Глаза красные. Волосы всклокочены. Выражение лица — будто его только что переехала машина. Он чувствует себя ещё хуже. Он упирается руками в раковину, заставляя себя взять себя в руки. Не получается. Зангецу нет рядом. Его присутствие исчезло — вырвано прочь, словно дверь захлопнулась перед самым носом Ичиго. Это ощущение преследовало его лишь около года — с самой Войны. С момента перековки его Банкая. Но Ичиго успел привыкнуть. Не осознавал, насколько, пока не потерял. Тишина, оставшаяся взамен, заставляет всё тело чувствовать себя неустойчивым, будто он постоянно заваливается вперёд, но никогда не падает. — «Зангецу?» — его рэйацу инстинктивно устремляется внутрь. Ничего. Тошнотворное, скручивающее чувство в животе сжимается. — «Ладно, я понял. Ты в ярости. Но не — не отгораживайся от меня вот так» Снова тишина. Его челюсть сжимается от раздражения. Нужно взять себя в руки. Быстро. С тяжёлым вздохом, выдавливающим напряжение из тела, он плещет в лицо холодной водой, одевается и изо всех сил пытается загнать обратно поднимающуюся в животе панику. К тому времени, как он выходит на улицу, утренний воздух кажется холоднее, чем должен быть. Рукия уже ждёт, скрестив руки. Она оглядывает его с ног до головы и даже не пытается скрыть отвращение. — Ты выглядишь ужасно, — ровно говорит она. — О, спасибо, — бормочет Ичиго, потирая виски. — Ты вообще спал? Он издаёт неопределённый звук. Она хмурится, не впечатлённая. — Что ж, тебе стоит быстро проснуться. У тебя сегодня много дел.  Он не утруждает себя объяснением, что не спал уже давно — и так видно. Вместо этого он следует за ней, каждый шаг чувствуется будто на автопилоте. Тренировочные площадки 13-го отряда уже кипят жизнью, когда они прибывают. Группы несидячих синигами делают разминку, спарринги в самом разгаре, и свежий утренний воздух звенит от громкого лязга стали о сталь. Ичиго почти ничего не замечает. Рукия шагает вперёд. — Слушайте все. У нас новый лейтенант. Он идиот, но компетентный. Постарайтесь не усложнять ему работу.  По отряду прокатывается смех. — Представься, — говорит Рукия. — Вы и так знаете, кто я.  Кто-то фыркает. — Не ожидал, что будешь выглядеть полумёртвым в свой первый день.  Ичиго выдыхает. — Наверное, так и бывает, когда перед выходом на работу действительно умираешь.  Это вызывает настоящий смех. Чья-то рука хлопает его по плечу. — Добро пожаловать в отряд, Куросаки-фукутайчо.  Он фыркает: — Да-да, давайте просто работать.  Рукия тараторит имена, указывает на ключевых членов отряда, объясняет их роли. Ичиго кивает, когда нужно, пожимает руки, когда ожидается. Тренировка начинается вскоре после. Ичиго вливается в ритм отряда, наблюдает за их стойками, поправляет, где нужно, даёт советы, когда кто-то испытывает трудности. Всё проходит не так уж плохо. Ритм движений, лязг мечей, размеренный темп упражнений — всё это почти что нормально. Пока несидячий офицер не спотыкается, роняя меч, и Ичиго оборачивается, готовый бросить язвительное замечание Зангецу, — только чтобы понять, что сказать некому. Это мгновенно портит ему настроение. После тренировки его передают Сэнтаро для занятий по кидо. Что, честно говоря, проходит примерно так, как и ожидалось. Ичиго не знает о кидо ни черта. Никогда не было нужды, никогда не хотелось, чтобы была. Он здесь в основном, чтобы познакомиться с отрядом поближе — как и говорила Рукия, — но третий сидячий всё равно относится к его присутствию серьёзно, будто не в курсе. Отлично. Просто его удача. — У тебя ужасная форма, — говорит Сэнтаро после седьмой неудачной попытки выполнить базовое хадо. — Да? Скажи что-нибудь новенькое.  Сэнтаро потирает виски. — Не понимаю, как можно иметь столько рэйацу и всё ещё быть таким беспомощным в контроле. Попробуй ещё раз.  Ичиго стискивает зубы, но делает, как велено. У него не получается как следует, но попытка на этот раз не заканчивается взрывом, так что он считает это прогрессом, и Сэнтаро наконец отстаёт от него, переключая внимание на других членов отряда, испытывающих трудности с заклинанием. Затем следует ненавистная бумажная работа. Если тренировки казались вялыми, то бумажная работа — сущий кошмар. Стопки форм. Запросы. Отчёты. Бюрократическая ерунда, от которой плавится мозг. Совершенно бесполезно. Он подписывает то, что едва читает, продирается сквозь головную боль и борется с растущим желанием удариться лбом о стол. Зангецу сейчас бы над ним смеялся. Делал бы язвительные замечания у него в голове. Говорил бы, насколько глупо он выглядит, сидя за столом. Будто бы… Ичиго резко выдыхает и отбрасывает мысль. Он моргает и возвращается к бумагам перед ним. Его почерк выглядит ужасно, недорисованные иероглифы больше похожи на каракули, чем на слова. Он пытается снова. Заполняет ещё одну строку. Переходит к следующему отчёту. Три предложения спустя он понимает, что написал одну и ту же фразу дважды. — К чёрту всё это, — бормочет он себе под нос. Он проводит рукой по лицу, пытается сосредоточиться, но ум снова и снова уводит его прочь. Он думает — мог бы попробовать ещё раз. В последний. Закрыв глаза, он тянется. Давай же, Зангецу. Не бросай меня. Но ответа нет. Ни малейшего намёка, что дух его слышал. Ни единого признака его присутствия. Если бы он не знал лучше, Ичиго решил бы, что Зангецу исчез полностью. Он знает, что это не так. Его пальцы дёргаются на колене. Челюсть сжимается. Боже, как же это глупо. Это так чертовски глупо. Его мысли против воли возвращаются к прошлой ночи. К теплу. К пальцам Зангецу под его подбородком, приподнимающим его лицо. Взгляду в его глазах. Вот он какой. И затем — поцелуй. Лицо Ичиго пылает. Он с силой отбрасывает воспоминание, но оно задерживается, цепляясь за края мыслей, упорное и настойчивое. Не только поцелуй, но и то, что случилось после. Как всё тело Зангецу застыло, когда Ичиго начал отвечать. Как его лицо исказилось чем-то похожим на ужас. Как он оттолкнул Ичиго, будто тот был проблемой. Те неприятные эмоции, что Ичиго почувствовал от Зангецу на мгновение. Что это вообще было? Он стонет, вцепившись руками в волосы. Пальцы на мгновение сжимаются, прежде чем он заставляет их разжаться, опуская руки на колени. Всплывает Рукия. Он хмурится. Он не хочет говорить. В том-то и дело. Но — она шинигами. Даже если он не может сказать, что произошло — от одной мысли лицо горит, — она наверняка сталкивалась с тем, что её зампакто злился на неё по той или иной причине. Верно? Ему просто нужен ответ. Ичиго находит кабинет Рукии не раздумывая, ноги движутся на автомате. Дверь слегка приоткрыта, так что он заходит, не постучав. Рукия не одна. — Что ты здесь делаешь? — его голос звучит ровно, больше от усталости, чем от обвинения. Рэндзи, развалившись у стола Рукии со скрещёнными руками, приподнимает бровь. — Тоже рад тебя видеть. Умер — и сразу возомнил себя слишком хорошим для меня?» Ичиго вздыхает. В обычное время у него был бы ответ — что-то про то, что Рэндзи никогда и не был достаточно хорош для Ичиго, — но сейчас у него просто нет на это сил. — Просто не ожидал тебя здесь увидеть, — говорит он вместо этого. — Что, не могу навестить свою девушку?— ухмыляется Рэндзи, самоуверенный, как всегда. Ичиго моргает. О. Затем до него доходит. О. Его губы дёргаются в нечто (он надеется), похожее на улыбку. — Хм. Поздравляю, вас двоих.  Рэндзи фыркает. — И это всё? Никакого "давно пора"? — Ну, да, и этого тоже, — говорит Ичиго. Он действительно так думает, но слова кажутся неуместными во рту. Он рад за них — искренне — но напоминание о случившемся с Зангецу оставляет горький привкус в горле. Рукия, внимательно наблюдающая за ним, наклоняет голову. — Что случилось? Ичиго колеблется, затем просто выпаливает: — Что вы делаете, если дух вашего занпакто злится на вас? Тишина. Рукия хмурится. — Будь конкретнее.  — Да, — добавляет Рэндзи. — Они могут злиться по разным причинам.  Ичиго переминается с ноги на ногу, скрещивая руки на груди. — Я облажался. Зангецу зол на меня. Он не отвечает.  Рукия сужает глаза. — Поэтому ты весь день сам не свой? — Возможно.  — Ладно. — Она не реагирует сразу, просто изучает его, будто собирает что-то воедино. — Что значит, не отвечает? Ты не можешь использовать шикай? О чёрт. Это даже не приходило ему в голову. Желудок предательски переворачивается. Пальцы дёргаются. Во рту пересыхает. Что, если не сможет? Рукия, должно быть, видит панику в его глазах, потому что её выражение смягчается. — Что случилось? — мягко, осторожно подталкивает она, словно разговаривает с раненным зверем. Его лицо мгновенно заливается жаром. — Не важно. Я облажался.  Рукия смотрит на него без впечатления. — Если хочешь, чтобы мы помогли, нужно дать хоть какую-то информацию.  Ичиго сжимает челюсти. Не может. — Просто — вы не можете ответить на мой вопрос? Рукия выдыхает, потирая висок. — Ты сказал что-то глупое? — Хуже. Я сделал что-то глупое.  Она сужает глаза. — Ты уверен, что это твоя вина? — Да. Уверен.  — Тогда вам нужно разобраться, — говорит она твёрдым голосом. — Войди в дзиндзэн. Извинись перед ним. Поговори.  Ичиго морщится. Он бы лучше грязную сандалию проглотил. — Или разберитесь в бою, — предлагает Рэндзи, пожимая плечами. — Со мной всегда срабатывает.  — Я не могу этого сделать! — его голос звучит выше, более панически, чем он хотел, но ничего не может с собой поделать. — Он убьёт меня! Оба уставились на него. Рэндзи щурится. — Чувак, что вообще произошло между вами? — Ничего! Рэндзи фыркает. — Да? Ну, явно не "ничего", раз ты так взвинчен.  Ичиго выдыхает, потирая лицо рукой. — Ладно, возможно, не "ничего".  Рэндзи скрещивает руки. «И?» — Я просто… как, чёрт возьми, мне смотреть ему в глаза после этого? Его вспышка оставила после себя короткую тишину. Ичиго избегает ошеломлённых лиц Рукии и Рэндзи, находя деревянный пол в данный момент куда более интересным. Рукия первая приходит в себя, и когда она говорит, её тон прорезает его спираль мыслей. — И что же ты за шинигами, если не можешь даже встретиться лицом к лицу со своим собственным занпакто? И чёрт, она права. Его горло сжимается. Руки сжимаются в кулаки по бокам. Глаза горят, но он отказывается это показывать. Пропасть в животе разверзается всё шире и шире, и он изо всех сил пытается не провалиться в неё полностью. — …Да. Ладно. Придётся.  Рукия кивает, удовлетворённая. —Хорошо. Бери сегодня выходной — в таком состоянии ты мне бесполезен. Разберись с этим.  — Да, знаю.  Когда он поворачивается к двери, Рэндзи провожает его взглядом, всё так же скрестив руки. — У тебя вид, будто идешь на казнь.  Ичиго издаёт безрадостный смешок. — Может, так оно и есть.  Он с трудом сглатывает и заставляет себя снова двинуться. Ноги кажутся свинцовыми, но стояние на месте ничего не изменит. Хватит тянуть. — Ну, думаю, увидимся позже, если выживу, — бормочет он вместо прощания. — Ичиго, — зовёт Рукия. Он останавливается у двери, но не оборачивается. — Удачи.  — Спасибо , — говорит он. — Она мне понадобится. И затем он уходит, с ужасом ожидая каждый шаг к своим покоям. Пора покончить с этим. Ичиго сидит в своей комнате, скрестив ноги, и обнажает меч. Знакомый вес ложится на ладонь. Пальцы сжимаются на рукояти, большой палец проводит по краю гарды. Лезвие покоится у него на коленях, прохладное и недвижимое. Грудь сжимается. — Прости, Заегецу, — бормочет он, голос хриплый, едва слышный. — Знаю, ты не хочешь меня видеть, но я не могу позволить тебе злиться на меня всю вечность.  Ни ответа. Ни проблеска тепла на краю сознания. Только тишина. Он закрывает глаза и позволяет себе погрузиться в знакомое место. Мир переворачивается. Когда он открывает глаза, небо бесконечно синее, простирающееся во всех направлениях. Ветер ревёт в ушах, знакомый. И там, у края небоскрёба, сидит Зангецу. Поза духа расслаблена, обманчиво небрежна — одно колено поднято, рука лежит на нём, другой рукой он держит рукоять своего собственного меча, обнажённого, лезвие направлено вниз. Ичиго делает шаг вперёд, уже готовый окликнуть его — затем останавливается. Он всё ещё не чувствует его. Ни его присутствия, ничего другого, что могло бы просочиться. Даже проблеска. Это хуже, чем отсутствие слов — слишком напоминает ему время До — когда он сражался против Зангецу, когда не доверял ему, не слушал. Только теперь это Зангецу отталкивает его. Будто Ичиго для него не существует. И Ичиго не знает, что, чёрт возьми, с этим делать. Его хватка на мече крепчает. Поговорить или подраться, да? Он знает, что выберет. С дрожащим дыханием он извлекает свой клинок. Сталь поёт, покидая ножны, разрезая тишину. Ичиго использует сюмпо, атакуя Зангецу, лезвие занося широко. За долю секунды дух поднимается на ноги. Ичиго едва успевает заметить движение, прежде чем Зангецу с лёгкостью блокирует его удар, его собственный клинок выставлен под правильным углом, чтобы поймать атаку. Искры вспыхивают, когда сталь скрежещет о сталь. — Снова заточаешь меня? Ичиго стискивает зубы. — Нет! Я пришёл сюда, чтобы выяснить отношения в бою! Выражение Зангецу не меняется, но его хватка на мече сдвигается, когда он выпускает свою собственную атаку. — А какая разница? Ичиго отпрыгивает в сторону, прежде чем отступить и замахнуться снова. Зангецу едва двигается, уклоняясь, словно это пустяк. Грациозно. Эффективно. — Я думал, если мы скрестим клинки, я пойму, как это исправить. — Он рубит сверху снова, но Зангецу исчезает из досягаемости, появляясь позади него. Ичиго разворачивается, едва успевая парировать следующий удар. — Но я не чувствую ничего от твоего клинка! — слова вырываются из него, сырые и ноющие. Отчаянные. Его следующий удар безрассуден, больше эмоций, чем точности, и Зангецу отбивает его, словно пушинку. — Да, гений, — язвительно огрызается дух. — И не без причины.  Слова обрушиваются, как удар в живот. Зангецу явно не собирается с этим мириться. Будто не важно, что Ичиго пытается наладить отношения между ними. Будто он уже решил, что Ичиго — безнадёжный случай, совершенно неспособный держать свои чертовы глупые чувства под контролем. — Ты думаешь, я этого не знаю?! — его голос хриплый, трескается на краях. Пальцы дёргаются там, где сжимают рукоять. Ему нужно сохранять контроль, нужно держать себя в руках, потому что — боги, если он расплачется перед Зангецу… — Я понял, ладно? Но нам всё ещё нужно работать вместе! — он выдавливает сквозь зубы. — Как шинигами и занпакто, по крайней мере! Зангецу фыркает, и в его голосе слышится что-то острое и насмешливое, когда он говорит. — Ооо, — тянет он, наклоняя голову, золотые глаза сверкают, как у хищника, играющего с добычей. — Боишься, что твой дефектный меч сделает тебя слабым? Ичиго вздрагивает. — Что? Зангецу видит это — Ичиго знает, что видит, — но дух не останавливается. — Не бойся, — продолжает Зангецу, его голос становится холоднее. — Я всё ещё буду делать свою чертову работу. Ладно?! Так что иди. Продолжай свой весёлый путь.   Дыхание Ичиго замирает. Руки дрожат — не от истощения, а от самого веса этого, всего этого, от чего-то, для чего у него нет слов. Его меч опускается. Зангецу наблюдает за ним, теперь молча. Всё ещё ждёт. Бой окончен. Физический, по крайней мере. — Я здесь, потому что звал тебя весь день, а ты не отвечал! — он сходил с ума из-за этого. Интересно, считает ли Зангецу его жалким. Дух только фыркает: — Ничего не слышал, так что не притворяйся, что хотел, чтобы я ответил.  Ичиго смотрит на него, ошеломлённый. — Я хотел! Хочу! — Херня! Это катастрофа. Ичиго не может позволить этому катиться дальше — нужно вернуть их на рельсы. Он не осознаёт, что делает шаг ближе, пока не замечает, как слегка напрягаются плечи Зангецу. Чёрт. — Я понимаю, почему ты зол на меня, — говорит он теперь медленнее, отчаянно предлагая оливковую ветвь. — Но просто — давай переступим через это. Пожалуйста.  Тишина. Затем… — С чего бы это мне злиться на тебя? Что? Его живот скручивает. Сердце колотится слишком быстро. Рот открывается, затем закрывается, затем снова открывается. — Не заставляй меня это говорить.  — Нет. Просвети меня.  Ичиго заставляет себя смотреть ему в глаза. Он сглатывает, горло сухое, лицо горит. — Ты знаешь.  Зангецу не двигается ни на йоту. Просто смотрит. Ичиго клянётся, что его сердце пытается вырваться из груди. — Поцелуй.  Зангецу смотрит. Моргает. — Чего? — На его лице нет узнавания — только чистое, широко раскрытое недоумение. — Это же я тебя поцеловал, болван! У Ичиго ёкает сердце. Он не знает, какой реакции ожидал, но — не такой. — Да, — бормочет Ичиго, проводив рукой по волосам, пульс стучит в ушах. — Но это я … — Он колеблется. Он чувствует, как слова подступают, чувствует себя на краю того, чтобы сказать что-то, чего никогда не сможет забрать назад. О, к чёрту. Просто сделай это — будет как сорвать пластырь. — Это я привнёс в это все эти чувства.  Зангецу замирает. Ичиго не может смотреть на него теперь. Его взгляд опускается, руки сжимаются в кулаки. Стыд клубится в животе, горячий и невыносимый. — Ты почувствовал это и…оттолкнул меня.  Он никогда не чувствовал большего стыда, чем в этот момент, признаваясь своему мечу, что влюблён в него. Ичиго сжимает челюсти, заставляя себя проглотить тошноту, грозящую подняться. Зангецу не принимает этого. — Какие ещё чувства?! Ты про этот постоянный поток "что за хрень" у тебя в голове? Тебе правда стоит разнообразить свой словарный запас, — насмехается он над Ичиго. Его голос защищается, обвиняет, но в нём также слышится недоумение — настоящее недоумение, не то притворное, к которому привык Ичиго, когда дух хочет его подразнить. Ичиго отшатывается, полностью сбитый с толку. Зангецу больше ничего от него не почувствовал? Значит, это … — Тогда почему ты отгородился от меня? — выпаливает он, потому что это единственное, за что можно зацепиться сейчас, единственное, что мешает ему развернуться и уйти прямиком из внутреннего мира, чтобы никогда больше с этим не сталкиваться. Зангецу выдыхает. Это усталый, усталый звук. — Разве не очевидно? — Нет. Просвети меня.  Зангецу смотрит на него долгий момент. Затем вздыхает, запрокидывая голову к тёмному, клубящемуся небу. — Я не думал, что ты захочешь возиться с дефектным мечом». — Дефектный, — повторяет он. — Ты всё время повторяешь это слово.  — Как же иначе? — челюсть Зангецу напрягается. Пальцы сжимаются по бокам. — Я дух занпакто, Король.  Король. Ичиго отмечает, отстранённо, что это первый раз, когда Зангецу называет его так с момента своего появления здесь. Зангецу продолжает, словно выдавливает слова, прежде чем передумать. — Я должен быть твоим оружием. Давать тебе силу. Защищать, когда ты не можешь защитить себя сам.  — Ну, у тебя это отлично получается, так что я не вижу проблемы.  Дзанкэцу тихо, безрадостно смеётся. — Конечно. Я даю тебе силу. Я защищаю тебя. — Его выражение становится жёстче, но голос не совсем ему соответствует. — Но я не должен быть таким эгоистичным.  Ичиго хмурится, слегка наклоняя голову. Эгоистичный? Это не то слово, которое он когда-либо использовал бы для Зангецу. Если что, дух провёл годы, бросаясь перед Ичиго — сражаясь за него, истекая кровью за него — если это не самоотверженная преданность, то Ичиго не знает, что это. Он открывает рот, чтобы сказать это, но затем Зангецу с трудом сглатывает, будто собирается с силами. Его глаза поднимаются к Ичиго — поверженные. И когда он говорит, его голос слишком тихий, слишком обнажённый.  — Я не должен хотеть тебя так, как я хочу.  Ичиго смотрит на него. Горло пересохло. Это не только он. Он делает шаг вперёд. Зангецу не двигается. Ичиго протягивает руку. Зангецу позволяет ему. Его пальцы обвиваются вокруг запястья духа. Дыхание Зангецу срывается на полсекунды. Его пульс бьётся под хваткой Ичиго. — Зангецу. — Голос Ичиго теперь мягче. Увереннее. Он поднимает взгляд, встречает те великолепные золотые глаза. — Впусти меня. Пожалуйста.  Тишина. Проходит один удар сердца. Затем другой. И затем, нерешительно — словно щёлкнул замок — Ичиго чувствует это. Связь раскрывается, медленная и осторожная, как мышца, растягивающаяся после того, как слишком долго была сжата. Сначала она неуверенная, почти настороженная, и на мгновение Ичиго думает, не отгородится ли Зангецу снова. Но затем связь распахивается. Зангецу снова здесь — полностью, неоспоримо здесь — его присутствие обрушивается на осознание Ичиго, словно прилив, поглощающий его целиком. Оно заполняет каждое пустое пространство, каждую ноющую пустоту, которую он пытался игнорировать весь день. Ичиго не колеблется. Он знает, что это должно быть возможным — кое-что просочилось случайно, когда Зангецу поцеловал его. Но ему нужно поделиться всем этим и развеять любые сомнения между ними. Он не уверен, насколько хорошо это сработает — они намеренно делились мыслями только через связь, но он должен попытаться. Он пробивается сквозь, вкладывая в Зангецу всё — свои чувства. Разочарование, боль, отчаяние от тоски по нему. Облегчение от того, что снова чувствует его. Голую, незыблемую правду: что бы ни случилось, как бы сильно это его ни разрушило, он никогда не хотел, чтобы Зангецу исчезал. Ичиго видит момент, когда это достигает цели — глаза Зангецу расширяются, дыхание срывается, всё тело напрягается, будто он этого не ожидал. Его пальцы дёргаются под хваткой Ичиго. Связь гудит, вибрируя глубоко в ядре Ичиго, и внезапно его собственные чувства возвращаются к нему — но не просто отражённые. Усиленные. Это иначе. Потому что это не только он. Это и Зангецу тоже. Желающий его. Любящий его. Так же, как и Ичиго. Это разрушает его. Ичиго содрогается, его тело замирает. Колени почти подкашиваются от тяжести этого. Грудь вздымается, пульс колотится в горле. Его мысли в беспорядке, спутанные и кружащиеся, но одна вещь пробивается сквозь хаос с неоспоримой ясностью — — Мы оба такие долбаные идиоты.  И затем он движется. Не думая, не колеблясь — просто действуя по чистой интуиции. Его хватка на запястье Зангецу крепчает, когда он бросается вперёд. Затем он хватает духа за воротник и притягивает вниз, сталкивая их рты — нескоординированно, затаив дыхание, совершенно неопытно, но это не важно. Зангецу тает в его объятиях. Это не изящно и не легко. Их носы сталкиваются, стойка Ичиго неустойчива, и Зангецу приходится хватать его за талию, чтобы они не потеряли равновесие, — но ничего из этого не важно. Потому что в тот момент, когда дух притягивает его ближе, Ичиго полностью перестаёт думать. Поцелуй неряшлив, нескоординирован, отчаянный настолько, что заставляет сердце Ичиго колотиться о рёбра. Зангецу держит его крепко, будто ему нужно держаться, будто он так же захвачен этим, как и Ичиго. Его губы твёрже, чем ожидал Ичиго, раздвигаются в ответ, отчего что-то горячее сжимается в животе Ичиго. Дрожь пробегает по нему, когда он наклоняется, наклоняя голову, чтобы их губы лучше совпали. Зангецу на вкус как статика, как воздух перед бурей, как сила, удерживаемая прямо под поверхностью. Это головокружительно. Но затем, медленно, Зангецу отстраняется. Недалеко, достаточно, чтобы их губы разомкнулись, дыхание всё ещё смешивается между ними. Его лоб покоится на лбу Ичиго, хватка всё ещё крепка, будто он ещё не убедил себя отпустить. Сначала Ичиго не открывает глаза. Он просто дышит, пытаясь успокоить сердце, колотящееся в груди. — Больше не отгораживайся от меня вот так.  — Как пожелаешь, мой Король. — Пауза. Он снова наклоняется, и на этот раз Зангецу встречает его на полпути. Позже они сидят на краю небоскрёба, плечом к плечу, свесив ноги. Связь между ними всё ещё открыта, но общие чувства кажутся менее подавляющими, менее бурными, теперь, когда они устроились. И какое-то время он просто сидит в этом. Тяжесть духа рядом с ним. Лёгкая тишина между ними. Затем, потому что это они, и Ичиго никогда не был тем, кто оставляет вещи в покое, он выдыхает и говорит: — Так… что это значит для нас? Зангецу даже не поднимает взгляда. —Что значит, что? Ичиго хмурится, толкая его локтем. — Не прикидывайся дураком.  Зангецу фыркает, но без злости. — Ты ведёшь себя так, будто это какое-то великое откровение.  — Разве нет? — Не совсем.  — Что? Зангецу наконец поворачивается к нему, золотые глаза ловят свет. — Я давно от тебя без ума, — говорит он, словно это самая простая вещь на свете. — Просто потребовалось время, чтобы осознать это.  Ичиго открывает рот, затем закрывает. Его мысли возвращаются к далёкому воспоминанию — последствиям Войны. Тогда он не заметил сдвига, но теперь, с высоты прошедшего времени… — …Да, — бормочет Ичиго, потирая затылок. — То же самое. — И тот факт, что он может вспомнить момент, когда это начало меняться, говорит о нём многое. А какой был момент у Зангецу? — задаётся он вопросом. Усмешка Зангецу медленная, понимающая. — Давно пора.  Ичиго хмурится, толкая его в плечо. — О, заткнись. Ты запаниковал и сбежал, мудак.  Зангецу ухмыляется, совершенно нераскаянный. — Временный провал в суждениях.  — Провал? — Ичиго смотрит на него без впечатления. — Ты избегал меня целый день.  Зангецу машет рукой. — Мне нужно было подумать.  Ичиго смотрит на него. — Ты никогда не думаешь.  — Может, тебе стоит попробовать. Ты всё ещё слишком много думаешь.  — Я не … — начинает Ичиго, затем хмурится. — …Ладно, может, чуть-чуть.  Зангецу приподнимает бровь. — Просто — я никогда не слышал, чтобы шинигами были со своим духом занпакто.  Зангецу наклоняет голову, размышляя. — Да? Бьюсь об заклад, Общество Душ обделалось бы, узнав, — говорит он, ухмыляясь, словно мысль действительно его радует. Ичиго вздыхает. — Не в этом дело.  — Тогда в чём? Ичиго жестикулирует, раздражение кипит под неуверенностью. — Я не знаю — я даже не знаю, как всё это должно работать. Я имею в виду, даже если отбросить то, что Общество Душ может совать нос в наши отношения, у меня просто нет опыта в такого рода вещах.  Зангецу фыркает. — А ты думаешь, у меня есть? Откуда бы у меня взялся опыт отношений? — он приподнимает бровь, ухмыляясь. — Я застрял в твоей душе или материализуюсь с тобой каждую секунду.  Ичиго хмурится, щёки краснеют. — Ладно, я понимаю, но… Зангецу толкает его плечом. — Ты хочешь, чтобы это сработало? — Конечно, хочу! Зангецу наблюдает за ним долгий момент, затем ухмыляется. — Вот и всё. Это всё, что нам нужно. Остальное разберём по ходу дела.  Чёрт. Он прав. Он толкает Зангецу в плечо, а тот просто смеётся. Дух обнимает его, и Ичиго прижимается к его прикосновению. На следующий день Ичиго склонился над своим столом, хмуро глядя на стопку бумаг, когда в его кабинет входит Рукия. Она даже не постучала. — Ну и? — говорит она, скрестив руки, смотря на него суженными глазами. Ичиго моргает, глядя на неё, кисть замирает в его хватке. — Ну и… что? Рукия резко выдыхает. — Ты поговорил со своим мечом? Теперь можешь использовать шикай? — А. Это. — Он машет рукой, уже глядя обратно на отчёт, который притворяется, что читает. — Да, теперь всё в порядке.  Рукия моргает, не впечатлённая. — Вот так просто? — Ага.  — Исправил то, в чём облажался? — О да. Оказалось, это просто недоразумение.  Она смотрит на него долгий момент, затем разводит руками. — Недоразумение?! Ты серьёзно? Ичиго, у тебя из-за этого была настоящая истерика! — «Истерика?» — с интересом бормочет Зангецу из глубин его разума. Ичиго морщится. Он потирает затылок, слегка ёрзая в кресле. — Да, я… возможно, среагировал слишком остро. — Он добавляет через связь: — «Думал, ты ненавидишь меня» — «Идиот» Тем временем Рукия издаёт долгий страдальческий вздох. — Невероятно. И что же это было за недоразумение? — Не важно. Теперь всё хорошо. Отлично, даже.  Рукия сужает глаза, но в конечном итоге качает головой. — Ладно. —Поворачиваясь, чтобы уйти, он клянётся, что слышит, как она бормочет себе под нос: — Зачем я вообще с этим дураком возилась? — «Знаешь, я каждый день задаю себе этот вопрос», — размышляет Зангецу, слишком довольный собой. — Потому что ты меня любииишь, — парирует Ичиго, самодовольный. — «Ложь и клевета» Он тихо смеётся. — «Посмотрим» Зангецу фыркает, но Ичиго знает, что сколько бы он ни ворчал и ни жаловался, он всегда поднимется на вызов. Что нормально. Ичиго тоже.

***

Старик наблюдает. Зангецу — дух пустого — сидит на вершине стеклянного небоскрёба, скрестив ноги, покачиваясь вперёд-назад с лёгким, рассеянным ритмом. Руки лежат на коленях, пальцы лениво постукивают по ткани сикакусё, золотые глаза светятся весельем. Усмешка, искривляющая его губы, острая, развлечённая. — Ага, — тянет он, голос разносится по горизонту. — Или — и просто выслушай меня — ты мог бы просто убить его.  Пауза. Он, должно быть, разговаривает с Ичиго. Его усмешка расширяется. — Да-да, знаю, это не решение. Но подумай, Король. Разве не было бы смешно? Ещё пауза. Лёгкое фырканье. — Тьфу. Ладно, ладно, не настоящее убийство. С тобой не весело. — Его вес слегка наклоняется вперёд, прежде чем вернуться обратно. — Всё равно, возможно, если бы ты треснул его, он наконец заткнулся бы насчёт твоей дерьмовой стойки.  Затем ухмылка, ленивая и понимающая. — О, не злись. Ты же знаешь, что сам об этом думал.  Старику не нужно слышать слова Ичиго, чтобы представить его реакцию — дёргающаяся бровь, плечи напряжены от раздражения, уже жалея, что выговорился этой конкретной аудитории. Это предсказуемый цикл, но Ичиго, кажется, никогда не учится, что Зангецу — последний человек, к кому стоит обращаться с жалобами, если хочешь настоящего сочувствия. Пустой задумчиво гудит, постукивая пальцем по колену. — Ладно, ладно. Никаких ударов. Но я говорю, что если бы ты просто случайно выпустил одно из этих дерьмовых заклинаний кидо в его сторону — упс. Трагическая случайность.  Он слушает мгновение, затем запрокидывает голову со смехом, полным и неудержимым. — Да, знаю, что ты ничего не сделаешь. — Он снова наклоняется вперёд, подпирая подбородок рукой. — Но ты всё равно спросил моё мнение.  Старик наблюдает, как разворачивается разговор, позволяя ветру нести неуслышанные жалобы Ичиго сквозь трещины их общего мира. — Что ж, наслаждайся следующим уроком кидо, тогда.  Старик принимает это как свой сигнал. —Итак, — говорит он, тон всё такой же ровный, — я так понимаю, ваше воссоединение с Ичиго прошло хорошо? — Его голос спокоен, размерен, будто он уже знает ответ. Что, конечно, так и есть. Зангецу фыркает, пожимая плечами, словно вопрос — досадная помеха.  — Да, да. — Он машет рукой, пренебрежительно. — Можешь посамоутверждаться.  Старик не самоутверждается — хотя имел бы полное право. Зангецу предстал перед ним вчера утром, расстроенный и запаниковавший — убеждённый, что безвозвратно разрушил связь между ним и его носителем. Старик знает, что произошло там, в реальном мире. Как бы иначе, когда он чувствовал, как сдвигается весь внутренний мир, когда это случилось? Он также знает их достаточно хорошо, чтобы распознать их горячую склонность делать поспешные выводы. — Я говорил тебе, что он не оттолкнёт тебя.  На мгновение нет ответа. Взгляд Зангецу мерцает, останавливаясь где-то вдалеке, словно он пытается увидеть сквозь собственные мысли. Его пальцы один раз отбивают ритм по колену. — Да. — Слово звучит тише на этот раз, неуверенно. — Мне стоило знать лучше, чем сомневаться в нём.  Старик позволяет тишине устояться. Ему не нужно торопиться — он знает, как работает ум пустого, знает, как путаются его мысли, когда он вынужден сталкиваться с чем-то, что не готов назвать. Как и ожидалось, после долгой паузы Зангецу снова говорит. — Ты не против нас? — он сохраняет голос ровным, но напряжение присутствует. — Что мы вместе вот так? Старик изучает его. Он не удивлён вопросом — только тем, что потребовалось так много времени, чтобы произнести его вслух. Он выдыхает. — Счастье Ичиго всегда было моим приоритетом. — Он ждёт, наблюдая, как глаза Зангецу поворачиваются к нему при этих словах. — И твоё тоже.  — Ооо, мило, — тянет Дзанкэцу с озорной улыбкой. — Это почти сентиментально.  Старик не удостаивает это ответом. Пустой наклоняет голову. — Ты не будешь чувствовать себя обделённым? — дразнит он. Старик закатывает глаза. — Как я мог? — его тон сух, как ветер, проносящийся мимо них. — Присматривать за вами двоими всегда было моей ответственностью. А теперь вы сделали это ещё сложнее. — Пауза. — Не то чтобы я должен был удивляться.  — Ты говоришь это так, будто тебе не нравится расхлёбывать за нами.  Старик качает головой, уже отворачиваясь. Разговор исчерпал себя. Но затем.  — Эй, Старик? Он останавливается. Поворачивается обратно, встречая взгляд духа. — Спасибо.  Старик смотрит на него долгий момент, едва кивая головой в знак признания. — Конечно.  И с этим он растворяется в тенях, оставляя Зангецу под ярко-синим небом.